Как гардемарин Кошкин провел коменданта Святой Мавры

…облако темное вдруг обложило
Море и землю, и тяжкая с грозного неба сошла ночь.

_{Гомер, «Одиссея» (пер. В. А. Жуковского)}

I

— Господа, да зачем вам такая трата времени? — ласковым тоном произнес комендант Миоле, картинно поигрывая саблей. — Я же вам сказал еще вчера: у нас тут вдосталь всего для длительной обороны. Поверьте, никакой нужды в переговорах я не вижу.

— Вы бы все-таки подумали, господин комендант, — грассируя, ответил мичман Эвфимиадис на идеальном французском. — Ведь когда начнется штурм, никаких переговоров мы вести больше не станем.

Миоле сделал презрительный жест:

— Вижу, вам совсем не жаль тратить свое и мое время. Ну что ж, мне не трудно повториться: сдачи не будет!

Этот разговор происходил на обширном дворе перед комендантским домом — Миоле даже не удосужился предложить парламентерам войти, дабы укрыться от зноя. Из окна на втором этаже недобро выглянула полная женщина — огромная грудь навыкат, красные щеки и папильотки в волосах.

Эвфимиадис, однако, не уступал. Набрав в грудь воздуху, он произнес целую небольшую речь:

— Вы, без сомнения, знаете, какая судьба постигла французские гарнизоны на Цериго* и Занте*. Они не сложили оружие без боя. Нет, они сопротивлялись, как и подобает честным солдатам — и только осознав безнадежность своего положения, согласились опустить флаг. Они спасли свои жизни во благо Франции. Российское воинство человечно… Вы тоже сопротивлялись уже вполне достаточно; никто не посмеет обвинить вас в трусости. Надеяться вам не на что. Да, пока здесь находится лишь относительно небольшой отряд, но к нам на помощь уже двигается вся эскадра адмирала Ушакова и наши турецкие союзники. Взываю к вам во имя человеколюбия…

Речь, эта, однако, не произвела ни малейшего эффекта.

— Вам стоит вернуться к своим, господа, — отрезал комендант. Так и передайте тому, кто вас отправил сюда: капитуляции не ждите. Честь имею.

Больше говорить стало не о чем.

– Что ж, увидим, — сказал раздосадованный Эвфимиадис. — Идем отсюда, Кошкин. Возвращаемся к Дмитрию Николаевичу.

Сопровождаемые злыми и настороженными взглядами французских солдат, они молча вышли из старой венецианской крепости. Только тут Эвфимиадис позволил себе вновь открыть рот, дав волю негодованию.

— Ну и нахал же он, право слово! Сей якобинец, видно, совсем не понял, что мы не в гости к нему приехали, а заявились воевать с ними всерьез. А ты, кстати, даму в окне приметил? Кто ж она такая, любопытно? Не иначе, та самая жена коменданта, про которую нам здешние столько нарассказывали. Не жалуют ее… Дескать, шляется по лавкам — и все, что понравится, тут же сгребает, ни копейки не заплатив!

— Понятия не имею, — пожал плечами гардемарин Кошкин. — И знать не хочу, будь она женой хоть самого Буонопартия.

В этот момент прямо за их спинами грянул выстрел: он раздался, словно небесный гром. Пуля, свистнув над головой мичмана, сшибла с нее треуголку. Оба вздрогнули и обернулись. Со стены им грозил француз с дымящимся ружьем. Супостат картинно провел ребром ладони по горлу: пока, дескать, я вас только пугнул, а в следующий раз живыми уже не отпущу.

— Острастку хочет навести, ирод, — констатировал Эвфимиадис, поднимая простреленную треуголку.

Мичман вытер вспотевший лоб и водворил пострадавшую шляпу на прежнее место. Солнце стояло высоко, октябрьское небо было чистым и глубоким. Ветерок, тянувший с моря, не приносил прохлады — только солоноватый запах водорослей и мокрого песка. Под ногами хрустела жухлая трава, усеянная мелкими камешками.

Вскоре они уже были в русском лагере, разбитом в пятистах саженях от крепостных стен. Лагерь напоминал муравейник: кто-то чистил ружья, кто-то тащил к позициям ядра, кто-то, сидя у костров, молча жевал сухари. У батареи суетились артиллеристы, проверяя прицелы. На небольшом холмике стоял, бесстрашно озирая крепость в подзорную трубу, Дмитрий Николаевич Сенявин. Увидев возвращающихся парламентеров, он бросил:

— Ну?
— Отказался, господин капитан первого ранга, — ответил Эвфимиадис, отдав честь. — Просил передать, чтоб капитуляции не ждали.

Сенявин грустно усмехнулся.

— Так и знал. Гордый он, петух галльский. Что ж, тем хуже для него. Хотя, быть может, это не просто упрямство. Не зря же ходят слухи, что Миоле вступил в сношения с этим проклятым Али-пашою… Не знаю, о чем они успели сговориться, но ничего доброго это нам не сулит! Стало быть, крепость надлежит брать безотлагательно! Вы, надеюсь, разглядели что-то полезное?
— Стены в двух местах дают трещины, — сказал Эвфимиадис. — Видать, совсем старые, венецианской кладки. Ежели бить по одному месту долго, они рухнут.

Сенявин усмехнулся шире.

— Мы возобновим обстрел завтра утром. Только надобно успеть выставить вокруг крепости еще несколько батарей. Вы мне покажите, где именно видели трещины.

Темная ночь выдалась многотрудной. Матросы и морские гренадеры, негромко ругаясь сквозь зубы, тащили к выбранным позициям тяжелые пушки, порох и ядра. Неоценимую помощь в этом оказали ослы, предоставленные местным старейшиной Анджело Орио. Кошкин встал у одной из батарей и вглядывался в силуэт крепости. Рядом кто-то надрывно закашлялся.

— Тише, — шепнул пожилой канонир. — Француз не зря дозорных ставит. Услышат — начнут палить, и мы без пушек останемся.

С моря тянуло сырым холодом, пробиравшимся под мундиры. От земли поднимался липкий туман, в котором таяли звуки и очертания. К рассвету все орудия заняли отведенные им места и смотрели на вражеские стены и бастион. Когда солнце достаточно поднялось, осветив стены, Сенявин скомандовал стрелять. Грянул залп. Ядра ударили в стены, выбивая снопы камней и пыли.

Французы ответили немедленно — с бастионов заговорили их пушки. Воздух наполнился свистом и грохотом. Вася, пригнувшись за камнем, смотрел, как артиллеристы подносили заряды к своему орудию. Двое, сраженные французским ядром, упали, но на их место встали другие. Вася вцепился пальцами в землю, чувствуя, как сердце колотится уже чуть ли не в горле. Это оказалась совсем не та куртуазная война, о которой он читал в книгах. Теперь-то все было по-настоящему….

II

После того как в сентябре 1798 года эскадра вице-адмирала Ушакова покинула Стамбул, плавание ее до Ионических островов, состоявшееся в течение двух недель, прошло совершенно благополучно. 28-го Ушаков подошел к острову Цериго и высадил десант. Французы, укрывшиеся в местной крепости, сопротивлялись упорно, но не очень долго, вскоре вывесив белые флаги. Их отпустили под честное слово.

Местное население, по преимуществу греки, измученное бесчинствами оккупантов, встретило русских очень приветливо. Федор Федорович еще усилил эти благожелательные чувства: он отдал Цериго под власть местного самоуправления, составленного из лучших людей острова.

13 октября Ушаков перешел со своей эскадрой к острову Занте — и здесь повторилась та же история. Французский гарнизон, засевший в крепости на крутой горе, некоторое время сопротивлялся. Комендант Люкас заявил русскому парламентеру, что отказывается от капитуляции, и русский флотоводец отдал приказ к решительному штурму. Однако до штурма не дошло — когда воинство, окруженное толпами местных жителей, освещавших путь фонариками, двинулось к крепости, Люкас самолично явился в русский лагерь переодетым и договорился об условиях сдачи своего гарнизона. А потом русским пришлось приложить серьезные усилия для того, чтобы не допустить растерзания этих пятисот французов жителями Занте — уж очень те были на них злы из-за устроенных захватчиками грабежей и прочего произвола.

А еще приходилось постоянно применять меры для защиты ионических греков от турок с союзной Ушакову османской эскадры Кадыр-бея* — те по застарелой привычке все время рвались расхищать и насиловать…

При бурном восторге обитателей Занте Ушаков и им подарил самоуправление. А еще до ухода с Занте адмирал получил известие, что отряд капитана второго ранга Поскочина, отправленный им для овладения островом Кефалония, успешно выполнил свое поручение. Заодно была освобождена и легендарная Итака, родина хитроумного Одиссея. Такое начало средиземноморского похода многим на русской эскадре вскружило головы — в том числе и Васе Кошкину. Легкие победы, почти единогласный восторг ионийцев, с которыми те встречали русских освободителей — что может быть лучше?

В отряде капитана Сенявина, отправленном на покорение острова Святой Мавры — знаменитой античной Лефкады — Кошкин оказался в общем-то случайно. Еще находясь на Занте, Ушаков поручил Сенявину овладеть этим важным островом, находящимся в непосредственной близости от албанского берега. Дмитрий Николаевич рьяно взялся за дело. Сенявину дали два линейных корабля и два фрегата — этих сил, как первоначально показалось главнокомандующему, для решения задачи вполне достаточно. Что касается самого Ушакова, то он велел отправляться к Корфу, где находилась главная французская цитадель. Но Корфу получил отсрочку: прибыла посыльная фелука*, доставившая весточку от Сенявина.

Читая это послание, Ушаков на глазах мрачнел. Сенявин сообщал, что на Святой Мавре слишком большой гарнизон и мощная крепость, а потому своими силами он может и не справиться. Тут нужно сказать, что между командующим и его подчиненным существовала скрытая вражда. Самолюбивый, независимый и — чего уж скрывать — талантливый Дмитрий Николаевич откровенно терпеть не мог Федора Федоровича, повинуясь ему лишь по долгу службы. И если сейчас он воззвал к нелюбимому адмиралу о помощи, то дело действительно плохо…

В особенности встревожило командующего одно обстоятельство — со слов Сенявина, до него дошли слухи о том, что полковник Жак Луи Франсуа Миоле, комендант Святой Мавры сносится с Али-пашой, грозным правителем Албании, номинальным вассалом султана Селима III.

— Невероятно! — вскричал Ушаков. — Али-паша только что разбил французов при Никополе* и устроил бойню в Превезе*! Как же комендант Миоле может с ним общаться?!

Однако из письма Сенявина следовало — похоже, еще как может. Али-паша явно надеялся склонить Миоле к измене. Два беспринципных негодяя обнюхивали друг друга, ощупывали усиками, словно насекомые… Сидя в своей резиденции в Янине, Али-паша запустил свои щупальца во все окрестные края. Он проводил самостоятельную политику и давно уж зарился на Ионические острова. Если он захватит Святую Мавру, то французская оккупация местным жителям раем покажется: албанцы — сущие звери, которые с греками церемониться не станут.

Ушаков вооружился гусиным пером и самолично набросал письмецо Сенявину. Сообщал, что скоро сам явится к Святой Мавре. А потом велел вызвать к себе Кошкина.

— Вот что, братец ты мой. В Царьграде я уже имел возможность убедиться в твоей ловкости и расторопности. Умеешь смотреть-слушать, да и шпиона при случае обезоружить сможешь. Отправляйся пока к Сенявину — скажешь Дмитрию Николаевичу, что поступаешь в его полное распоряжение. Передай ему, пусть постарается перехватить одного из посланцев, коими французский комендант с Али-пашою обмениваются. Сразу после поимки его надлежит с пристрастием допросить, чтобы достоверно выяснить намерения Али-паши. Ты, по счастью, прекрасно знаешь турецкий и греческий — вот тебе и карты в руки. Иди, фелука тебя ждет.

Так Кошкин оказался на Святой Мавре. Отправляясь на остров, Вася, юноша начитанный, пребывал в волнении. Древняя Лефкада была окутана славой, созданной ей мифами античных времен. Предания уверяли, что когда-то на острове стоял великолепный храм Аполлона, известный всей Элладе. Гомер утверждал, что лефкадцы, как и прочие ионийцы, под началом Одиссея участвовали в осаде Трои. А еще, если верить легенде, именно в этих местах пресеклась жизнь знаменитой поэтессы Сафо, бросившейся с одного из лефкадских утесов в море, не выдержав неразделенной любви к моряку Фаону…

Впрочем, очень скоро выяснилось, что праздного времени, которое можно потратить на изучение здешних достопримечательностей, у Кошкина не будет. Сенявин, узнав от гардемарина о его миссии, презрительно усмехнулся — не молод ли еще сей мальчишка для таких ответственных заданий? Спорить, впрочем, не стал, даже определил его в парламентеры.

— Пойдешь в цитадель с Эвфимиадисом. Внимательно смотрите во все стороны, подмечайте любое мало-мальски важное, да на ус мотайте.

Вася, гордый адмиральским доверием, все время размышлял о том, как выполнить поручение Ушакова. Сенявин свел его с примечательной личностью — Кошкин с почтением взирал на седобородого старца с тяжелой золотой цепью на груди. Это оказался архонт* старейшин Святой Мавры, бывший губернатор Кефалонии Анджело Орио, представитель знатной венецианской семьи. Он начальствовал в городке Амаксахи, состоящем из скопища одноэтажных домиков. Городок этот находился примерно в пяти верстах от занятой французами крепости.

Несколькими днями ранее Орио от лица всех жителей острова тепло приветствовал Сенявина и высказал готовность всячески помогать освободителям. Именно он рассказал, что Миоле сносится с Али-пашой.

Робея перед почтенным старцем, Вася по-гречески изложил ему свою просьбу: очень желательно поймать кого-то из тех людей, что таскают письма между Миоле и Али-пашой. Архонт Орио, задумавшись, пообещал оказать помощь.

Тем временем осада развивалась своим чередом. Доставшаяся французам от побежденных ими венецианцев крепость Святой Мавры представляла собой неправильный пятиугольник из толстых каменных стен при пяти мощных башнях. При желании оборонять ее можно было еще долго.

Получив два подряд отказа капитулировать, Сенявин обрушил на крепость огонь своих пушек; неприятель люто огрызался. Русские пушкари оказались в выгоднейшем положении, ибо по такой большой цели промахнуться было трудно. В крепости разгорелись пожары, а несколько метких ядер вдребезги разнесли донжон* вместе с развевавшимся на нем французским флагом. Положение французов ухудшалось: защищавшие цитадель стены мало-помалу превращались в груду камней, а стоявшие на них пушки сбивались наземь. Кончилось это тем, что к русским вышли трое парламентеров и от лица Миоле изъявили Сенявину готовность сдать твердыню. Единственным условием комендант выставил, чтобы всему гарнизону позволили свободно уехать.

Сенявин отказал наотрез.

— Это было мое прошлое предложение, господа. Отвергнув его, вы заставили меня ужесточить условия. Теперь я потребую от вас не менее, чем безусловной сдачи.

Парламентеры, не солоно хлебавши, вернулись к своим. После их ухода Дмитрий Николаевич созвал своих офицеров.

— Господа, я буду не я, если этой ночью они не пойдут на прорыв. Мы не оставили им прочих возможностей. Держите ухо востро!

III

В этот вечер в лагерь прибыло пополнение: архонт Орио, верный данному им обещанию, прислал крупный отряд в восемьсот человек. Отряд состоял из греческих ополченцев, полных решимости освободить родной край от оккупантов. Сенявин встретил новых помощников со всем радушием и отвел им место в русском лагере. Россияне сразу же завязали оживленное общение с ополченцами — стороны отнеслись друг к другу с величайшей приязнью.

Ночь опустилась на Святую Мавру — темная, давящая: только звезды мерцали сквозь редкие облака, да в осадном лагере догорали костры. Васе Кошкину не спалось. Он сидел у одного из костров, прислушиваясь к ночным звукам. Бодрствовал, впрочем, не он один — в эту ночь все русское воинство сидело, как на иголках.

В какой-то момент усталость, накопившаяся за день, начала клонить его в сон. Вглядываясь в рдеющие угли, он боролся с собственным организмом, желающим забытья. Внутренняя тревога не давала сомкнуть век. Словно зверь, чующий опасность, Кошкин прислушивался к тишине, которая казалась слишком плотной, слишком натянутой — как струна перед тем, как лопнуть.

Гардемарин прекрасно понимал причины своей тревоги. Святая Мавра — очень трудное место для боевых действий. Это настоящий скальный лабиринт с ограниченными равнинными участками. Северо-восточная часть острова, где и находится крепость, в особенности изрезана. Сама цитадель возвышается на узкой каменистой косе, которая далеко вдается в пролив, отделяющий остров от материка. С трех сторон косу омывает море, и только узкий перешеек связывает ее с островом, делая эту позицию и неприступной, и уязвимой одновременно: осаждающий может подойти лишь с одной стороны, но и защитники не ждут помощи с суши. А рельеф перед крепостью, испещренный многочисленными естественными складками, оврагами да лощинами, идеально подходит для скрытного передвижения войск.

Вдруг Вася поднял голову. Ему почудилось — или это ветер? — что от крепости доносится какой-то едва уловимый шум. Не лязг оружия, не приглушенные голоса, а скорее шелест. Словно сотни ног ступают по сухой земле, стараясь не издать ни звука. Он вгляделся, но там была только глухая, беспросветная тьма.

«Показалось», — сказал он себе. Но рука сама легла на эфес. Пригнувшись, Вася бесшумно отступил от костра в тень. Никто из ополченцев не заметил его исчезновения — вокруг только сонные вздохи да треск догорающих углей.

Затаив дыхание, Вася пополз туда, где в темноте угадывался силуэт крепостных стен. Между ним и стенами пролегал глубокий овраг, поросший кустарником — естественное укрытие, которым враг мог воспользоваться для скрытного подхода. Камни больно впивались в колени. Пальцы нащупывали холодную землю, влажную от росы. Любой шорох казался ему оглушительным. Через каждые несколько шагов он застывал, прислушиваясь к тишине. И снова — тот же звук, только теперь ближе, отчетливее. Он уже не сомневался: кто-то приближался. Много людей. Шум доносился из оврага.

И вдруг в слабом звездном свете он их увидел — тени. Сотни теней, что, восставая из-под земли, потекли в сторону лагеря. «Что же наши часовые? Ужель заснули?» Вася не стал ждать ни мгновения. Рванул назад, вскочил на ноги и, что есть мочи полетел к лагерю, почти не чувствуя под собой земли. Глотка пересохла, но он орал:

— Французы! Враги!

Он налетел на какую-то кочку и растянулся на сухой земле, больно ободрав руки и колени. Моментально вскочил, словно подстреленный заяц, и помчался дальше. Его услышали. В лагере все пришло в движение: затрещали барабаны, завопили часовые. Кто-то рванул к батареям, кто-то хватал ружья. Сенявин, дремавший, сидя перед входом в свою палатку, моментально пробудился, взревев:

— Гренадеры — огонь!

Затрещали выстрелы.

Оказавшись среди своих, Вася пал на колени, переводя дыхание. Его заметил какой-то матрос, подал ему руку, помог подняться:

— Цел, вашскородь?

Выстрелы мешались с воплями «Ура!» и Vive la République! Французы — человек триста — врезались в расположение греческих ополченцев. Те, не выдержав удара, бросились врассыпную, оставляя позиции.

— Держать строй! — раздался голос Сенявина. — Гренадеры — вперед!

Черноморцы, сомкнувшись в каре, встретили атакующих штыками. У них за спинами был Очаков* и Измаил* — французы супротив этих богатырей не имели никаких шансов. Завязалась рукопашная. Слышались лязг стали, глухие удары прикладов, крики раненых и хриплые проклятия на двух языках. Вася, очутившись в самой гуще, едва успел отбить французский штык. Рядом упал один из матросов — сраженный неприятельской пулей.

А потом враг начал откатываться.

— Огонь! — заорал кто-то из офицеров. — Картечь!

Корабельные артиллеристы суетились у пушек. В темноте, освещаемой вспышками ружейных выстрелов, они наводили стволы в сторону крепости — туда, где перегруппировывались французы, отступая к оврагу.

— Пли!

Дикий вой, крики ужаса и боли. Французы окончательно дрогнули — вся их масса рванулась назад, в овраг, оставляя на поле мертвых и раненых. Второй залп картечи ударил им в спины.

Первые лучи рассвета открыли страшную картину: поле боя было усеяно телами в синих мундирах. Греческие ополченцы, опомнившись, возвращались на позиции. Они виновато поглядывали на черноморцев, которые, перепачканные порохом и кровью, весело готовились к новой схватке.

Сенявин, отняв подзорную трубу от глаза, сухо бросил:

— Хорошо. Теперь они поняли, что шутки кончились. Кошкин!

Вася, вытирая с лица копоть, подбежал к начальнику.

— Ты молодец — вовремя их заметил. Не зевай и впредь — и другим не давай зевать.

Этим начальственная похвала и ограничилась. Сенявин оглядел полуразбитые крепостные стены, дымящиеся руины донжона и добавил:

— Скоро они попросят пощады.

Вася отошел, чтобы ополоснуть лицо. Ужасно хотелось, наконец, выспаться, и он прикидывал, где бы ему прикорнуть. Тут его и отыскал посланец архонта Орио.

— Я — Димитрис, верный слуга господина Анджело. Господин мичман, архонт просит вас немедля пожаловать к нему. Он хочет говорить с вами о деле, которое касается всех нас.

Эти слова были произнесены на русском, но с сильным греческим акцентом. Вася поднял голову и увидел перед собой человека, казалось, сошедшего с одной из гравюр в отцовских книгах — сухопарый, смуглый, с живыми черными глазами, смотревшими на мир с теми особыми хитростью и подобострастием, что свойственны людям, привыкшим жить под властью иноплеменных угнетателей. На пришельце была короткая куртка из темно-синего сукна, расшитая по краям потускневшим серебряным галуном, и белая рубаха с широкими рукавами, свободно свисавшими из-под жилета. Также незнакомец носил «враку» — широкие, мешковатые шаровары, доходившие ему до колен и подвязанные узорчатым кушаком. Из-под кушака выглядывала рукоять длинного ножа с костяной рукояткой. На голове у грека сидела красная феска с черной кистью, лихо сдвинутая набок, а из-под нее выбивались курчавые, тронутые ранней сединой волосы.

Преодолев досаду — кажется, поспать опять не удастся! — Вася осведомился:

— Где сейчас архонт?

Орио оказался неподалеку — он как раз прибыл в русский лагерь, чтобы о чем-то посовещаться с Сенявиным. Когда их недолгий разговор окончился, архонт отправился восвояси.

— Он будет ждать здесь рядом, — пояснил Димитрис. — Тут есть часовенка. Я провожу вас, господин мичман.

Вася не стал уточнять, что он пока еще всего лишь гардемарин. В голове вспыхнул вопрос — надо ли предупредить Сенявина? После мгновенного раздумья решил, что нет, не надобно — у капитана первого ранга сейчас и без того полно забот. Расчет оказался верен — отлучку Васи из лагеря никто не заметил.

Упомянутая часовня обнаружилась среди деревьев близлежащей оливковой рощи. Она была сложена из грубо отесанного местного камня. Двускатная крыша из потрескавшейся черепицы кое-где поросла мхом, а в неглубокой нише над входом угадывались остатки фрески — потемневший лик какого-то святого, почти стертый дождями и солнцем. Дверь была приоткрыта. Димитрис жестом пригласил Васю войти и сам остался снаружи, встав часовым у входа.

Внутри царил полумрак. Единственным источником света оказалось узкое окно под самым сводом. Оно оставляло на каменном полу бледный прямоугольник, в котором плясали пылинки. Прохладный в сравнении с наружным воздух пах сухим деревом, ладаном и старой штукатуркой. Вдоль стены тянулись потемневшие от времени скамьи. В глубине, за низкой деревянной преградой угадывался иконостас — простой, без позолоты, с несколькими темными иконами, перед которыми теплилась одна-единственная лампада. Ее слабый огонек выхватывал из мрака лики святых, написанные, как показалось Васе, еще в те времена, когда эти острова принадлежали византийцам.

В углу, у самой стены, стоял низкий деревянный аналой, а рядом с ним — грубо сколоченный табурет. На табурете восседал немолодой человек с резкими морщинами на лице и седой бородой. Он не поднялся при появлении Васи, лишь чуть повернул голову. Кошкин узнал архонта; тот смерил его тяжелым взглядом. В отличие от первой их встречи, на сей раз одет он был просто: обычная темная куртка, широкие шаровары. Единственным признаком роскоши был кинжал в серебряных ножнах на поясе.

— Садись, — сказал Орио по-гречески. — Ты, значит, первым заметил французов? Говорят, у тебя глаза острее, чем у всех наших дозорных вместе взятых. На здешнем языке ты говоришь, я знаю. А на турецком?

Вася почтительнейше уверил старца, что на турецком языке он говорит практически так же, как на русском.

— Тогда понятно, почему ваш адмирал отправил сюда именно тебя. Что ж, Ушаков в тебе не ошибся.

Архонт погладил ладонью бороду и задумался. Вася, затаив дыхание, ждал.

Орио начал издалека:

— Я давно уже живу на этом свете — с полвека. Немало видел в жизни — и доброе, и злое. Много где бывал. И так тебе скажу: здешние острова — рай земной! Они всегда такими были, что знали еще античные греки. Прекрасная природа, добрые, преданные люди… Этот архипелаг принадлежал нам, венецианцам, много лет. И все было хорошо, пока не явились безбожные якобинцы, сокрушившие Венецианскую республику. Заявившись сюда, они начали грабить, развращать народ. Изгнать их — богоугодное дело. Но я тебе так скажу — совсем рядом, через узенький пролив засел сущий дьявол, по сравнению с которым якобинцы, как дети малые. Али-паша — верный сын сатаны и когда-нибудь отец заберет его к себе в ад! Скажи, ты многое о нем слышал?

Васе пришлось признаться, что нет, немногое.

— Счастье твое, что тебе не пришлось узнать Али-пашу ближе. Мы живем в жестокий век, но даже для наших времен это чудовище, этот исполин бесчеловечия — нечто чуждое, аномальное. Нет такого зверства, на которое он не был бы способен. Он соединяет в себе лицемерие и жестокость Тиберия и разврат Калигулы! Не пожалел даже родных братьев — перерезал их, чтобы они не стали ему соперниками. И нет для него большего наслаждения, чем людские мучения. Тысячи невинных жизней, им погубленные, вопиют к небесам… Его боится сам султан — боится и мечтает отрубить ему голову.

Архонт перевел дух и продолжил свою страстную речь.

— И этот монстр хочет овладеть островом Святой Мавры! Засылал посланцев к здешним старейшинам — обещал сохранить наше самоуправление, не грабить, не обкладывать податями, не трогать церквей… Но нет веры крокодилу!

Эти слова Орио почти прокричал с мукой. Видно было, что перед его умственным взором уже стоят картины неслыханных зверств, которые банды Али-паши способны устроить здесь, на этом похожем на рай острове.

— Тут живет народец мирный, — с горечью продолжал архонт. — Хлебопашество, садоводство, рыболовство, в особенности добыча устриц… Противостоять разным хищникам здешние люди не способны. Вся надежда на вас.

Венецианец приблизился к Васе и громко зашептал ему в ухо:

— У меня есть свои люди в доме коменданта. Они мне донесли, что полковник действительно ведет переговоры с пашой Эпира*. Еще только узнав о прибытии вашей эскадры, Али-паша предложил Миоле продать ему остров за тридцать тысяч золотых червонцев и за свой счет перевезти французов из гарнизона в Анкону или куда они сами пожелают. Тогда комендант только посмеялся: мол, зачем ему столько денег на гильотине! Но потом он передумал — и теперь Миоле полагает, что лучше бы Святая Мавра досталась Али-паше, а не вам, русским. Комендант очень обиделся на вашего Сенявина — за то, что он не согласился выпустить французов на родину. Я знаю, что паша Эпира подтянул к проливу свое многотысячное войско. Он ждет только письма от Миоле. Оба злодея хотят свершить свое дело до того, как Ушаков придет на помощь к Сенявину и поможет ему взять крепость. Эпирский паша не побоится ударить Сенявину в спину. Нашу судьбу решат несколько следующих дней, может быть даже часов. Мы обязаны перехватить это письмо! Оно не должно попасть в руки Али-паше!

Вася заразился волнением архонта. Если Орио говорит правду — а какие основания в этом сомневаться? — им всем грозит величайшая опасность.

— Мой человек сообщает, что письмо будет отправлено сегодня поздно вечером, под покровом тьмы, — продолжил Орио после паузы. — Кто его понесет — нам неведомо. Единственный выход — проследить за этим письмоносцем от порога комендантского дома и до момента, когда он выйдет из крепости. Сегодня я отправляю трех верных людей — они не дадут ему ускользнуть, доведут до тихого местечка. А там уж… — архонт сделал характерный жест рукой.

Вася взволновался еще больше. Запахло авантюрой — и ему захотелось напрямую в этом участвовать.

— Я могу помочь! Позвольте мне пойти с вашими людьми!

Орио испытующе взглянул юноше в глаза. А тот принялся загибать пальцы.

— Поверьте, я совсем не буду им обузой. По-гречески знаю, поэтому вполне смогу сойти за местного уроженца — раз! По-турецки говорю — два! Даже французский немного знаю — три! Воинскому делу обучен и с любым противником справлюсь — четыре!

Архонт улыбнулся — видимо, его позабавила эта юношеская горячность.

— Я не хочу рисковать твоей жизнью, — молвил он. — Ведь тебя там вполне могут пристукнуть. Что я тогда скажу Ушакову, пославшему тебя сюда?
— Федор Федорович напротив хотел, чтобы я находился в самой сердцевине дела, — пылко парировал Вася. — А пристукнуть меня не смогут — я сам с кем хочешь расправлюсь. Когда наша эскадра стояла в Константинополе, я разоблачил и поймал матерого французского шпиона, покушавшегося на нашего адмирала.

Судя по всему, этот довод произвел впечатление на архонта.

— Что же, пойдешь в крепость с моими людьми. Только сначала получишь разрешение Сенявина — пусть сначала он даст добро на этот риск. Потом отоспись хотя бы часа три-четыре. А затем тебя отыщет Димитрис, он принесет тебе греческую одежду и нож. А вот это — возьми от меня. На всякий случай — вдруг понадобится.

Архонт сунул руку во внутренний карман и извлек невеликую скляницу, туго забитую пробкой.

— Цикута — сильный яд: это еще Сократ на себе проверил. На случай, если ты попадешь им в руки. И не удивляйся — я такие скляницы даю всем моим людям, которых отправляю лазутчиками к неприятелю. Береги ее.
— Зачем? — бурно запротестовал Вася. — Якобинцы, конечно, варвары, но не до такой степени. Я уверен, что если и поймают, то наши меня потом освободят. На худой конец — обменяют на кого-нибудь…
— А как ты можешь быть уверен, что тебе не передадут Али-паше? Говорю тебе, это такой зверь, что если ты окажешься у него в лапах, то сразу же пожалеешь, что пока еще жив!

Вася невольно содрогнулся.

— Я же тебя не неволю! — внушительно сказал архонт. — Тебе вовсе не обязательно идти в крепость — мои люди сами сделают то, что надобно.

Вася принял скляницу.

IV

Окрыленный Кошкин побежал искать Сенявина. Тот стоял у своей палатки, выскребая ложечкой сливочный сыр из плошки и хмуро разглядывая карту Святой Мавры, разложенную на походном столике. Увидев запыхавшегося Васю, он поднял бровь:

— Чего еще, Кошкин? Отдыхать бы тебе, а ты бегаешь, как угорелый.
— Господин капитан первого ранга, — выпалил Вася, стараясь говорить ровно, — архонт Орио токмо что поведал мне известия наиважнейшие. Имеет он в крепости людей своих, кои донесли ему, что комендант Миоле ведет тайные переговоры с Али-пашою и намерен уступить ему остров. Нынешней ночью из крепости будет отправлено письмо паше Эпира. Ежели оное дойдет по назначению, Али-паша нападет на нас с тылу.

Сенявин нахмурился, но перебивать не стал. Вася продолжил:

— Архонт Орио посылает трех верных людей своих, дабы перехватили письмо. Я дерзаю просить дозволения идти с ними. Владею языками греческим и турецким, а посему могу слыть за уроженца здешнего. Ежели письмо будет перехвачено, мы расстроим заговор и отнимем у Миоле последнюю надежду.

Капитан помолчал, глядя на Васю исподлобья. Потом раздумчиво произнес:

— Разумеешь ли, Кошкин, что, коли изловят, я не смогу тебя выручить? Ты будешь за стенами крепости, а я ничем не сумею помочь. Готов ли на сие?

Вася поспешно подтвердил свою готовность. Сенявин еще раз взглянул на карту, перевел взгляд на полуразрушенные крепостные стены.

— Хорошо, делай, что задумал. Никто тебе мешать не будет. Иди… Нет, стой!

Гардемарин недоуменно обернулся. Сенявин протягивал ему маленькую жестяную фляжку.

— Изволь прихватить с собою. Анисовая… Для сугреву или для ободрения — то, что надобно.

Вскоре Вася лежал на охапке сена в одной из брошенных греческих хижин, куда его проводил Димитрис. Усталость навалилась на него с такой силой, что он едва успел подумать: «Как хорошо…» — и провалился в глубокий сон.

Разбудил его тот же Димитрис. Снаружи уже сгущались сумерки. Вася рывком сел, тряхнул головой, изогнулся всем телом, прогоняя остатки сна.

— Пора, господин мичман, — сказал грек. — Архонт велел переодеть вас.

Он протянул Васе внушительный сверток. Внутри оказалась грубая шерстяная куртка темно-бурого цвета, широкие штаны, подвязанные у колен, красная феска с черной кистью и царухи — грубые кожаные ботинки на плоской, твердой подошве. Вася заколебался на мгновение, но затем решительно сбросил с себя мундир. Натянул непривычную одежду. Она была великовата, но совсем чуть-чуть. Потом Кошкин вспомнил про скляницу с цикутой, полученную от архонта. Поколебавшись, Вася все-таки сунул ее в карман куртки. Не позабыл и подаренную Сенявиным фляжку с водкой. Со вздохом отложил в сторону свою шпагу и фузею с багинетом.

— Похож я на местного? — спросил Вася, оглядывая себя.
— Будете похожи, если не станете слишком много говорить и привлекать к себе внимание, — ухмыльнулся Димитрис.

Они вышли из хижины. Снаружи их ждали еще двое ионийцев — коренастые, молчаливые, с ружьями и ножами за поясами. Один из них был совсем молод, с пушком над губой, другой — бородатый, с глубокими шрамами на лице. И тем не менее оба похожи, словно два огурца с одной грядки — видать, отец и сын.

— Георигиос и Спиридон, — коротко отрекомендовал Димитрис своих спутников.

Старший Георигиос и молодой Спиридон лишь коротко усмехнулись, слегка поклонившись.

— А почему мне ножа не дали? Как я пойду без оружия? — взбунтовался Вася.

Димитрис, не вступая в споры, снял с пояса один из висевших там коротких клинков в простых ножнах и передал гардемарину.

Они тронулись в путь, благо быстро темнело. Оливковые рощи отбрасывали длинные тени, а в воздухе витал запах дыма и гари от пожаров, бушевавших внутри крепостных стен. Димитрис вел их по едва заметной тропе, скрытой кустами и камнями. Вася старался ступать бесшумно, держа руку на ноже. Страха он не ощущал, лишь сосредоточенную решимость. Сердце пело — вот оно, настоящее приключение, вот повод отличиться!

Димитрис бесшумно двигался впереди, подобный большой кошке, — то и дело останавливаясь, принюхиваясь, прислушиваясь к ночным звукам. За ним ступал Спиридон, замыкал Георгиос. Вася чувствовал себя между отцом и сыном, как между двумя крепкими стенами. Вскоре Димитрис пригнулся, подавая знак, и все четверо замерли за большим камнем, укутанным в дикий виноград. Грек обернулся к Васе и заговорил почти беззвучно, одними губами:

— Внимай, мичман. Дальше будем двигаться ползком: ни звука, ни вздоха лишнего. У стены — дозорные. У каждого — ружье и факел, но факелы они зажигают только когда слышат какой-то шум. В остальное время — только звезды небесные. Если заметят, то все пропало: ни спрятаться, ни убежать. Поэтому поползем медленно, как виноградные улитки. Если что — замираем и не дышим. Они реагируют на движение. Если лежим пластом, то нас не заметят. Сейчас облака, тьма — самая густая. Нам на руку.

Вася кивнул, чувствуя, как его ладони начинают потеть.

— Я пойду первым, — продолжал Димитрис. — За мной — ты, за тобой — Спиридон, Гогос замыкает. Смотри под руку мне, я буду подавать знаки. Если подниму кулак — замираем. Опущу ладонь вниз — ползем дальше. Коснусь земли два раза — значит, опасность близко. Запомнил?
— Запомнил, — беззвучно шепнул Кошкин.

Димитрис распластался по земле и ужом двинулся вперед. За ним, стараясь не отставать, потянулся Вася. Он прижимался к сухой почве, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в колени и локти. Каждый шорох казался ему оглушительным, каждый собственный вздох — чересчур громким. Они ползли через поле, усеянное редкими кустами. При этом пришлось сделать большой крюк — дабы обогнуть давешний овраг, из которого французы сделали вылазку предыдущей ночью.

Вася поднимал голову только для того, чтобы следить за Димитрисом. Впереди смутной громадой едва вырисовывались очертания крепостных стен. Где-то там ходили часовые. Внезапно он разглядел две фигуры, передвигающиеся вдоль зубцов. Время от времени они останавливались, вглядываясь в ночь. Один из них оперся на стену, и Вася услышал, как хрустнул камень под его ногой — звук, от которого у него засосало под ложечкой. Димитрис поднял кулак. Часовой на стене приставил руку к уху, прислушиваясь. Наступила такая тишина, что Васе казалось, будто он слышит ток собственной крови в жилах.

Но вот часовой пожал плечами, повернулся и зашагал дальше по стене. Димитрис опустил ладонь и четверка лазутчиков возобновила движение. Когда до стены оставалось несколько саженей, грек обернулся и подал знак — два удара пальцами по земле.

Только тут Кошкин осознал, что совсем рядом, в нескольких шагах от них, стоял еще один часовой! Он не ходил вдоль стены, а застыл, как статуя. Рука лежит на ружье, голова слегка склонена — прислушивался. Вся группа замерла, превратившись в камень. Вася смотрел на часового и заклинал: «Только бы он не оборотился… Только бы не…»

Часовой простоял так целую вечность. Потом медленно повернул голову, еще окинул взглядом поле перед собой, словно проверяя, не обманывает ли его зрение. Убедившись, что вокруг пусто, француз зашагал вдоль стены. Димитрис позволил себе выдохнуть.

— Здесь поблизости старая водосточная труба, — шепнул он. — Это наш вход.

Увы, у подножия стены обнаружился еще один часовой. Он был один, но за его спиной горел укрепленный на стене факел, бросавший сноп света на близлежащий кусок земли.

— Спиридон! — распорядился глава маленького отряда.

Спиридон, не проронив ни слова, выхватил из-за пояса короткий нож. Мгновение он прицеливался, замер, словно статуя — и бросил. Клинок бесшумно рассек воздух и с влажным звуком вонзился в горло француза. Тот вскинул руки в предсмертном порыве, а из горла вырвался лишь булькающий хрип. Он качнулся, и ружье с грохотом упало на камни. Димитрис исторг глухое ругательство. Но француз уже не мог поднять тревогу. Часовой завалился на стену и медленно сполз по ней спиной. Замер на месте, привалившись плечом к камням.

Вася перевел дух. Он уже насмотрелся смертей в бою, но зрелище тихого убийства под покровом ночи резануло по душе. «Вот оно, значит, как бывает», — скользнула мысль. Спиридон крадучись приблизился к телу, выдернул нож из горла, вытер лезвие о мундир мертвого и махнул рукой из темноты: «Чисто».

Они проползли еще некоторое расстояние и замерли по сигналу вожака.

— Вот наш вход, — шепнул Димитрис. — Старая венецианская работа. Ее пробили для отвода воды, а потом заложили решеткой и забыли. Французы о ней и не знают. А мне архонт рассказал…
— Как же мы одолеем решетку? — спросил Вася.
— Проверю. Возможно, она еле держится…

Димитрис змеей втянулся в чернильно-черное отверстие трубы. Прошла минута, другая. Вася и его спутники чутко вслушивались. Наконец, грек показался обратно, пятясь задом. С досадой бросил:

— Проклятье! Старая, но держится крепко.

Он повернулся к Георгиосу и что-то неразборчиво шепнул. Старший грек кивнул, снял с плеча узкий сверток. Внутри оказался ломик. Димитрис вручил Георгиосу маленькую свечу. Вооружившись этими двумя предметами, тот быстро нырнул в трубу. Миновало еще несколько крайне томительных минут. Изнутри слышалось сдавленное сопение, легкий скрежет металла о камень. Потом Георгиос вернулся.

— Видать, им сам нечистый ворожит! — сплюнул старший иониец. — Она намертво вделана в кладку. Прутья толстые, а места мало — не размахнуться. Как бы нам до утра не провозиться…
— Что же делать? — спросил гардемарин.
— Есть и другой способ. Но нужно пробраться на противоположную сторону. Там есть одна подходящая бойница…

Вася лихорадочно соображал.

— Дайте мне проверить! — взмолился Кошкин.

Расстроенный Димитрис разрешил. Оказавшись в тесной трубе, Вася ввинтился в нее червем. В этом узком, сыром пространстве он не позволил себе запаниковать — двинулся вперед. В сажени от выхода труба слегка расширялась. Он нащупал пальцами решетку и обнаружил, что камень вокруг нее не такой уж и плотный — старый раствор крошился от прикосновения. Кошкин раком двинулся обратно.

— Дай-ка мне этот ломик, — шепнул он Георгиосу. — И свечу.

Грек, не задавая лишних вопросов, протянул ему короткий железный прут и маленький огарок, завернутый в тряпицу. Вася зажег огарок от тлеющего фитиля походного фонаря, который Димитрис держал при себе, и вернулся в трубу. Теперь он окончательно убедился, что вокруг прутьев — не камень, а известковый раствор. Вася кое-как укрепил огарок на внутреннем выступе, вставил конец ломика между прутом и кладкой, навалился всем весом. Камень жалобно скрипнул, и с потолка посыпалась труха.

Он принялся расшатывать решетку. Работа шла медленно, освобождение прутьев из каменного плена давалось большими усилиями. Со лба Васи градом катился пот, смешиваясь с размазанными по лицу пылью и паутиной. Он пару раз прикладывался к фляжке с анисовой. В конце концов Кошкин обессилел и уступил место Спиридону. Тот взялся за работу со свежими силами — и, наконец, один из прутьев поддался. Затем второй. С глухим, сдержанным стоном решётка отвалилась в сторону, открывая темный проход. Спиридон вернулся к товарищам с радостной вестью.

Первым отправился Димитрис, за ним — Георгиос и Спиридон. Вася, вытирая лицо рукавом, воспользовался плодами своих трудов последним.

Каменная труба была скользкой от сырости. Он пробирался на четвереньках, чувствуя, как сердце вновь начинает колотиться где-то в пятках. Но впереди слышно было спокойное дыхание Спиридона, а значит, все шло по плану.

V

Мокрые, перепачканные глиной и паутиной, тяжело дыша, они выбрались в узкий коридор, где пахло плесенью и старым камнем. Восприятие Васи до крайности обострилось — падение капель с потолка и уханье ночного филина болезненно били по нервам. Коридор сделал поворот, и впереди показался слабый отблеск — то ли факел, то ли щель в двери, ведущей в более освещенное помещение.

Шаги. Отчетливые, тяжелые, в сопровождении металлического звона и низких голосов. Еще один патруль. Димитрис прижался к стене, подавая остальным знак затаиться. Спиридон и Георгиос, сжимая в руках ножи, замерли, слившись с тенями. Вася приник к холодному камню. Голоса приближались: двое, а может, и трое. Вася уловил обрывок фразы: «…этого старого пса…» — и негромкий смешок. Патрульные шагали прямо к ним.

Димитрис стоял с поднятой рукой, сжатой в кулак — не дышать, ждать.

— Tu as entendu? Les barils de poudre doivent être prêts avant l’aube. Le commandant ne plaisante pas¹.
— Oui, oui, je sais… Dépêchons-nous².

Патруль прошел в двух саженях от них. Один из французов остановился, чиркнул огнивом, зажигая трубку. Через мгновение шаги начали удаляться, стихая за поворотом. Димитрис ждал. Лишь когда голоса затихли совсем, он позволил себе выдохнуть — беззвучно, одним движением плеч.

— Ушли. Теперь нам туда. Дом коменданта в двухстах шагах отсюда, — вожак указал в противоположную сторону, там, где в глубине коридора угадывался темный проем.

Коридор вывел их во двор — небольшой, мощенный плитняком, с обветшалым колодцем посередине. Слева — низкий склад, справа — длинная казарма с темными окнами, а прямо напротив, в глубине двора, высился двухэтажный дом. В одном из его окон мерцал слабый огонек. Кошкин узнал место — он уже был здесь при свете дня, парламентером.

Димитрис подал знак, и смельчаки, пригнувшись, пересекли двор, прячась в тени, которую отбрасывал колодец. Достигнув стены, они прижались к ней, и Димитрис, выглянув из-за угла, внимательно осмотрел подход к крыльцу. Все тихо. У входной двери стоит часовой — дремлет, прислонившись к косяку.

— Обходим сзади, — шепнул Димитрис. — Там есть черный ход.

Они скользнули вдоль стены, мимо кустарника, стараясь не задеть ветки. Где-то рядом взбрехнула собака, но лай быстро смолк. Вася почувствовал, как под ногами вместо камня появилась утоптанная земля — они вышли в небольшой садик за домом.

— Стой, — вдруг прошептал Спиридон, и все замерли.

Среди кустов, в нескольких шагах от них, кто-то лежал. Димитрис, присмотревшись, облегченно выдохнул: это был труп — видимо, один из защитников крепости, убитый во время обстрела. Уже не опасен…

Вася перекрестился.

— Осталось немного, — ободрил Димитрис, указуя на небольшой проем в стене. — Войдем через черный ход. Мой человек будет ждать.

Грек открыл дверь с величайшей легкостью — она не была заперта. Изнутри донесся слабый запах вина и гнилых фруктов. Димитрис скользнул внутрь, и остальные последовали за ним. Ступеньки под ногами повели их вниз. А потом за спинами раздался тяжелый стук — дверь захлопнулась.

— Зажгите! — скомандовал чей-то голос. Несколько факелов вспыхнули разом, заливая помещение пляшущим светом. Четверо лазутчиков застыли посреди просторного подвала. Со всех сторон их окружали пузатые винные бочки и французы с обнажёнными штыками — не менее десятка.
— Стоять! — крикнул кто-то. — Клади оружие!

Спиридон метнулся в сторону, к ближайшим бочкам, одновременно выхватывая нож, которым управлялся столь мастерски. Но смерть его опередила. Два выстрела грянули почти одновременно — и грек рухнул на колени, а затем ничком, уткнувшись лицом в каменный пол. Пули, пройдя тело навылет, угодили в бочки: из них хлынуло мавродафни*. Георгиос, вскрикнув, рванулся на врагов с голыми руками, но его пронзили штыками — и он полег рядом со Спиридоном. Кровь отца и сына медленно растекалась по камню, смешиваясь с вином и гнилью.

Вася застыл соляным столпом, а потому остался цел. Больше всего его потрясла не неожиданная засада, а еще более неожиданное поведение Димитриса. Грек смерил равнодушным взглядом трупы своих соратников и обернулся к Кошкину. На устах Димитриса зазмеилась лёгкая, почти любезная улыбочка.

— Ты, наверное, удивлен, мичман. Уж прости, что так вышло.

Кошкин не сразу осознал суть происходящего.

— Ты им продал нас? — выдавил Вася.
— Продал? — переспросил Димитрис. — Нет, мичман. Я встал на правильную сторону. Орио стар и глуп. Али-паша заплатит больше. И французы… — он развел руки в извиняющемся жесте, — Французы тоже умеют быть благодарными.

Один из солдат схватил Васю за плечи, выворачивая руки назад. Кошкин попытался трепыхнуться, но получил удар прикладом в спину и упал на колени.

— Свяжите его, — велел Димитрис, — и отберите оружие.

Он склонился над Васей и негромко добавил:

— Не переживай, мичман. Мы тебя скорее всего не убьем — во всяком случае, прямо сейчас. Мы лучше отправим тебя в Эпир. Али-паша любит пленников — особенно молодых и здоровых. Говорят, у него есть особая забава: он кормит их с руки, а потом смотрит, как они умирают.

Вася прошипел:

— Наши заставят тебя заплатить. Скоро они возьмут это разбойничье гнездо.
— Возможно, — ответил грек, равнодушно пожимая плечами. — Но не сегодня.

Пехотинцы поволокли Васю по лестнице куда-то вверх. Они оказались в широком коридоре, устланном вытертым ковром. Остановились у массивной двери, окованной железом. Один из солдат дважды постучал.

— Войдите! — велел голос изнутри.

Васю втолкнули в просторную комнату. Оказавшись в ней, он заозирался. Стены были обиты темно-малиновым бархатом с золотым узором. Пол украшал персидский ковер, а у стены смысловым центром этого помещения возвышался массивный письменный стол из темного дерева, заваленный бумагами, картами и книгами. На столе застыли бронзовый канделябр с тремя почти догоревшими свечами, серебряный графин, бокал, стопка чистой бумаги и сабля в ножнах. Ощупав эти предметы, взгляд Кошкина уперся в спинку массивного кожаного кресла. Кресло неторопливо развернулось и перед взором Васи предстал комендант Миоле. Он был без мундира — в одном жилете поверх белой рубашки с распахнутым воротом.

— Здравствуйте, мсье Кошкин, — сказал Миоле ироническим тоном. — Кто бы мог подумать, что наша новая встреча произойдет в куда менее благоприятных для вас обстоятельствах, чем прежняя? Где же ваш надменный тон, презрительный взгляд?

Вася молчал, глядя ему прямо в глаза. За себя он особенно не боялся — француз, хоть и безбожный якобинец, однако же офицер. А офицер не может поступить бесчестно с другим офицером из армии противоборствующего государства. Правда, поймали его, Кошкина, при довольно сомнительных обстоятельствах — это надо признать. Но Миоле должен взять в расчет, что крепость вот-вот падет — и Сенявин с Ушаковым не поглядят его по головке, если он что-либо учинит с Васей.

— Ну же, — продолжил комендант, вставая и подходя ближе, — а скажи-ка мне, юный герой, сколько солдат у вас в лагере? Какие у вас планы на штурм? Где расположены батареи?

Видя, что Кошкин молчит, комендант перешел на довольно правильный греческий:

— Допускаю, что нашего языка вы не знаете — хотя для русского дворянина это и странно. Но языком здешних туземцев, как я слышал, вы владеете в совершенстве. Итак, надо ли мне повторить мои вопросы?

Кошкин, глядя на Миоле, твердо ответствовал:

— Господин комендант, я офицер флота Его Императорского Величества. И я не обязан отвечать на ваши вопросы. Воинская честь предписывает достойное обращение с пленными и не дозволяет допрашивать их под угрозой оружия. Прошу вас оказать мне это уважение. Почему я связан?

Он опасался, что Миоле разгневается, прикажет пытать его, или, по крайней мере, начнет угрожать. Но комендант вновь уселся, откинулся на спинку кресла и рассмеялся — тихо, почти искренне.

— Браво-брависсимо! — хохотнул он, хлопая в ладоши. — Восхитительно! Истинный воин, верный долгу и чести. Даже не знаю, что я больше ценю — твою отвагу или твою наивность.

Миоле налил себе из графина в бокал темного вина, отпил и задумчиво посмотрел на Васю. Вздохнул.

— Знаешь, мальчик, — изрек он, поигрывая бокалом, — я был офицером, когда ты еще барахтался в пеленках. Я прекрасно знаю, что такое война. И я понимаю, что в плену честь — это единственное, что остается у человека. Допрашивать тебя сейчас — бесполезно, ты все равно ничего не скажешь. А ломать тебя… Это было бы дурным тоном. И потом, у меня есть дела поважнее. Твой Ушаков уже подходит к Святой Мавре, так что мне надо торопиться уладить делишки.

Вася слегка расслабился. А вдруг Миоле охвачен приступом благородства — вполне, впрочем, в его положении объяснимого? А вдруг он скажет сейчас: «Ты свободен. Сейчас тебя развяжут и выведут из крепости. Можешь возвращаться к своим. И передай мое приветствие Сенявину и Ушакову».

То, что Вася услышал, его потрясло, словно удар пушечного ядра в грудь.

— Итак, вы пойманы как убийца и шпион, — сказал комендант, перейдя на официальный тон, — в момент, когда пробрались в мой дом. С целью, несомненно, зарезать меня в собственной постели. Будь вы благородным воином, взятым в плен на поле боя, я, безусловно, обошелся бы с вами наилучшим образом. Скорее всего, тут же выпустил бы на свободу. Но убийце и шпиону оказать такого снисхождения я не могу. Так что советую, если вы человек религиозный, скорее вспомнить все молитвы, какие знаете…
— Вы не посмеете! — вскричал Вася.

Он вновь вспомнил свое стамбульское приключение. Нельзя сдаваться! Гардемарин напрягся, готовясь наброситься на ухмыляющегося француза — и плевать, что руки связаны. Миоле изменился в лице и заорал:

— Эй, Жан-ловкач, а ну-ка быстро сюда!

В комнату, к удивлению Васи, влетел предатель Димитрис — схватил Кошкина за связанные за спиной руки и так их заломил, что гардемарин рухнул на колени и заорал от боли в вывихнутых плечах. А иониец в довершение всего обрушил на него такой удар, что Вася упал на бок, хватая ртом воздух, как оглушенная рыба.

— Ты готов отправляться? — деловито спросил генерал по-гречески. — Понимаю, что устал, но сейчас не до отдыха. Ты обязан привести сюда албанцев до появления Ушакова. Если справишься — тебя не обижу ни я, ни Али-паша.
— Все сделаю, — с жаром сказал предатель. — Вы же знаете, что я верный слуга Али-паши. И он, в свою очередь, вас тоже не обидит. Все деньги, что он вам пообещал, вы получите — вплоть до последнего червонца. Главное, прошу вас исполнить вашу часть договора — нельзя, чтобы гарнизон оказал сопротивление.
— Об этом можете не беспокоиться.
— Если не секрет, отчего вы вдруг передумали? — вдруг поинтересовался Димитрис. — Вы же сначала ответили Али-паше отказом…

Миоле саданул кулаком по столешнице.

— Клянусь головой Робеспьера, меня вынудили русские! После того как Сенявин столь высокомерно отказал нам в возможности мирно покинуть Санта-Мавру, мне до боли захотелось проучить этого наглеца! Пусть расхлебывает!

Спохватившись, Димитрис покосился на полуобеспамятевшего Васю.

— Уместно ли обсуждать наши дела в присутствии этого мальчишки?
— А это уже второе поручение, которое тебе предстоит выполнить, — тут же откликнулся комендант. — Как ты понимаешь, оставлять такого свидетеля не годится. Поскольку он узнал, что я столковался с Али-пашой, а ты отнюдь не являешься верным слугой архонта Орио, его приговор подписан. В то же время я по понятным причинам не могу поручить устранение этого господинчика своим людям. И не хочу, чтобы его труп был зарыт где-то здесь в крепости. Если русские все же успеют сюда ворваться до прихода Али-паши, то они разберут тут все по камешку в поисках своего офицерика. Если найдут — болтаться мне на виселице. Так что твоя задача — вывести его из крепости и отвести к Али-паше. Янинский владыка наверняка заинтересуется этим молокососом. Он не такой добряк как я, и у него найдутся способы его разговорить — о русской эскадре, об Ушакове. У меня сейчас нет ни времени, ни желания этим заниматься… Единственное, чего прошу, настаиваю даже — чтобы Али-паша не оставил его в живых… Передай эпирскому паше эту мою настоятельную просьбу. Ты понял?

Грек молча дал знак, что да, задание принято, осознано и будет выполнено.

— Я сам лично вас выведу через потайной ход, — продолжил Миоле. — Да, кстати — так ли уж обязательно нужно было убивать моего солдата? Неужели нельзя было обойтись без подобных эксцессов? Я полагал, что мы идеально продумали этот план с водосточной трубой…
— Так это не я, — ухмыльнулся Димитрис. — Вашего солдата прирезал Спиридон, а он сейчас на том свете дает ответ за свое преступление. Но это окажется единственная жертва такого рода. Всех ваших людей Али-паша вывезет в Анкону. С их голов даже волос не упадет — история с Никополем и Превезой не повторится. У вас будет спокойная совесть, а сверх того еще и увесистый мешок с деньгами. Завидую вам!

Тут Вася поднялся с болезненным мычанием. Лучше погибнуть сейчас в бою, чем позволить вести себя на заклание. Но повторный удар вновь поверг его на пол.

— Тебе придется подождать, — хладнокровно сказал комендант, обращаясь к греку, — пока я напишу письмо Али-паше. Пока иди на кухню — тебя накормят.
— А что с этим? — изменник кивнул на распростертого Васю, вновь с болезненным стоном пытавшегося встать.
— Пусть пока посидит в чулане.

VI

Чулан оказался тесен, как склеп. Васю втолкнули внутрь, захлопнули дверь, и он рухнул на что-то твердое. Лежал на боку, прижимаясь щекой к шершавому камню, и слышал, как за дверью скрежещет засов. Боль в плечах пульсировала, перетекала туда-обратно, не давая вздохнуть полной грудью. Он пару минут лежал неподвижно, прислушиваясь к себе. Паника отступила, мозг заработал на полную мощь: «Не хочешь здесь сгинуть — придумай же что-нибудь!»

Воздух стоял спертый, тяжелый, с примесью какой-то кислой затхлости. Глаза привыкли к темноте, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щель в двери, Вася разглядел очертания предметов. В углу громоздились пустые мешки — когда-то в них, видимо, хранили муку или крупу. Рядом с ними стоял глиняный кувшин. На стене, на уровне головы, висел ржавый крюк — то ли для фонаря, то ли для связки вяленого мяса.

Кошкин попробовал встать, но ноги подкосились. Он привалился спиной к стене, и закрыл глаза, мысленно осыпая Миоле и Димитриса проклятиями. Попытался освободить руки, дернул веревку — туго, не поддается. Пальцы онемели, кисти распухли. Память в точности воспроизвела диалог двух злодеев. Димитрис выведет его через потайной ход за пределы крепости — значит, появится шанс! Главное — накопить силы и как-нибудь освободить руки.

Снаружи послышались шаги. Кто-то прошел мимо двери, остановился на мгновение, затем двинулся дальше. Вася замер, прислушиваясь. Шаги стихли.

Он с трудом поднялся-таки на ноги. Качнулся к кувшину и врезал по нему ногой. Сосуд глухо стукнулся о камень стены и разлетелся на несколько крупных осколков. Вася замер, прислушиваясь: за дверью было тихо. Он уселся спиной к разбитому кувшину. Попытался повернуться на бок, чтобы найти более удобное положение. Нащупал локтем что-то твердое, неровное, острый край. Кошкин осторожно подтянул осколок к себе, чувствуя, как скол касается онемевших пальцев правой руки. Теперь надо попытаться перерезать им веревку, не издавая звука…

Вася зажал осколок едва слушавшимися пальцами. Кошкин чувствовал, как острые грани впиваются в кожу. Руки были крепко стянуты за спиной, и работать приходилось вслепую, на ощупь. Он завел осколок за спину, нащупал им веревку на запястьях, и начал тереть — медленно, осторожно, стараясь не выронить неудобный инструмент. Веревка была толстой, пеньковой, и сначала казалось, что она не поддастся. Осколок скользил по ее поверхности, цепляясь за волокна, но не перетирая их.

— Давай же… Пожалуйста… — шептал Кошкин сквозь стиснутые зубы.

Он попробовал надавить сильнее, и импровизированный нож выскользнул из пальцев, упал на пол. Вася застыл, прислушиваясь: не услышал ли кто за дверью? Потом выругался про себя, снова нашарил осколок и опять завел за спину. Теперь он действовал медленнее, упрямее, почти механически. Он тер, и тер, и тер — хотя пальцы окончательно онемели, затекшие плечи ломило, а жгучий пот стекал по вискам и жестко щипал глаза. Каждое движение давалось с трудом, но толк был, был! Веревка начала махриться, по ее поверхности пошли мелкие зазубрины.

— Еще немного, — шепнул себе Вася, боясь поверить в возможность успеха.

Он сменил угол, нащупал другое место на веревке — там, где она была натянута между запястьями. Тер снова, хотя осколок впивался в пальцы, оставляя на коже царапины — но потерявший счет времени гардемарин этого уже не чувствовал. За дверью снова раздались шаги. Когда они стихли, Вася опять принялся за свое. Наконец он ощутил, что веревка окончательно ослабела. Кошкин рванул запястья в разные стороны, и подпиленные волокна с сухим треском стали лопаться. Еще рывок — и руки освободились.

Вася еще просидел некоторое время, пытаясь восстановить чувствительность кистей. Кровь приливала к онемевшим ладоням, вызывая противное покалывание. Он поднес руки к лицу, пытаясь разглядеть в темноте красные полосы на запястьях. За дверью по-прежнему было тихо. Он знал, что времени осталось мало, но теперь у него была свобода — и осколок-спаситель.

Вася решил притаиться за дверью и ждать — чтобы засадить осколок в висок первому, кто сунется. А затем его озарила внезапная мысль — практически наитие. В его положении нельзя было пренебрегать ничем, даже тенью шанса. Почти не осознавая того, что он делает, Кошкин зашарил по карманам своей шерстяной куртки. К счастью, враги изъяли у него только оружие — все остальное осталось на месте. Вася едва слушавшимися пальцами извлек скляницу с настойкой цикуты, а потом и фляжку с анисовой водкой и перелил во вторую содержимое первой. Скляницу выбросил, а фляжку вновь бережно спрятал за пазухой.

Зачем он это сделал? Кошкин и сам не смог бы ясно себе это объяснить в тот момент. Но отчетливо понимал, что так надо. Едва он успел закончить эту операцию, как послышались голоса.

— Не нравится мне все это, — говорил Миоле. — Если Сенявин решит штурмовать завтра, ты не успеешь привести армию Али-паши.
— Успеем, — отозвался Димитрис. — Сенявин уже обломал зубы об нашу крепость. Как он ни самолюбив, срамиться вторично не пожелает. Нового штурма не стоит ожидать ранее, чем прибудет Ушаков с подкреплением. Раньше, чем через день-два главных русских сил ожидать не приходится. Мы с Али-пашой управимся быстрее.

Лязгнул засов, и дверь с противным скрипом отворилась. Свет ударил Васе в зрачки. На пороге стоял Миоле с большим масляным фонарем в одной руке и с пистолетом в другой. Он сделал шаг внутрь, всматриваясь. Вася рванулся, занося осколок. Но тело, еще не оправившееся от веревок и избиения, повиновалось плохо. Миоле ловко, с грацией бывалого бойца, уклонился в сторону и, даже не уронив фонарь, перехватил его занесенную руку.

— Ах ты щенок! — рявкнул комендант, выворачивая Васе запястье левой рукой. Осколок выпал из пальцев.

Позади Миоле выросла фигура Димитриса. Грек вцепился в Васю сзади, схватив его за плечи и пригибая вниз. Вырваться из его объятий было невозможно.

— Уймись, — прошипел иониец, — а то сломаю тебе шею прямо здесь.

Вася, упершись подбородком в шершавый камень, понял, что сопротивление бесполезно. Он перестал дергаться. Тяжело дышал, зажмурив глаза от отчаяния.

— Ах, вот как он освободился, — сказал Миоле, кивая на разбитый кувшин. — Какая неосмотрительность с нашей стороны!
— Вы дурень, — простонал Кошкин. — Как вы можете верить Али-паше, когда он уже один раз так жестоко провел ваших соотечественников? С чего вы решили, что окажетесь счастливее их?
— А ну-ка заткни его, — распорядился француз.

Димитрис позволил Васе встать, а комендант, вытащив пистолет, приставил дуло к виску юноши. Грек отвязал от пояса толстый кусок пеньковой веревки и ловко затянул узлы на запястьях Васи — на этот раз не заводя ему руки за спину. А заодно предатель наскоро заткнул Кошкину рот какой-то мерзкой тряпкой. Комендант высоко поднял фонарь над головой и знаком велел греку следовать за ним. Димитрис потащил за собой спотыкающегося Васю.

— Кстати, вы нашли предателя в своем окружении? — задал вопрос иониец в спину коменданту. — Того, кто сообщает ваши секреты архонту?
— Нашел, — буркнул Миоле. — Задача не была слишком уж сложной. Избавился вчера от него своими же собственными руками — доверить оказалось некому. Сейчас он уже кормит рыб в проливе.
— И кто же это? — полюбопытствовал Димитрис.
— Неважно! — отрезал комендант.

Миоле вывел их в заплесневелый коридор, шедший под уклон. Фонарь Миоле выхватывал из тьмы каменную кладку, по которой змеились темные пятна — то ли грибок, то ли вода… Потом они свернули вбок, в еще более узкий лаз, где пришлось ковылять почти боком. Вася споткнулся о камень, и Димитрис, не замедляя шага, рывком поставил его на ноги. Кошкин зашипел от боли.

Спустя несколько минут лаз начал расширяться, и впереди показалась узкая дубовая дверь, окованная железом. Миоле поставил фонарь на пол и достал из кармана тяжелый ключ.

— Спасибо венецианцам, — сказал он, не оборачиваясь. — Они всё предусмотрели. Идеальный способ проводить гостей незаметно.

Замок лязгнул, дверь отверзлась. Ноздри втянули свежий воздух, смешанный с запахом сырой земли и кустарника. Миоле шагнул наружу первым, накинув на фонарь плащ. Димитрис подтолкнул Васю в плечо, и тот, спотыкаясь, тоже выбрался на открытое пространство. Они стояли у подножия крепостной стены, в небольшом углублении, скрытом от глаз густыми кустами шиповника и дикого винограда. Комендант снова приоткрыл фонарь, стараясь, чтобы свет не увидели ни на вершине стены, ни где-нибудь со стороны. Где-то сверху раздался оклик часового. Вася, ощущая противный вкус тряпки во рту, принялся жадно искать очами огни русского лагеря, но тщетно.

Миоле воровато осмотрелся по сторонам.

— Их лагерь с противоположной стороны, но задерживаться все равно не стоит. Пролив — вот он, поспешите…

Внезапно раздались отдаленные пушечные выстрелы. Грек невольно вздрогнул, а Вася, напротив, воспрянул духом. Послышался щелчок — Миоле открыл крышку карманных часов и провел пальцем по циферблату.

— Они точны. Я велел ребятам ровно в три ночи открыть пальбу по русскому лагерю. Они решат, что мы готовим немедленную вылазку и стянут туда силы. Дополнительная мера безопасности… Ну, в путь.

Комендант шутовски поклонился Васе. Криво улыбнулся.

— Je vous dis adieu, jeune homme³. Поверьте, молодой человек, я очень не рад, что приходится так с вами поступить. Жаль, мсье Кошкин, что наши встречи так и не привели к чему-либо хорошему — например, к доброй попойке… Не забудь, Димитрис, передать мою просьбу Али-паше. И… возвращайся поскорее с войском!
— Все сделаю, — коротко бросил грек.

Димитрис грубо дернул Васю за плечо.

— А теперь быстро к роще — вон туда. И помни — если что, я просто перережу тебе горло.

Они двинулись в черноту. Вася почти ничего не видел — только иногда, когда облака расходились, звездный свет на мгновение проявлял темные силуэты деревьев. В такие мгновения серебристые листья слабо мерцали в неверном свете, пробивавшемся из-за туч. Мягкая земля пружинила под ногами. Нос щекотал маслянистый аромат оливковых листьев. Запах, казалось, прилипал к одежде, смешиваясь с испарениями пота и страха. Где-то ухал филин.

Димитрис шагал мерно, уверенно, нащупывая кошачьим взглядом едва заметную тропу, которую он, казалось, знал наизусть. Вася украдкой оглядывался и яростно работал челюстями, пытаясь разгрызть и выплюнуть проклятую тряпку. Ужас не исчез, но несколько отступил. Страх не затуманил разум, но заставил мозг работать в полную силу. Итак, его ведут к Али-паше, из лап которого ему, Кошкину, живым не вырваться. Но страшна даже не смерть, а то, что произойдет непосредственно перед ней. Нет, лучше сейчас об этом не думать…

Но как не думать? Али-паша снискал славу свирепейшего, бесчеловечного палача. Кошкина пробирала дрожь при мысли о том, что может сделать с ним этот изощренный мучитель. Нужно любой ценой избежать встречи с ним!

Кошкин ни на минуту не забывал о фляге, в которой водка смешалась с цикутовой настойкой. Фляга стала его последней надеждой. Надо как-то изловчиться и выпить. Цикута подействует быстро, избавив его от встречи с Али-пашой. Правда, было ужасно больно от мысли, что его молодая жизнь кончится вот так — здесь и сейчас. Какое горе будет для милого батюшки Елисея Дмитриевича… Нет, надо попытаться….

Очень скоро ряды деревьев начали редеть. Воздух становился влажнее, и в нем уже чувствовалось бодрящее дыхание моря. Сквозь стволы мелькнул слабый отблеск воды. Берег был совсем близко. Там, за узкой полосой воды ждет Али-паша со своей армией. Неукротимый хищник Али-паша, о котором даже свирепые турки говорили шепотом.

И вот они уже стоят на открытом берегу — низком, песчаном, усыпанном галькой и ракушками. Под ногами хрустит песок, у ног плещется вода — темная, маслянистая, с редкими серебристыми бликами, отражавшими звезды. Пролив оказался еще более узок, чем предполагал Вася — наверное, с полсотни саженей всего. На том берегу, смутно угадываясь за пеленой тумана, мерцали огни, много огней. Костры! Вася омертвел… Лагерь Али-паши! Там его ждала гибель. Не быстрая, не милосердная — долгая, мучительная, от рук чудища, для которого чужая боль была развлечением.

— Чего встал, щенок? — Димитрис дернул его за веревку. — Идем, лодка у причала.

Вот и старый деревянный причал — гнилые скрипучие доски, ржавые кольца для швартовки. Возле него покачивалась маленькая рыбацкая лодка, на дне которой виднелись два весла. Димитрис отпустил веревку и шагнул вперед, чтобы отвязать суденышко. Нагнулся, взялся за мокрый канат, потянул его вверх, пытаясь развязать узел…

Вася не стал ждать. Он сделал шаг вперед и, вложив всю силу, впечатал правую ногу в царухе в лицо грека. Удар пришелся в челюсть. Димитрис хэкнул, отшатнулся, взмахнул руками и, потеряв равновесие, рухнул на доски причала, ударившись затылком о край настила. Вася, чувствуя, как от удара заныла ступня, рванул назад, к оливковой роще. Он бежал, спотыкаясь о камни, ощущая, как легкие горят, как веревка на запястьях впивается в кожу. Запнувшись в темноте о какое-то препятствие, юноша упал, покатился, попытался вскочить…

Сзади раздался тяжелый топот. Димитрис, совершая широкие прыжки, словно взбешенное животное, в два счета настиг незадачливого гардемарина и с разбегу обрушил на него кулак, попав в плечо. Вася кубарем покатился по песку. Он попытался подняться, но грек навалился на него сверху, схватил за волосы, приподнял голову и со всей силы ударил лицом о песок.

— Выродок! — заорал Димитрис.

Затрещины посыпались градом — по плечам, по спине, по голове. Вася сжался, закрывая голову. Горячая кровь залила левый глаз. Огромный мир сжался в облако кровавого тумана, из которого на него рушились молотобойные удары. Кошкин, уже мало что соображая, лежал боком на песке, сжавшись в позе нерожденного младенца, и ждал, когда это закончится.

— Встать, — прохрипел Димитрис. — Встать, а то я отрежу твои причиндалы и заставлю тебя их сожрать…

Вася поднялся с величайшим трудом. Вселенная качалась, изо рта фонтанировала алая кровь. Димитрис вновь поволок его к берегу.

— Еще раз такое — и я отрежу тебе ноги, — процедил он. — Главное, чтобы у тебя остался рот, которым ты будешь отвечать на его вопросы.

Кошкин снова оценил ситуацию. Что ж, попытку побега он совершил — и проиграл. Больше сопротивляться невозможно: ноги подкашиваются от усталости, болит, кажется, каждый дюйм тела. Но за пазухой по-прежнему лежит фляга, его последний шанс.

Они опять оказались на причале. Димитрис опасливо огляделся.

— Садись, — сказал грек, толкая Васю к лодчонке.

Кошкин опустился на дно суденышка, прислонился спиной к борту и закрыл глаза. Тело болело, голова гудела, тошнота подкатывала к горлу. Димитрис начал отвязывать лодку. И тут Кошкин одержал-таки маленькую победу. Резко дернул челюстью вперед и вбок — и тряпка вывалилась изо рта, повиснув на вороте мокрым комком.

— Послушай, — сказал Вася, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Дай мне глоток. У меня в кармане фляжка с водкой. А то я тут сдохну, и Али-паша не увидит меня живым.

Димитрис обернулся и смерил его насмешливым взглядом.

— Водка? — переспросил он. — А с чего бы мне давать тебе водку?
— Мне надо, чтоб немного прийти в себя. Али-паша не обрадуется, если ты притащишь ему труп.

Голос его дрогнул. Грек посмотрел на него с подозрением. Приблизился, сунул руку в карман Васиной куртки и вытащил серебряную фляжку. Отвинтил пробку, понюхал.

— Ты что, решил выпить и забыться? Ах ты, глупый щенок! Нет уж, страдай! Черпай полной ложкой! Ты еще не до конца расплатился со мной за это, — и он осторожно потрогал место под глазом, где налился жуткий черный синяк.

Недолго думая, Димитрис приложил флягу к губам и сделал большой глоток. Грек крякнул, вытер губы и насмешливо покосился на Васю.

— Неплохо… Но зачем ты подмешал туда какой-то дряни? Травы, что ли, от сглаза? — он хохотнул, закрутил пробку и сунул пустую флягу в собственный карман. — В следующий раз думай получше, прежде чем…

Димитрис не закончил. Замер, прислушиваясь к себе. Глаза ионийца слегка расширились, будто он пытался уловить что-то неясное в себе. Вася, затаив дыхание, смотрел на него снизу вверх.

— Что за… — прохрипел Димитрис и провел ладонью по горлу, словно пытаясь снять спазм.

Его лицо начало меняться. Грек побледнел. На лбу выступила обильная испарина, а уголки губ искривились в болезненной гримасе. Иониец сделал шаг назад, опершись рукой о сваю причала, и его повело в сторону.

— Что ты мне дал, маленький выродок?! — заорал он, но голос сорвался на хрип.

Вася, не веря своему внезапному счастью, наблюдал, глядя, как яд начинает свою работу.

— Водка была с цикутой, — разъяснил он шепотом.

Димитрис вытащил нож, но тут его скрутил новый спазм, куда более сильный. Несчастный согнулся пополам, хватая ртом воздух. Из горла рвались сдавленные, булькающие звуки. Потом грека вырвало — темная, густая жидкость залила днище лодчонки. Предатель упал на колени, судорожно вцепившись пальцами в борта. Его били мелкие судороги, а из рта пошла пена.

— Ах, ублюдок, — успел простонать он, прежде чем его тело выгнулось очередном припадке.

Васину эйфорию сменил ужас — уж больно неприглядному зрелищу он стал свидетелем. И одновременно в сердце утверждалось холодное, спокойное чувство победы. Гардемарин неуклюже выбрался из лодки и присел на корточки на причале.

Лежавший в лодке Димитрис забился в последний раз, его ногти судорожно царапали доски. Потом ноги грека выпрямились, и он застыл, уткнувшись лицом в серую древесину. Изо рта все еще сочилась пена. Открытые глаза медленно каменели, глядя в никуда.

Вася выждал еще пару минут, прислушиваясь к воцарившейся тишине, нарушаемой только плеском волн о сваи. Потом пережитое им напряжение отозвалось сильной продолжительной дрожью. Он встал на ноги, вновь вступил в лодку и кое-как наклонился над телом Димитриса. Нож, выпавший из руки грека во время агонии, валялся рядом с ним. Вася неловко поднял клинок связанными руками, присел на борт, неловко зажал рукоятку между коленями и принялся перетирать веревку о лезвие. Минута — и путы свалились.

Вася выпрямился, растирая затекшие запястья, и — наконец-то! — глубоко вдохнул соленый воздух. Он все еще чувствовал себя очень неважно, но то были пустяки. Свобода обретена и жизнь продолжается! Гардемарин повернулся к проливчику, на том берегу которого мерцали зловещие огни.

— Спасибо тебе, Господи! — прошептал он с неописуемым чувством. — Благодарю, что спас раба твоего от неминуемой гибели.

Кошкин подумал, что надо бы забрать фляжку, но тут же отказался от этого намерения. Никакая сила не смогла бы его заставить когда-либо снова ею воспользоваться. Сейчас он хотел только одного — поскорее доложиться Сенявину, и упасть, наконец, в постель. Отпустить эту ночь в безвозвратное прошлое. Но испытания еще не окончились — предстояло добраться до своих. Сухопутный маршрут исключался — возвращаясь по узкой косе, он снова упрется в крепость, обогнуть которую незамеченным будет сложно. Лучше воспользоваться лодкой — и побыстрее, пока не рассвело!

Преодолевая отвращение, Кошкин взял мертвеца за ворот и перевалил его через борт.

VII

Али-паша не пришел. Он так и остался со своим войском по ту сторону пролива. Не получив обещанного письма от французского коменданта, повелитель Эпира заподозрил подвох и решил отказаться от вылазки. В конце концов, как он рассудил, возможность получить Святую Мавру не стоит риска рассориться с могущественным Ушак-пашой и окончательно испортить отношения с султаном Селимом, который оставался хоть во многом и номинальным, но все же сюзереном Али-паши.

А тем временем на остров прибыл Ушаков. Не успел его «Святой Павел» бросить якорь ввиду Святой Мавры, как вице-адмирал сел в свою гичку и отправился на берег. Он осмотрел подступы к крепости и остался совершенно доволен увиденным. По французской цитадели били одна турецкая и четыре российских батареи. Повинуясь команде Сенявина, пушкари перешли на навесной огонь — отправленные ими снаряды падали во внутренних дворах крепости. Главнокомандующий распорядился назначить штурм на завтрашний день.

На следующее утро артиллерийская прислуга изготовилась к стрельбе, а морские гренадеры с лестницами скопились в местах, удобных для начала атаки. Ждали команды Ушакова, но так и не дождались.

— Предпримем еще одно усилие, дабы избежать кровопролития! — распорядился главнокомандующий.

В крепость поехал уже привычный к таким миссиям мичман Эвфимиадис. Вася Кошкин, даром, что еще не оправился от перенесенных побоев, тоже запросился ехать — уж очень ему хотелось увидеть рожу Миоле, когда тот узнает о провале своего замысла! Однако мудрый Ушаков не разрешил:

— Не спеши. Ты для нас — тот самый козырь, что стоит пока приберечь в рукаве.

Эвфимиадис передал Миоле, что, либо гарнизон сдастся, либо при штурме французам несдобровать. Хитроумный комендант тут же сообщил, что он не против сдачи — но хотел бы обсудить конкретные условия. Полковник принялся отчаянно торговаться — в глубине души он питал еще слабую надежду на подмогу со стороны Али-паши. Спешить ему в любом случае было некуда.

Переговоры затянулись до следующего дня — а тем временем Ушакову пришлось отлучиться от крепости. Поступили жалобы на турок, высадившихся на побережье Святой Мавры — они с увлечением занялись грабежом местного населения. Ушаков встревожился — от благорасположения ионийцев во многом зависела судьба экспедиции. Кроме того, адмиралу донесли, что турок тайком мутят эмиссары Али-паши, подстрекая их к неповиновению русскому командующему. Поэтому он срочно отправился наводить порядок, оставив дело принятия капитуляции французского гарнизона на Сенявина.

Дмитрий Николаевич вызвал к себе Кошкина:

— Супостат все еще хитрит и изворачивается. Настало время употребить наш козырь. Езжай в крепость и покажись ему!

Воодушевленный Вася отправился в цитадель вместе с Эвфимиадисом, ненадолго отлучившимся от переговоров, дабы получить свежие инструкции. Они привычно прошли по тропе, ведущей к крепостным воротам. Французские часовые пропустили их без малейшей задержки. Офицеры прошествовали через двор, пропитанный запахом гари от недавних пожаров, и поднялись в уже знакомый Кошкину кабинет.

Миоле встретил их стоя, у стола. На нем был щегольской мундир, при шпаге — видимо, решил сохранить лицо до последнего. Увидев вошедших, он слегка склонил голову:

— Господа, я готов продолжить обсуждение условий, — начал он, но осекся, узнав Васю.

На мгновение его лицо потеряло всякое выражение. Не в силах скрыть изумления, комендант сделал шажок назад. С губ его рвался вопрос, но полковник, овладев собой, прикусил язык.

— Здравствуйте, господин комендант, — со спокойным торжеством обратился к нему Вася. — Узнаете меня?

Миоле продолжал безмолвствовать. Он был явно растерян — что с этим жестоким и изворотливым человеком случалось нечасто.

— Ваш посыльный умер, — сказал Вася, глядя прямо в глаза Миоле. — А я перерезал веревки и вернулся к своим.

Эвфимиадис, стоя рядом, внимательно наблюдал за реакцией коменданта. Миоле медленно осознавал, что его последняя надежда рухнула. Димитрис мертв, Али-паша теперь уже совершенно точно не придет. Ушаков на острове, штурм может начаться в любой момент.

Комендант тяжело опустился в кресло. Он долго молчал, перебирая бумаги на столе, словно ища в них поддержку. Потом, глядя куда-то в сторону, произнес:

— Видимо, Бог решил сегодня покровительствовать вам, русским. Я готов подписать капитуляцию прямо сейчас. Прошу лишь гарантий безопасности для моих солдат.

VIII

Французское знамя сползало с флагштока медленно, словно нехотя. Раздались крики русских матросов — «Виват! Слава Богу!» — и грохот салютации с кораблей. Вскоре гарнизон в составе пятисот двенадцати человек вышел из твердыни, сложив оружие перед воротами и передав себя на милость победителей. Миоле в присутствии своей жадной супруги, сидевшей с кислой миной, вручил отправленному Сенявиным капитану второго ранга Войновичу два знамени и все ключи. Французы готовились к посадке на корабли, которым предстояло доставить пленников в Патрас.

Затем Дмитрий Николаевич отправился инспектировать трофей. Он нашел, что в крепости от двенадцатидневной непрерывной стрельбы многие дома, казармы, магазины и прочие строения весьма повреждены и разбиты. Крепостные стены тоже пребывали в плачевном состоянии.

Победителям достались две семипудовых мортиры, восемнадцать медных пушек разного калибра, тридцать семь чугунных орудий, свыше шестисот ружей, полтораста пудов пороху, более десяти тысяч разнокалиберных ядер, пятьсот бомб, значительное количество провианта.

Население острова Святой Мавры шумно праздновало свое освобождение. В соборе городка Амаксахи провели торжественную литургию. Престол в храме оказался оббит красным бархатом с вышитым золотом российским гербом. В храм этот, не очень большой, допустили только местное дворянство, а простые горожане молились на площади, вымощенной потемневшими мраморными плитами. В городке звонили колокола; корабельные же орудия в ответ палили холостыми залпами. Российских военнослужащих повсюду, где бы они ни появлялись, щедро осыпали цветами.

Был устроен пир для офицеров, на котором возглашали здравницы за императора Павла и султана Селима, за адмирала Ушакова и капитана Сенявина. Матросов же щедро потчевали в домах островитян вином и знаменитыми местными угрями. Угрей со Святой Мавры, славящихся необыкновенной величиной, местные жители испокон веков маринуют в уксусе с душистыми травами. Островитяне продают этих угрей жителям континента за хорошие деньги — русских же моряков ими угощали бесплатно.

Под конец пира Сенявин вышел на террасу к народу с рюмкой водки и, раскланявшись на все стороны, выпил за здоровье местных жителей. Воздух сотрясся от восторженных воплей «ура!» и пальбы из ружей в небо. Архонт Анджело Орио провозгласил Дмитрия Николаевича героем, равным Персею и Тесею.

— Эх, — выдохнул Вася, обращаясь то ли к Эвфимиадису, то ли к себе самому, — хорошо, что хоть так все закончилось.

Гардемарин, держа в левой руке огромную кисть зимнего винограда, меланхолично отщипывал от нее ягоды и отправлял их в рот.

— Не обольщайся, — ответил мичман, хлебнув кефалонского ликера из рюмки. — Ничего не закончилось. Впереди еще Корфу. Вот там будет настоящая битва — на Корфу и повеселимся по-настоящему. Хотя сам я отсюда отнюдь не спешу. Видел здешних девушек? Они достойны служить образцами Апеллесу и Фидию!

Вася оглянулся на крепость, над которой теперь трепетал на осеннем ветру российский флаг. Он ощутил странное чувство — возможно, это было предчувствие великих свершений и столь же великих бед. Что ж, битва за Святую Мавру позади, но кампания еще ведь только начиналась…