Как гардемарин Кошкин потерял мундир

«Господин вице-адмирал Ушаков! По получении сего имеете вы со вверенною в команду вашу эскадрою немедленно отправиться в крейсерство около Дарданеллей, послать предварительно авизу из легких судов к министру нашему в Константинополе господину тайному советнику Томаре, известя его, что вы имеете повеление от нас, буде Порта* потребует помощи где бы то ни было, всею вашею эскадрою содействовать с ними, и буде от министра нашего получите уведомление о требовании от Блистательной Порты вашей помощи, то имеете тотчас туда следовать и содействовать с турецким флотом противу французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось».

_{Предписание императора Павла I вице-адмиралу Ф. Ф. Ушакову от 25 июля (5 августа по н. ст.) 1798 года}

I

Лазурная волна с шелестом накатывала на берег и, окропив собой песок, мягко откатывалась обратно. Великий город, неохотно стряхнув с себя ночную дремоту, вступал в жаркий августовский день. Протяжный призыв муэдзина с мечети Сулеймание* плыл над Золотым Рогом — и ему вторили на разные голоса десятки других минаретов. Из кривых узеньких переулочков Галаты* донесся первый протяжный крик разносчика рахат-лукума.

Рыночные торговцы сдвигали тяжелые деревянные ставни. У стоек с кебабом лязгали первые шампуры. Воздух наполнялся ароматом густого кофе и запахом горячего жира. Раздалось резкое, звенящее шипение — это мастер-билейиджи*, устроившись в тени платана, начинал свой день за точильным кругом, рассыпая снопы искр. Производимый им металлический звук разлетался по кварталу, заставляя заспанных собак поднимать головы с ленивым рыком.

Воды Босфора отражали на своей поверхности крайне необычных для Стамбула гостей — корабли русской военной эскадры, прибывшей в древний город утром. На виду столицы Османской империи бросила якоря внушительная армада — шесть линейных кораблей и семь фрегатов, не считая более мелких суденышек. Всеобщее внимание привлекал флагман — внушительный 84-пушечный «Святой Павел», на борту которого находился вице-адмирал Федор Федорович Ушаков, известный всей Турции, как Ушак-паша.

Ушак-паша!

Давно ли это имя возбуждало здесь всеобщие страх и ненависть? Давно ли матери стращали им непослушных детей? Менее семи лет прошло со дня окончания кровопролитной войны, приведшей к посрамлению Блистательной Порты, войны, в ходе которой Ушак-паша оказался среди тех вождей неверных, что причинили подданным султана больше всего горя. Его эскадра ястребом обрушивалась на флоты правоверных, нещадно их била и заставляла бежать с большими потерями.

После того, как урусы у мыса Калиакрия* растрепали не только капудан-пашу Хуссейна, но и непобедимого прежде алжирского пирата Сейди-Али, у стамбульского простонародья и знати возник страх, что победоносный Ушак-паша вот-вот явится под стены столицы и обрушит на нее грохот своих пушек. Тогда, однако, Ушак-паша не пришел, зато заявился семь лет спустя — с миром. Кто бы семь лет назад мог подумать, что Стамбул будет с почетом встречать такого гостя?

Однако именно так и произошло — Порта вошла в союз с Российской империей. Острие этого союза было направлено против безбожных французов. Дерзость якобинцев, беспредельная экспансия которых стала страшной угрозой всему старому миру, основанному на устоявшихся правилах, пугала. И вот теперь Ушакову предстояло возглавить союзную русско-турецкую эскадру и идти с ней в Средиземное море, вышибать французов с Ионических островов.

II

Эх, как же хорошо, когда тебе еще только восемнадцать лет и впереди целая жизнь! Гардемарин Вася Кошкин, стоя на палубе «Святого Павла», щурился на восходящее солнце, ощущая беспричинный восторг, свойственный только юности. Его лицо, покрытое золотисто-медовым загаром — который носят те, кто живет на границе моря и степи — выражало блаженную безмятежность.

Потом Кошкин перевел взгляд на город. Он любовался панорамой Константинополя с его величественными дворцами и храмами в обрамлении стройных кипарисов, с взлетающими к небу спицами минаретов и куполами мечетей, с роскошной зеленью, вьющейся по холмам. Двумя главными точками города являются знаменитый Сераль, султанский дворец и великий храм Софии, оскверненный нечестивыми исмаильтянами… Мог ли Вася рассчитывать, что узрит это великолепие собственными очами?

Моряки сделали все возможное, чтобы не ударить в грязь лицом перед недавними врагами. Бросивший якорь корабль с оголенными мачтами напоминал гигантскую птицу, сложившую крылья. На борту «Святого Павла» царил образцовый порядок, присущий российскому военному флоту. Палубы надраены до блеска, смола аккуратными черными линиями залита в пазы, такелаж в безупречном состоянии, каждый предмет находится строго на положенном месте. Белые матросские койки, свернутые в кульки и перевязанные крест-накрест, уложены в бортовых гнездах. Орудия и все медные части корабля ослепительно сверкают в лучах стамбульского солнца. На флагштоке обвисло бело-синее полотнище Андреевского флага.

Кошкин взглянул за борт. Ближайшей к флагману стояла «Мария Магдалина», где распоряжался капитан Тимченко, один из самых уважаемых на флоте офицеров. «Магдалину», как и «Святого Павла» окружило множество лодок — как их называли на местном языке, каиков. Приплывшие на каиках стамбульцы предлагали русским морякам фрукты, мясо, лепешки. Стоял неумолчный гомон. Матросы углядели на отдельных лодках женщин, смуглые лица которых ничем прикрыты не были.

— Эва, — удивился чернявый матросик Петруха, — а говорили, что бабы у басурман рожи-то свои от людей тряпками закрывают…

— Так это, наверное, не басурманки, — разъяснил Митрий Фомич, кряжистый фор-марсовой* с медной сережкой в ухе. — Тут в Царьграде полно греков, армян, а они нашей веры.

Митрий Фомич ухватился жилистыми просмоленными руками за фальшборт* и, глядя на ближайшую лодку со смуглыми прелестницами, умильно скривил рябую физиономию.

Находившиеся на корабле морские гренадеры* вынесли на верхнюю палубу свои постели и прочие вещи — на просушку. А тем временем группа матросов на баке* затянула песню:

Не цветами сине море покрывалося*,
Не лазоревыми Средиземное украшалось,
Расцветало сине море кораблями.
Белыми полотняными парусами,
Разными российскими флагами.

Не ясен сокол по поднебесью летает,
Спиридов-адмирал* по кораблику гуляет,
Он российских матросов утешает,
Утешает их, забавляет:

«Не тужите вы, дети, по своей отчизне,
Не вовсе мы на синем море погибнем,
Воротимся мы в Кронштадт с победой,
Увидимся с отцами-матерями,
Со братами и сестрами,
Со молодыми своими женами,
Со милыми детьми со родными».

Матросы печаль забывают
И с радости еще побыть там желают.

Вася считал себя счастливцем, отмеченным благосклонностью Фортуны. Подумать только, как же удачно началась война с французом! В мирное время он, Кошкин, мог бы годами прозябать, никому не известный и не интересный. Гардемарин — птичка совсем невеликая, их огромное множество. Но война дает возможность проявить себя, выделиться, совершить великие подвиги, увековечить свое имя и сделать карьеру. Юношеский оптимизм не допускал безвременной гибели в ближайшем бою. Ну а если все же и придется сложить свою голову… что ж, не жалко… главное, со славой!

Сколько историй подобного рода доводилось слышать Васе — и от отца, старого моряка и в стенах Морского корпуса! Это были рассказы про лейтенанта Дмитрия Ильина*, спалившего своим брандером* турецкий флот при Чесме; про лейтенанта Марко Войновича*, смелыми крейсерствами наводившего страх на турок в Средиземном море и даже взявшего Бейрут; про лейтенанта Роберта Кроуна*, на небольшом катере «Меркурий» взявшего на абордаж шведский фрегат «Венус»; про капитана второго ранга Христиана Остен-Сакена*, взорвавшего свою дубель-шлюпку* вместе с четырьмя сцепившимися с нею турецкими галерами. Все эти и многие другие подобные рассказы Василий затвердил наизусть и часто вспоминал, вдохновляясь ими.

— Помни, — говаривал ему почтенный батюшка, капитан-лейтенант флота российского Елисей Дмитриевич Кошкин, — что война — самое лучшее время, чтобы ухватить за хвост птицу-Фортуну!

И сын полностью был с этим согласен. На курсе он оказался одним из лучших. И вот теперь его назначили на корабль — да еще на какой! Мог ли он мечтать, что сразу же попадет на флагман самого Ушакова, отправляющегося в Средиземноморье с важнейшей миссией?

Ему дали должность подвахтенного — другими словами, Вася исполнял обязанности помощника вахтенного офицера и стоял с ним на дежурствах. В ходе этих дежурств Кошкин находился на баке и следил за немедленным исполнением велений офицера, а также наблюдал за парусами на фок-мачте*, за кливерами*, за впередсмотрящими на носу. Если вахта выпадала на ночь, то он следил еще и за исправным поддержанием корабельных огней. Кошкин до сих пор сильно волновался на вахтах, боясь осрамиться, но пока все получалось хорошо.

Внезапно его раздумья оказались прерваны. К Кошкину подбежал вестовой и сообщил, что гардемарина хочет видеть сам капитан первого ранга Евстафий Павлович Сарандинаки*, командир «Святого Павла».

Такое внимание блистательного каперанга к скромному гардемарину — явление, прямо скажем, выбивающееся из общего ряда. Чего ему надобно? Неужели он, Кошкин, ухитрился в чем-то провиниться — да еще настолько серьезно, что его призывает к себе на расправу не старший офицер, как обычно в подобных случаях, а сам командир корабля?

Кошкин похолодел. У него возникло совершенно детское желание спрятаться за мачту, хотя, конечно, было уже поздно.

Капитан расхаживал по шкафуту*. Он бросал по сторонам быстрые взгляды и, казалось, был озабочен какой-то неотступной мыслью. Евстафий Павлович являлся личностью известной и уважаемой. Все на Черноморском флоте прекрасно знали историю этого пылкого грека, который покинул родную Элладу, чтобы в рядах россиян сражаться с угнетателями его родины. Но сейчас Сарандинаки, наилучшим образом показавший себя в ходе двух войн с османами и удостоившийся за это высоких наград, чувствовал себя не в своей тарелке. Капитану не по душе было то, что он прибыл в Стамбул в качестве союзника, а не завоевателя.

Оказавшись перед Сарандинаки, Вася вытянулся в струнку.

Капитан выкатил на него глаза-маслины и осведомился:

— Сколь я помню, гардемарин, ты изрядно по-турецки и по-гречески говоришь?

Кошкин поспешил подтвердить — да, прекрасно говорит. За турецкий — спасибо маме-турчанке. Греческий же выучил благодаря тому, что в окружении их семьи было много греков, эмигрировавших в Россию.

— Имею для тебя поручение особого рода. Сегодня к Федору Федоровичу прибывает Василий Степанович Томара, посланник наш здешний. В городе беспокойно — турки буянят; возмутило их наше прибытие. Федор Федорович опасается, как бы посланнику не причинили какого лиха на обратном пути. Он велел отрядить небольшой караул, дабы сопроводили Томару до посольства. Командовать оными будет лейтенант Екимов. А ты будешь его сопровождать. Раз по-турецки смыслишь, то, может статься, услышишь по пути какие-нибудь злодейственные разговоры — и сможешь предупредить Екимова. Идти недалеко — посольство тут рядом, в Буюкдере. Переночуете в посольстве, а наутро возвратитесь на корабль.

III

Ушаков с Томарой надолго засиделись в адмиральской каюте. Можно было догадаться о том, что посланник подробно рассказывал командующему эскадрой об обстановке в городе и в здешнем государстве в целом. По кораблю разнесся слух, что они оба намерены вскорости нанести визит константинопольскому патриарху Григорию*. Они собирались попросить его подписать воззвание островным грекам, на помощь которым направлялась эскадра.

Наконец беседа адмирала с посланником завершилась — и вот уже Кошкин шагает рядом с лейтенантом Екимовым по узкой улице, название которой вовеки осталось для гардемарина неизвестным. Лейтенант прогудел:

— Велено смотреть в оба, дабы турка чего не удумал. Идем тихо, глядим зорко… Наш-то с ними союз — он как сабля острая: не так поверни — порежешься. Федор Федорович бережет посланника, а туркам остается либо громко возмущаться, либо зубами скрежетать. Пока что они выбрали второе…

Солнце стояло высоко, заливая улицу жаром. Тени стали короткими и четкими. Василий изнывал. Шли при полном параде — как-никак, посланника сопровождаем! Из-под шляпы на лоб лил пот. Мундир прилип к телу. Скорее бы оказаться в помещении!

— Но в целом я так полагаю, — продолжал Екимов, — что опасаться нам нечего. Как-никак ихний султан подписал с нашим царем договор. Между прочим, как я слышал, завтра-послезавтра султан намерен приехать смотреть эскадру нашу.

Кошкин взволновался — вот бы вернуться на «Святого Павла» к этому времени! Интересно же своими глазами увидеть владыку османов, о котором так много говорят! Но лейтенант его слегка разочаровал:

— На корабль к нам его басурманское величество подниматься не станет. Просто проедется рядом в своей лодке.

Они шагали с Екимовым впереди шествия. Паланкин Томары окружали шестеро морских гренадеров, бросавших по сторонам внимательные взгляды. Паланкин, влекомый четверкой дюжих турок-носильщиков в холщовых рубахах, слегка покачивался на их плечах. На поворотах носильщики перекликались короткими гортанными выкриками. Внутри, за задернутой кисеей, молчал посланник. Только изредка раздавалось сухое покашливание. Кошкину показалось, что Томара был не в духе.

Путь пролегал по тихому зеленому району Буюкдере, где традиционно селились европейские дипломаты. Улица была гладко вымощена, лишь изредка пересекаясь выложенными камнем водостоками. В тени столетних платанов и кипарисов прятались аккуратные особняки — ялы, выделяющиеся резными эркерами и нарядными ставнями. За оградами шумели ухоженные сады. Время от времени на пути попадались кофейни, где стамбульцы пили этот свой излюбленный напиток, да курили длинные керамические трубки.

Местные жители смотрели скорее с любопытством, нежели с открытой неприязнью. Дворняги, тощие, с поджатыми хвостами, лениво отбегали в стороны, пропуская процессию. Им на смену важной, неторопливой поступью выходили кошки — сытые, лоснящиеся. Одна, трехцветная, грелась на солнце у самого края мостовой; она лишь чуть приоткрыла глаза, когда мимо простучали ботфорты, и снова смежила веки. Другая, черная как смоль, восседала на резном подоконнике и с высоты снисходительно наблюдала за суетой.

Торговцы сидели прямо на земле, разложив товар на циновках и рваных ковриках. Старик с перевязанным глазом продавал медные кувшины; рядом другой нанизывал на бечевку сушеные баклажаны. Тут же расположились булочники и лепешники. Где-то в глубине двора звонко стучали молотки. Женщина в полинявшей ферадже* шмыгнула в подворотню, бросив на русских молниеносный взгляд. У ворот таверны столпились молодые греки в фесках: они негромко переговаривались и показывали на пришельцев пальцами. А в одном месте дорогу перед русскими перебежал мулла в грязно-белой чалме.

— Интересно, а честно ли торгуют? — поинтересовался Кошкин.

— Кто ж их знает… Вряд ли… Восток дело такое — если ближнего не объегоришь, считай день даром прошел. Впрочем, слыхивал я, что у турок кого на нечистой торговле поймают, палками по пяткам охаживают. А могут и гвоздём за ухо к стене приколотить…

Морские гренадеры шли свободным шагом, но ружья держали на плечах. Екимов зорко оглядывал крыши и окна. Гардемарин переместился к правой стенке паланкина, стараясь ступать мягко, чтобы не звякали пряжки на башмаках. Василий напрягал слух, пытаясь уловить, о чем беседуют стамбульцы. Вдруг за процессией увязалась стайка мальчишек, босых и чумазых. Они звонко голосили:

— Гяуры! Свиньи, от которых нечистому тошно! Что в клетке тащите? Наложницу султана? Или вашего бородатого попа?

— Гяуры, дайте бакшиш! Половину пиастра — или мы плюнем вам вслед бесплатно!

— Аллах покарал бы вас, но ему лень возиться с такой падалью!

Один особенно бойкий, с рваной рубахой на животе, крикнул, задыхаясь от бега:

— Эй, носильщики! Что, тащите эту неверную гниль в ее же могилу?!

Носильщики не отвечали. Они были наняты за хорошую плату и дело свое знали: не отвлекаться на уличную шваль. Кошкин сжал челюсти, но промолчал. Екимов, не понимая ни слова, лишь хмурился на звонкий галдеж. А мальчишки, убедившись, что выцыганить у урусов мелочи не получится, постепенно отстали.

Воздух зазвенел криком муэдзина с ближайшего минарета — наступал полдень. И в этот миг Кошкину почудилось, что какие-то люди из-за угла смотрят слишком уж пристально. Не как зеваки, а как те, кто чего-то ждет…

Процессия миновала грязный переулок, из которого тянуло жженой шерстью и кислым козьим молоком. И тут словно из самой земли вырос новый персонаж. Он был высок, почти нечеловечески худ. Его хирка* — когда-то, видимо, белая — свисала лохмотьями, обнажая грязные, костлявые плечи. Голову покрывал высокий колпак из свалявшегося войлока, обмотанный черной чалмой. Из-под колпака на лицо падали пряди давно не мытых желто-седых волос. В правой руке старик сжимал тяжелый посох, окованный медью, а левой перебирал четки из гальки. Он как бы скользил по пыльным камням, не отрывая от них босых черных ног. За ним тянулся запах — не просто пота, нечистот и тления, а какой-то древней, едкой святости.

Когда паланкин поравнялся с этим анахоретом, тот, оставив перебирать четки, завизжал почти по-бабьи:

— Да проклянет вас Всевышний, собаки безродные! Да поразит вас чума, что идёт из ваших же болот! Да сгниют ваши корабли на якорях, а души ваши — в геенне! Вы, осмелившиеся вступить на землю халифов с оружием в руках! Да рассыплются в прах ваши мундиры, да провалятся ваши глаза в землю, да не найдётся вам места ни в раю, ни в аду — только в зубах шакалов! Да надоумит Аллах повелителя правоверных сгноить вас всех в Едикуле* вместе с вашим проклятым Ушак-пашой!

Он тряс посохом, тыча им в сторону русских, и в уголках его рта выступила пена. Носильщики замедлили шаг, переглянулись, но продолжили путь, стараясь не смотреть на старика.

Кошкин, понявший каждое слово, перевел взгляд на Екимова — тот шел, не оборачиваясь, только рука его легла на эфес шпаги.

— Не обращай внимания, гардемарин, — бросил лейтенант. — Блаженный, юродивый. У них здесь таких полно…

Дервиш, видя, что на его проклятия не реагируют, вдруг замолк. Затем сплюнул себе под ноги и засеменил прочь, исчезнув так же внезапно, как и появился — нырнув в щель между домами. Зато привлеченные его криками к месту действия начали стягиваться какие-то оборванцы.

Раздался возглас:

— Святой человек сказал ясно — гяурам не место в Истанбуле!

— Чего они орут? — хмуро спросил Екимов.

— Ничего для нас доброго, — ответил Вася. — Похоже, придется отбиваться…

В следующий миг в воздухе свистнул булыжник. Камень ударил в плечо одному из матросов. Другой пропел у самого уха Екимова, врезавшись в стену.

— Ружья наизготовку! — рявкнул лейтенант. — Пальцы на спуск, но без команды не стрелять!

Гренадеры мгновенно вскинули ружья и сомкнули строй плотнее, прикрывая паланкин. Носильщики, до того державшиеся ровно, вдруг замерли, переглянулись, и один из них, самый молодой, попятился, готовый бросить свою ношу. Другой — коренастый, с седой щетиной на подбородке — что-то резко крикнул ему по-турецки, заставив остаться на месте.

Толпа прибывала — сплоченная, монолитная. Кошкин не мог различить в ней отдельных людей. Из подворотен вытекали грязные лохмотья, злые глаза, сжатые кулаки. Кто-то размахивал палкой, двое тащили на плече тяжелую доску, сорванную с каких-то развалин. В лицо летели проклятия.

— Собаки! Спалить их вместе с кораблями! — гомонили голоса.

Кошкин невольно пригнулся, чувствуя, как ошалевшее сердце колотится уже где-то чуть ли не в горле. Он схватил кортик — бесполезная игрушка против этой озверевшей толпы. Екимов, выхватив шпагу, шагнул вперед, заслоняя собою паланкин.

Кисейная занавесь отодвинулась.

— Отступаем к посольству! — крикнул Томара, перекрывая шум. — Там, за углом, совсем рядом! Живей, ребята!

Затем он повторил команду по-турецки. Носильщики рванули вперед. Морские гренадеры, пятясь и держа ружья на весу, прикрывали их отступление. Камень ударил в ногу гренадеру, шедшему слева от Кошкина — тот закусив губу, даже не повернул головы. Лейтенант уже готов был скомандовать стрельбу. Но тут перед ними возникли стены посольства — массивные, каменные, с коваными воротами и чугунными решетками. Когда створка грохнули за их спинами, отделив шум улицы от оглушительной тишины двора, Екимов выдохнул:

— Живы, кажется…

IV

— Удобно ли разместились, господа? — осведомился Каймакан-паша. Вообще-то, его звали Георгием Кристовым и был он драгоманом* турецкого адмиралтейства.

Прямодушный Екимов тут же высказал претензию — хорошенькое, дескать, отношение к союзникам демонстрируют в Константинополе! Кристов в огорчении всплеснул руками.

— Если б мы знали, что достопочтенный посланник именно сегодня поедет на корабль, то сами предоставили бы охрану! А пока — примите наши нижайшие извинения! Мы постараемся, чтобы подобных инцидентов больше не было. Султан не заинтересован, чтобы нашим дорогим гостям чинились бы какие-нибудь обиды. Ведь вы вместе с нами будете сражаться с проклятыми франками, отнявшими у нас Египет.

Каймакан-паша заехал, чтобы переговорить о чем-то с Тамарой, а заодно навестил и гостей со «Святого Павла», которым отвели место в двух флигелях — Екимова и Кошкина поселили отдельно от нижестоящих по чину. Убедившись, что все обстоит хорошо, драгоман отбыл, а Екимов велел подчиненным устраиваться на ночь.

Предварительно лейтенант осведомился у Томары — не стоит ли на ночь усилить морскими гренадерами охрану посольского особняка? Посланник вежливо отказал:

— Я нанял местных стражников и совершенно в них уверен. Они служат мне уже давно. Не сомневайтесь, господин лейтенант, мы здесь в полной безопасности. Лучше пусть ваши люди воспользуются заслуженным ими отдыхом.

Для военного человека поспать — это всегда пожалуйста. Скоро помещение огласилось разноголосым гренадерским храпом. Лейтенант тоже быстро отчалил во владения Морфея. Не спал один лишь Вася: юношеская натура бурлила, переваривая впечатления сегодняшнего дня. Потом сон сморил и его — но легкий, беспокойный.

Спустя некоторое время Василий проснулся — от духоты. За окном громко стрекотали цикады. Захотелось овеять тело свежим воздухом. Он выскользнул во двор — как есть, в нательном белье. Прогулялся по безлюдному двору. Охрана отсутствовала. Кошкину подумать бы об этом странном факте и насторожиться. Но не подумал — молодой, легкомысленный…

Он стоял, бездумно вбирая кислород в легкие. Вдруг сзади мелькнула тень. В тот же миг сзади ему на голову набросили мешок и захлестнули шею веревкой. Вася забился, словно рыбина на остроге. Удар тяжелым тупым предметом по темени лишил его сознания…

V

Очнулся он в самой неудобной позе: в затылок, спину и поясницу впились острые камни. Или осколки кирпичей…? Перед глазами застыла темная пелена — проклятый мешок по-прежнему оставался на голове. Руки, заведенные вперед, стянула веревка.

Вася в отчаянии задергался, обуянный слепым стремлением к свободе.

— Никак этот пес очнулся? — раздался рядом низкий голос. — Эй, зачем?

Говорили по-турецки.

Мешок сдернули с гардемаринской головы и Кошкин незряче захлопал глазами, в которые ударил свет лампы, укрепленной рядом на стене. Лампа отвоевала обширный конус пространства, за пределами которого царила сгущенная тьма. А в дальнем углу багряно рделась печурка.

— А чего такого? — ответил сиплый, слегка картавый баритон. — Все равно он уже никому ничего не расскажет. А вот я на него хочу взглянуть. Э, да это еще мальчишка!

Кошкин сфокусировал взгляд на нависшей фигуре. Склонившийся над ним мужчина, хоть и загорелый, не походил на турка — блондинистая шевелюра выдавала в нем уроженца Северной Европы. Лицо без особых примет — высокий лоб мыслителя, небольшой нос, стянутые в нитку губы. Самое ужасное — незнакомец был облачен в форму гардемарина флота российского! Двубортный мундир из плотного темно-зелёного сукна с золотым аксельбантом. Белые камзол с панталонами, черные полусапоги, треуголка с золотым галуном. Не сразу Вася сообразил, что это его собственное одеяние. На перевязи через плечо чужака висела шпага… Шпага Кошкина!

Какой позор! Пойман, словно дикий зверь, неизвестным лиходеем, не сумел защитить ни чести мундира, ни собственной шпаги… Пленник не смог подавить стона, вырвавшегося сквозь зубы.

— Чего вам надобно? — прорычал Вася на родном языке. — За похищение гардемарина флота Его Императорского Величества вам последует кара…

И тут же — раз! — получил сапогом под ребра. Дыхание перехватило и Кошкин изогнулся, точно червяк.

Впрочем, судя по его бесстрастному лицу, супостат никакой злобы в отношении пленника не питал. Рассматривал его, словно раздавленное насекомое.

— Что вам надо? — вновь простонал Кошкин.

И к собственному удивлению получил ответ на чистейшем русском:

— Ваш мундир нам был потребен, милостивый государь. Тот самый, коего вы не изволили на себя накинуть. Однако ж… К счастью для нас, вы оказались столь учтивы, что оставили нам дверь отворенной. Вот мы и наведались в ваш флигель — и прихватили ваше одеяние. А еще мундир лейтенанта вашего…

— Что с лейтенантом? — вскричал Вася, леденея.

Неужели эти аспиды прикончили Екимова?

— Храпел он, конечно, так, что стены тряслись, — бесстрастно ответил враг. — Да мы его, вишь, разбудили. Пришлось успокоить дубиной по голове… Так что, мундир твоего лейтенанта теперь на другом хозяине… Покажись-ка, Алим.

— Хватит этих представлений, — по-турецки пробурчал из темноты невидимый Алим. — И так уйму времени потеряли…

Бедный Екимов! Но что теперь будет с ним самим, с Василием Кошкиным восемнадцати лет от роду? Похоже, не припасла ему Фортуна долгих лет жизни…

И самое скверное его предчувствие тут же начало сбываться.

— Ты, конечно, себя вопрошаешь, — продолжал враг, — к чему все сие? Что ж, приговоренному к смерти можно и ответить. Прямо сейчас мы с дружком оденемся в ваши мундиры и поедем на ваш корабль. Мы народ не промах, а ночью ваши дозорные не больно станут разбирать — кто перед ними… Есть у нас замысел. Одним словом, адмирал ваш до свету не доживет…

Так вот в чем заключается их подлый замысел! Васе стало совсем плохо. Добро бы, лишь свою шкуру загубил — это еще ладно. Так он еще подставил под удар Федора Федоровича, великого адмирала, одно имя которого наводит ужас на недругов! Поэтому даже доброй памяти о нем, Кошкине, не останется. Будут говорить — тюфяк, размазня, тряпка… Но кто этот злоумышленник? Неужели все-таки турок?

— А сюда мы тебя приволокли, дабы спокойно с тобой тут потолковать. Надобны нам от тебя две вещи. Перво-наперво — пароль. А второе — отклик. Нам, знаешь ли, неотлагательно надобно на «Святого Павла» взойти.

Кошкин оцепенел. Неужели его хотят не только убить, но и сделать предателем?

Промолчал.

— Ну слушай, — с ужасающим хладнокровием произнес лиходей. — У меня нет времени, чтобы благородного тут из себя представлять. Всякая минута на счету…

Он перешел на турецкий:

— Джафар! Если он не заговорит немедля, выжги ему глаз!

От стены отделилось еще одно действующее лицо, душегуб, коего Вася сначала не заметил. А то, что Джафар был именно душегубом, становилось ясно при первом же взгляде на него. В нем угадывалась чудовищная сила: широкая грудь, толстые, как палубные канаты, руки и короткая, чуть искривленная шея, переходившая в могучие плечи. Лет ему было за сорок, но определить точно мешали покрывавшие звериный лик шрамы — одни белые, тонкие, как нити, другие багровые, еще не зажившие до конца. Нос у Джафара был перебит и сросся криво, отчего ноздри вызывающе смотрели в разные стороны. Редкая бородка торчала клочьями. Оружие он носил за пазухой — широкий нож с черной рукоятью: лезвие зазубрено от частого употребления.

Джафар крадучись подобрался к печурке и потащил из нее металлический прут, калившийся на огне. Не торопясь, вразвалочку приблизился к Кошкину, наслаждаясь отчаянием жертвы. Вася остановил отчаявшийся взгляд на огненном острие, медленно приближающемся к его левому глазу. В лицо дохнуло жаром.

— Будьте разумны, избавьте себя от лютой муки и увечий, — методично увещевал похититель. — Джафар ведь не остановится на том, что лишит вас одного ока. Уж будьте уверены, он тотчас выжжет вам и второе. А потом он вас разденет и начнет прижигать вам все части вашего юного тела, даже самые сокровенные. Я сожалею, что приходится это применять, но… On ne fait pas d’omelette sans casser des œufs* — как говорят в моих родных краях. Поверьте, вы у нас разговоритесь в любом случае — и довольно быстро. Неужели сие того стоит?

Невыносимый огонь застыл в вершке от глаза. Гардемарин застонал, пытаясь отвернуть лицо, по которому градом катился пот. Краешком сознания проскользнула мысль — да это же француз, якобинский шпион! Но обдумывать ее у Кошкина уже не было времени.

— Я даже больше вам пообещаю, — продолжал изверг. — Скажете все как есть, и я велю вас отпустить. Черт с вами, катитесь. Вас продержат в путах до рассвета и выпустят.

И Вася не выдержал — плоть оказалась слабее духа. Сейчас он был готов на что угодно, лишь бы убрали прут от лица.

— Архистратиг! — заорал он. — Пароль — Архистратиг!

Раскаленное железо продолжало маячить перед глазом.

— А отзыв? — не отставал безжалостный француз. — Отзыв какой?

— Ангел, — простонал Вася.

Он чувствовал себя растоптанным.

Француз сделал знак и Джафар протопал обратно в тень.

— Ну хорошо, — подытожил похититель уже на турецком, — эту часть операции мы завершили. Некогда нам теперь тут время терять. Алим, мы отправляемся прямо сейчас!

Алим тоже встал перед Васей — и оказалось, что этот турок облачен в темно-зеленый мундир Екимова, в его же белые штаны и камзол и нацепил на бок шпагу несчастного лейтенанта.

— Я не питаю к вам зла, — сказал злодей на прощание. — Поверьте, я даже сожалею, что приходится так с вами поступить. Но у меня, увы, нет другого выхода — я не могу себе позволить оставить свидетеля. À la guerre comme à la guerre… Джафар, теперь снова твоя очередь!

Двое удалились из подвала. Осталось еще двое: палач и жертва.

Джафар не торопился. Он вытащил нож, повертел его перед собой, любуясь на зазубрины лезвия. Затем перевел взгляд на лежащего гардемарина. Когда Вася встретился глазами с этим пустым взглядом, у него в горле замерзла лихорадочно придуманная байка о мешке с золотом, местонахождение которого знает только он, Кошкин. Джафар шагнул ближе. Вася, лежа на острых камнях, отчаянно шарил глазами по подвалу. Ничего! Ни осколка, ни палки! Только глиняная лампа на стене, чадящая масляным фитилем…

Палач наклонился, чтобы схватить жертву за волосы, запрокинуть ей голову и открыть беззащитное горло. И тут Вася, собрав силы — а их в этот миг у него вдруг изрядно прибавилось — резко поджал ноги к животу и с силой выбросил их вперед, целясь не в человека, а в стену! Туда, где на ржавом гвозде висела лампа. Удар пятками пришелся по гнилым доскам обшивки. Лампа сорвалась, грохнулась о каменный пол и разлетелась вдребезги. Масло плеснулось во все стороны, заливая грязный ковер. И в тот же миг упавший в масляную лужу дымящийся фитиль воспламенил ее — вспыхнуло яркое, жаркое пламя.

Огонь лизнул подол грязного кафтана Джафара. Палач взревел, отшатнулся, заслоняясь руками, и на секунду потерял равновесие. Кошкин вскочил и бросился на Джафара. Руки, связанные перед собой, он сложил в замок и, размахнувшись, как молотом, со всей яростью обрушил их на голову палача. Джафар охнул, пошатнулся, но не упал — только еще сильнее взмахнул руками, пытаясь сбить пламя с рукава. Вася же, не останавливаясь, шагнул вплотную, нырнул под локоть турка и, оказавшись сзади, обхватил связанными руками шею врага. Повис на нём всем телом.

Веревка впилась в горло мучителя. Джафар захрипел, заваливаясь назад. Вдвоем они рухнули на пыльный пол. Гардемарин вывернулся и оседлал недруга. Кошкин изо всех сил тянул и дергал веревку, чувствуя, как под ним бьется звериная туша. Глаза Джафара налились кровью, ногти скребли по камню.

Но правая рука палача все же нашарила нож.

Лезвие скользнуло по боку Васи, распоров сорочку, но почти не коснувшись тела. Второй удар — на этот раз Джафар саданул рукоятью в лицо Кошкину. Кровь хлынула из разбитой губы, но Вася не разжал пальцев. Только зубы оскалил и, скрестив руки, постарался затянуть петлю как можно туже. Джафар захрипел, выгнулся дугой и затих. Нож упал.

Кошкин с трудом поднялся. В ушах звенело, перед глазами плыли лиловые круги. Он нашарил нож, перепилил веревку, стягивающую запястья. Освобожденные руки заныли, загудели — Вася только сейчас понял, насколько онемели его пальцы. Проверять душегуба — жив ли? сдох? — не стал. Шевеля пальцами, чтобы разогнать кровь в руках, он вылетел в ночь.

«Успеть бы…»

VI

Он оказался, лихорадочно озираясь, на какой-то улице — конечно же, неизвестной ему, как не был известен Кошкину и весь Константинополь. Судя по всему, море было совсем неподалеку. Босфор угадывался по едва слышному плеску воды, да по прохладе, тянущейся оттуда влажной, зыбкой свежестью.

Луна, стоявшая высоко, заливала улицу призрачным светом. Ее лучи выглаживали гладко укатанную глину проезжей части и встречались с черными тенями, в которых смутно угадывались дощатые заборы. Старые деревянные особняки с нависающими карнизами и частыми решетками закрытых ставней походили на составленные вплотную многогранные шкатулки, запертые на ключ. Кое-где полосы лунного света падали на их стены, выхватывая шершавую фактуру дерева.

В воздухе застыл аромат жасмина и поздних роз. Этот душистый, благостный покой настолько контрастировал с тем ужасом, который Васе только что пришлось вытерпеть в подвале, что он невольно встряхнул головой. Полно, а не сон ли это был?

— Ха-а-а!

Пронзительный вопль, донёсшийся откуда-то сверху, прошиб Васю с затылка до пяток. Чуть позже он подумал о невидимом дозорном, бродившим где-то наверху, но в то мгновение ему было не до рассуждений. Откуда-то с другого здания эхом отозвался такой же вопль. Василий замер, прислушиваясь. А потом побежал прочь от этого проклятого подвала.

Пробежал, впрочем, он недалеко. Босые ноги больно ранил дорожный щебень. Нырнул в тень, прислонился к каменной стене и попытался успокоиться. Свою задачу он понимал четко — как можно скорее вернуться на «Святого Павла» и предупредить Федора Федоровича о готовящемся покушении. Но как сориентироваться в незнакомом городе, да еще и ночью?

Пытаясь совладать с накатывающим приступом паники, Вася спрятал лицо в ладонях. Вспомнился батюшка, Елисей Дмитриевич. Кошкин-старший отнюдь не являлся ограниченным служакой и даже почитывал на досуге модных французских энциклопедистов. «Учись варить котелком, — говаривал он отпрыску. — Вот даже и сам Дидерот* премудрый, с коим матушка Екатерина переписывалась, говаривал, что разум для философа — то же, что благодать для христианина. Разум, токмо разум выручит тебя из всякой ситуации!»

Что ж, попытаемся рассуждать разумно. Вряд ли похитители утащили его, беспамятного, далеко от посольства. Хотя… как знать, сколько он пробыл без создания? Будем надеяться, что я еще в Буюкдере. И если это так, то русская эскадра должна стоять недалеко…

Плеск волн, прохлада!

Кошкин встрепенулся — а ведь Босфор-то совсем рядом! Нужно бежать к воде, отыскать какую-нито лодчонку и уговорить ее хозяина срочно править к русским кораблям. Но… Вася невольно оглядел себя. Кто послушает оборванца в рваной сорочке? Значит, ему понадобится средство убеждения. Выходит, нужно возвращаться в подвал и разжиться там каким-нибудь оружием.

Тут Васю охватила новая тревога — а вдруг он отбежал от подвала столь далеко, что теперь не сможет вернуться? И он тут же устремился в обратном направлении — назад по собственным следам. Ноги несли его по лунной дорожке — мимо уже знакомых заборов и нависающих карнизов. А вот и щель между домами, из которой он выскочил. Кажется, она… Вася крадучись прошёл к сараю, под которым находился подвал, чуть не ставший ему ловушкой. Перевел дыхание, прислушался… Из подвала не доносилось ни звука — ни хрипа, ни кашля, ни проклятий. Либо Джафар еще не очухался, либо вовсе задохнулся в дыму, либо уполз куда-то в темноту, зализывая раны.

Кошкин осторожно шагнул в проем. В нос ударило гарью и прогорклым маслом. Огонь погас, но лунный свет проникал сверху через щели в потолке, рисуя на полу бледные, дрожащие полосы. В этом серебристом сумраке подвал казался еще страшнее — груда камней, обгоревшие тряпки, и посреди всего этого черное пятно, на котором пятнадцать минут назад лежал он сам.

Джафара не было.

В углу отыскался рваный кафтан — грязный, пропахший чесноком и потом, но все же пригодный для того, чтобы прикрыть наготу. Вася накинул его поверх окровавленной сорочки. И тут за его спиной раздался шорох.

Джафар!

Кошкин так и не смог уразуметь, откуда тот взялся, как сумел так бесшумно подкрасться. Инстинкт сработал быстрее мысли. Вася не обернулся. Он резко пригнулся, одновременно выбрасывая руку с ножом назад, в сторону шороха. Лезвие скользнуло по чему-то твердому — может, по ребру, а может и по ключице. Раздался приглушенный выдох. Тяжелое тело рухнуло на колени.

Кошкин развернулся.

Джафар стоял на четвереньках, мотая низко опущенной головой. Из глубокого пореза на плече струилась кровь. Потом палач поднял пустые глаза и начал вставать. Он все еще мог убивать. И нашаривал рукой висевший на поясе второй нож.

Вася не стал ждать, пока тот окончательно поднимется. Он ударил босой ногой в раненое плечо Джафара. Душегуб издал блеющий звук и завалился на бок, судорожно пытаясь уползти в темноту. Но Вася не стал его добивать. Вместо этого стащил с уползающего палача его старые, разношенные туфли из желтой кожи с загнутыми носками. Кожа оказалась достаточно мягкой. Вася сунул ногу: великоваты, болтаются. Но лучше уж так, чем бежать босиком по камням, на которых он уже изрезал подошвы…

Он натянул обе туфли. Джафар затих в углу, лишь тяжело дышал, прижимая руку к раненому плечу. Не смотрел на Васю — вперился в пол.

— Повезло тебе, — шепнул Кошкин по-турецки, — что я не кровожадный. Попадись тебе кто другой из наших, то было бы тебе… À la guerre comme à la guerre.

Вася отобрал у него и второй нож. А больше никакого оружия здесь, к сожалению, не сыскалось. Тратить дальнейшее время, тараща глаза в полутемном помещении, не представлялось возможным. Кошкин презрительно сплюнул в сторону Джафара. И, не оборачиваясь, выскочил из подвала — уже вторично.

Туфли оказались на удивление удобными: носок не жал, подошва мягко пружинила. Вася припустил по улице к Босфору, навстречу плеску волн и прохладе.

На берегу он оказался неожиданно, едва не скатившись кубарем по каменистому спуску. В свете луны он увидел причал и ринулся к нему. У причала, привязанные к ржавым кольцам, покачивались рыбацкие лодки. Кошкин, которого опасность сделала — неожиданно для него самого — быстрым и собранным, провел молниеносный осмотр. В одной из лодчонок на днище спал, укрывшись рогожей, старик.

Кошкин не стал церемониться. Спрыгнул прямо в лодку, и та осела под его тяжестью. Приставил нож к горлу обалдевшего лодочника, столь грубо вырванного из объятий сна.

— Сиди тихо, — прошипел удалой гардемарин. — Не пикнешь — останешься жив.

Старик выпучил глаза, приподнялся. Несмотря на почтенный возраст, был он огромен и мускулист. Судя по всему, богатырским телосложением его наделили долгие годы, проведенные за веслами. Блеск лезвия заставил несчастного захлопнуть рот, открытый было для крика.

— Весла в руки, — скомандовал Вася, чуть ослабив хватку. — Греби к русским кораблям.

Лодочник, тряся седой бородой, нашарил вёсла, вставил их в уключины, но отвязывать лодку от причала не торопился.

— Ты с ума сошел, сынок, — забубнил старик по-турецки. — К русским кораблям нас не подпустят. Часовые стрелять будут.

Вася, удивляясь самому себе, рыкнул:

— А вот я тебе сейчас перережу глотку и утоплю в Босфоре, как шелудивого шакала…

Лодочник окончательно уразумел, что с этим безумцем, облаченным в рваный кафтан поверх сорочки, лучше не спорить. Судя по всему, этот одержимый шайтаном чатлак* сбежал из дарушиффы*. Нужно во всем подчиниться ему и ни капли не прекословить — тогда, быть может, Аллах сохранит жизнь старого Баликчи* Мехмеда…

Он отвязал лодку и принялся грести, то и дело бросая на оборванца с ножами косые взгляды. Вася сидел напротив, сжимая в каждой руке по клинку. Снятые с Джафара туфли скользили по мокрому днищу. Видя, как трясётся лодочник, Кошкин решил его успокоить.

— Не страшись так. Я русский моряк, меня ждут. Тебя наградят за то, что ты мне помог.

Старик не поверил, но спорить, естественно, не стал. Греб молча, только лишь покряхтывал да сплевывал за борт. Лодка резала ночной Босфор, оставляя за кормой неширокий след. Все больше вырастали черные силуэты кораблей. Вася сжал ножи покрепче. Радоваться, расслабляться было рановато. Самое опасное, возможно, было еще впереди.

Кошкин призадумался: а где сейчас, именно в сей момент, злодеи, похитившие их с Екимовым одеяния? Возможно ли, что они, обманув стражу, уже взошли на корабль? Быть может, они уже свершили свое черное дело? Васю буквально замутило при этой мысли.

Вдруг ухо уловило мощный плеск весел откуда-то со стороны. Вася стремительно повернулся — и при первом нежном отблеске зари, только-только начавшей вставать над древним городом, увидел темный силуэт. Длинный и низкий, он стремительно скользил по воде, загребая десятью веслами. На носу турецкого каика угадывалась фигура в чалме — офицер, всматривающийся в темноту. Бостанджи, придворная стража.

Кошкин инстинктивно пригнулся, приставив лезвие к боку лодочника.

— Ни звука, — прошипел он почти в самое ухо старику. — Опусти весла. Нагнись так, чтобы тебя не видели. Если пикнешь — выпущу кишки.

Вася как будто бы раздвоился. Один Кошкин сжимал нож, угрожая несчастному лодочнику, а второй словно бы сидел рядом, безмолвно удивляясь тому, что вытворяет его двойник. Ох, совсем не ожидал Вася от себя подобной прыти!

Баликчи Мехмед, трясущийся мелкой дрожью, ощущал себя мышью перед котом. Его руки разжались, весла опустились в уключинах, лодка прекратила свое поступательное движение, медленно вращаясь. Старик скрючился и прикрыл глаза — видимо, молился про себя.

Каик проплыл мимо, саженях в восьми. Вася слышал негромкие голоса гребцов, звяканье металла, чей-то короткий смешок. Сердце колотилось от страха; он не шевельнулся. Лезвие ножа не дрогнуло. Мелькнула мысль — а может стоит наоборот, подняв крик, привлечь к себе внимание? Объявить себя русским офицером и сообщить о заговоре против Ушакова? Ушак-паша нынче османам союзник и они обязаны помочь.

Но нет, дурная мысль. Разбирательство затянется надолго, а к тому времени, когда Вася сумеет доказать, что он именно тот, за кого себя выдает, убийцы успеют содеять то, что задумали…

Фигура в чалме скользнула взглядом по их лодчонке, но каик не остановился. Может офицер принял их лодчонку за пустую. Мало ли, оборвалась привязь… А может и вовсе не обратил внимания…

Когда каик скрылся во тьме, старик выдохнул.

— Вах, Аллах великий, — шепнул он. — Не стыдно тебе, шайтану, так пугать старого человека?

— Греби, — ответил Вася, пряча нож. — Если успеешь вовремя, то без награды не останешься.

Они возобновили движение. Русская эскадра становилась все ближе — Вася велел лодочнику грести прямо к флагману. Гардемарину казалось, что они движутся слишком медленно. От нетерпения и волнения он готов был грызть ногти на пальцах — привычка, которую пыталась искоренить в нем незабвенная маменька…

Кошкину снова пришлось решать в уме важную задачу. Как поступить правильнее? Поднять с воды крик, предупредить своих? А что, если злодеи уже на корабле?

Но его опередили.

— Эй, на «Павле»! — разнесся вопль. — Это лейтенант Прохоров со шхуны нумер один! Шли из Ахтиара* с пакетами для его превосходительства! Срочно от адмирала Мордвинова! Срочно!

Кошкин опешил. Голос кричавшего показался ему знакомым — да, без сомнения это он, тот француз, что разговаривал с Васей в подвале! Не сразу гардемарин заметил шлюпку, приблизившуюся к «Павлу». Фигуры на баке «Святого Павла» зашевелились. Часовые, видимо, пребывали в неуверенности. Вася затаил дыхание, старик греб… Наконец, минут десять спустя, раздался возглас:

— Архистратиг!

И тут же с лодки прилетел ответ:

— Ангел!

Прозвучала команда:

— Подваливайте к трапу!

Кошкин вновь испытал приступ отчаяния. Это он во всем виноват! Беда в том, что пароль и отзыв не меняли с самого отплытия «Святого Павла» из Ахтиара — и в штабе адмирала Мордвинова их, конечно, знали. Потому корабельные часовые пришельцам и поверили.

Вася набрал полные легкие воздуху, чтобы заорать со всей мочи, предупредить. Но его тут же посетила мысль, что нельзя спугнуть злодеев слишком рано. Как только они услышат его крик, тут же ринутся наутек и останутся безнаказанными. Между тем, нападение на офицеров флота Его Императорского Величества — преступление серьезное, преступников надлежит покарать. Но дело даже не в этом. Он, Кошкин, тут фигура маленькая. Надлежит выведать, кто надоумил лиходеев на убийство адмирала Ушакова. О, судя по всему, тут разветвленный якобинский заговор! Безбожные французы стремятся не допустить прославленного флотоводца на Средиземное море, где он, конечно, задаст им жару…

Шлюпка подвалила к «Святому Павлу», скрывшись в его тени. Судя по всему, головорезы начали подъем на борт флагмана.

— Быстрее, быстрее, — понукал Кошкин лодочника.

Старик пыхтел, старался… Вася готов был помогать ему, загребая воду руками. Но тут страх в сердце Кошкина буквально заорал: «Дурак! Пока ты будешь ждать, они прирежут Федор Федорыча…»

Вася возопил:

— Эй, на «Павле»! Тревога! Это самозванцы, убивцы! Гардемарин Кошкин кричит! Не подпускайте к адмиралу! Не подпускайте…

Голос его сорвался, но слова успели разнестись над водой. Борт корабля уже нависал над лодчонкой; отчетливо просматривались линии пушечных портов, захлопнутых ввиду пребывания в дружественной гавани. Вася вскочил на ноги, рискуя опрокинуть скорлупку, в которой находился; прислушался.

Ничего. Тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт «Святого Павла», да тяжелым дыханием перепуганного старика-лодочника. Не услышали. Или услышали, но не придали значения: мало ли какой блаженный горланит по ночам на Босфоре?

А потом наверху послышался шум. Топот, как будто бы глухие удары, звон стали. Два коротких, сухих пистолетных выстрела. Крики, ругань… Вася застыл, вцепившись в лодочный планшир*; сердце колотилось. Он пытался разглядеть, что происходит на верхней палубе. И вдруг чья-то тело перевалилось через фальшборт и сразу вслед за этим — плеск.

Человек рухнул в воду прямо у борта «Святого Павла». В паре саженей от лодчонки вынырнула темная голова, фыркнула, хватая воздух. Утеклец отчаянно заработал руками, пытаясь отплыть от корабля в сторону берега. Его движения сковывал намокший мундир. Мелькнуло бледное лицо, мокрые волосы, прилипшие ко лбу. Тот самый мерзавец-француз, допрашивавший его, Кошкина!

— Весла! — крикнул Вася старику. — Греби к нему, быстро!

Баликчи Мехмед, потерявший в эту ночь способность удивляться, выполнил приказ. Суденышко устремилась в погоню. Беглец, услышав плеск весел, увидев надвигающуюся лодку, попытался нырнуть, но было поздно.

Вася, перегнувшись через борт, ухватил француза за ворот мундира — гардемаринского мундира! — и рванул к себе. Дернул еще раз, вцепился в плечо. Злодей отчаянно брыкался, пытаясь выскользнуть, но Кошкин, обхватив его за шею и прижимая к борту лодки, прошипел по-русски:

— Не брыкайся, говорю! И ни с места!

Перевалившись через борт, француз рухнул на дно лодки, обдав Васю солеными брызгами. Тяжело дыша, сверкнул злыми глазами из-под прилипших волос. Казалось, пленник совершенно обессилел — и тут Василий совершил ошибку. Уверовал в свою победу. Удерживая врага за воротник, гардемарин поднял голову и победно загорланил:

— Пленил супостата! Вот он здесь у меня — полудохлый!

И ему ответили. Никто иной, как сам Сарандинаки — голос его Вася сразу признал:

— Ты, что ли, Кошкин? Как ты здесь оказался? Что всё это значит?

Вася открыл рот для ответа и … ощутил резкую боль в голени. Француз, которого он почитал уже безвредным, вонзил в ногу гардемарину кинжал — его сквернавец невесть каким чудом припрятал в мокром рукаве. Кошкин взвыл, пошатнулся, выпустил ворот врага, и в то же мгновение тяжелый кулак врезался ему в висок. Свет померк в глазах, лодка качнулась, и Вася рухнул, навалившись грудью на планшир. Оружие осталось торчать в ране. Кровь залила днище лодчонки.

Француз, хрипя, выкарабкался из-под Васи, нашаривая кинжал. Схватил за рукоятку, вырвал из раны (Кошкин при этом поперхнулся криком), замахнулся…

В этот миг Баликчи Мехмед, до того сидевший ни жив ни мертв, вдруг очнулся. Лодочник, не раздумывая, ухватил запасное весло, что лежало рядом с ним, и, размахнувшись, обрушил его на затылок склонившемуся над жертвой убийце. Раздался глухой звук. Француз как-то нелепо крякнул, выронил кинжал, и мешком повалился на Васю, обмякнув всем телом. Красная жидкость из рассеченной головы лиходея залила гардемарину лицо, смешавшись с собственной кровью Кошкина.

Старик, трясясь на этот раз от возбуждения, отшвырнул весло и, глядя на поверженного злодея, прошептал:

— Аллах великий… Аллах милостивый…

Вася, скрежеща зубами от боли в ноге и в гудящей после удара голове, выбрался из-под злодея. Сплюнул в воду, оглядев лодку. Кинжал валялся у ног. Он подобрал его, сунул за пояс. Сколько теперь у меня ножей? Целых три!

— Старик, — выдохнул он, — ты… ты только что спас мне жизнь.

Баликчи Мехмед молчал; только тряс бороденкой и отводил взгляд.

Сверху вновь раздался голос Сарандинаки:

— Кошкин! Что там у вас? Отвечай!

Вася, приложив руку ко рту, заорал, перекрывая плеск волн:

— Господин капитан первого ранга! Всё в порядке! Злодей обезврежен. Живой…

Он выдохнул и закончил:

— Лодочник мой, турок, мне помог. Примите пленного на борт… Он собирался покуситься на господина главнокомандующего, но, кажется… кажется, все уже кончено.

Мехмед подвел лодку к трапу. Вася, пошатываясь, попытался подняться на ноги, опираясь на планшир — и снова осел. Нога по-прежнему болела нестерпимо, марая лодку кровью.

— Давайте веревку, — крикнул он. — Этого аспида — первого. Не забудьте содрать с него мундир… А мне, ежели можно, позовите господина лекаря…

Он взглянул на Баликчи Мехмеда. Тот сидел на корме, все еще бледный, но уже успокоившийся. В глазах турка разгорался огонек надежды.

— А ты, отец, — сказал Вася — не страшись. Я сказал же — тебя наградят. Слово офицера.

VII

Ушаков стремительно влетел в адмиральский салон, залитый золотистым светом солнца сквозь большие квадратные окна и открытый сверху большой люк. Среднего роста, сухощавый, он сейчас показался Кошкину разгневанным олимпийским божеством, готовым карать грешников. Вспыльчивый характер адмирала был прекрасно известен всей его эскадре.

По моложавому лицу Федора Федоровича, обычно хранившему спокойствие, разлился румянец волнения. Седые, зачесанные назад волосы, которые он всегда носил очень аккуратно, сейчас были всклокочены.

— Где мой спаситель? — порывисто спросил вице-адмирал. — Где же он, господа?

— Вот он, сей ирой, мужеством равный самому Ахиллесу, — не без юмора ответил Сарандинаки.

И он указал на Васю, неловко скорчившегося в кресле у дальнего конца стола из черного дуба, куда он уселся по приказанию капитана. Рядом с ним висела полка, на которой теснились книги в сафьяновых корешках: лоции, переводы Госта*, жития святых. За спиной гардемарина стояли два орудия, прикрытые тканью.

Кошкин испытывал страшные муки от того, что принужден сидеть в присутствии высших чинов. И подумать только — за адмиральским столом, за которым восседают командиры кораблей во время заседаний у флагмана! Он попытался привскочить, опираясь на здоровую ногу, но Ушаков одним решительным жестом удержал гардемарина на месте.

— А теперь рассказывай, Кошкин, — велел вице-адмирал. — Рассказывай без утайки — как есть и со всеми подробностями.

Вася приступил к своему повествованию. Сначала он робел и запинался. Его смущенный взгляд то и дело соскальзывал с адмирала, упираясь то в переборку, обитую голубой камчатной тканью, то в устилавший палубу ковер, то в ящик с хронометрами, то в стоящие на столе медные хлебницы, искусно сделанные в виде судов и наполненные свежими сухарями…

Потом Кошкин увлекся и обрел некоторую уверенность. Но когда речь зашла об ударе по голове, о плене и похищенном гардемаринском мундире, щеки его вновь заполыхали от стыда. Даром, что тот самый мундир сейчас снова был на нем… Даже шпага вернулась к хозяину — преступник, прежде чем сигануть за борт, обронил ее на палубу.

— Впрочем, что — я? — он комично развел руками. — Я бы согласился еще и не то претерпеть, только бы с лейтенантом Екимовым все обошлось…

— А разве тебе не говорили? — вопросил Ушаков. — Наши люди только что вернулись от Томары. Екимов пока остался лежать в посольстве с перевязанной головой. Лекаря говорят — должен выкарабкаться. Ну, счастье его, что голова столь крепка оказалась… А вот турецкие дозорные, коих Томара нанял, мертвы: кому загнали нож в спину, кому — веревку накинули на шею. Василий Степанович полагает, что среди слуг его затесались изменники. Они расправились с теми стражниками, кто сохранил ему верность. А потом напали на тебя и на лейтенанта.

Услышав от том, что Екимов жив, Вася приободрился — с плеч свалилась мучавшая его ноша. Теперь совесть не будет терзать до конца жизни угрызениями из-за погибшего по его вине лейтенанта. Кошкин совсем повеселел и взглянул на адмирала преданными глазами: ну же, вели мне свершить невозможное — и я свершу!

И ему тут же захотелось ещё раз исповедаться в грехах перед столь справедливым начальником.

— Но ведь я выдал им пароль и отзыв. Нет мне никакого оправдания, ваше превосходительство, — Васин голос дрогнул.

— Не осуждаю, — ответил Ушаков. — Будь ты закаленным ветераном, спрос другой. А ты человек молодой, не обстрелянный. Нет у тебя пока того духа, коим обладают суровые мужи, закалять тебе его еще предстоит. Главное — ошибку исправил, вину загладил. И будет пока с тебя.

Эти слова бальзамом легли Васе на душу.

— А так-то, получается, что я обязан тебе жизнью, — продолжил командующий. — Не правда ли, Евстафий Павлович?

— Истинная правда, Федор Федорович, — немедля откликнулся капитан «Святого Павла». — Надобно признать, что негодяи сумели одурачить часовых. Они поднялись на палубу в мундирах наших офицеров, а этот француз еще и прекрасно изъясняется на российском языке. Вот часовые и поверили… И я бы тоже, возможно, поверил. Но, к счастью, сей храбрый юноша успел нас предупредить.

— И очень вовремя! — подхватил Ушаков. — Ведь я в тот момент не спал — сидел у себя над планом кампании. Услышав шум, вышел глянуть — а там такое! Не предупредил бы гардемарин — не быть бы мне живу! У этих душегубов наготове и ножи были, и пистолеты. Истинное счастье, что, когда их усмиряли, они не прикончили никого из наших. Унтер* тот, Микишкин, должен поправиться: рана в плечо, неопасная…

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — осмелился встрять Кошкин, — уже выяснили, кто этот француз?

— Пока нет, дознание еще не начинали, — откликнулся вице-адмирал, оборачиваясь к двери. — Я сам проведу допрос. Тащите их сюда из трюма! Хочу сделать это побыстрее — сегодня должен прибыть драгоман от султана. А еще хотелось бы до конца дня успеть съездить на осмотр турецкого флота.

Ушаков на мгновение задумался.

— А вообще сию конфузию надобно предать забвению, — распорядился он. — Так-то султан встречает нас ласково. Нельзя допустить, чтобы предпринятая якобинцами диверсия разрушила наше доверие с Селимом*!

К вящему разочарованию Кошкина, настроившегося было увидеть любопытное зрелище, Ушаков распорядился:

— А ты, гардемарин, свободен. Покажись-ка, братец, ещё разок лекарю — на всякий случай. А потом отправляйся в каюту. Пока раны хоть слегка не подживут, от вахт я тебя освобождаю.

По оклику Сарандинаки в помещение вступил капитанский вестовой, Егоров. Капитан велел ему помочь Кошкину. Когда гардемарин поднялся и, опираясь на плечо Егорова, неловко заковылял к выходу, к юноше подошел Ушаков — порывистым жестом сгреб, обнял и расцеловал.

— Прости, что не могу представить тебя к награде. Нельзя нам этот случай предавать широкой огласке. Наше согласие с османами и так очень хрупкое — и не можно давать ни единого повода ко взаимному недоверию. Политика, брат!

Кошкин жутко смутился и в то же время возликовал. На награду ему было в тот момент наплевать. Сама по себе похвала Ушакова, которого весь Черноморский флот обожал, считая существом поистине высшего порядка, была в глазах Васи наилучшей наградой.

— Ваше превосходительство, — вдруг вспомнил он. — Дозвольте обратиться с просьбой! Мехмед, рыбак который меня спас…

— Не беспокойся, — вмешался Сарандинаки. — Я уже распорядился выделить твоему Мехмеду тридцать рублей из собственных средств. Это меньше, чем он заслужил, но пусть знает: русские офицеры помнят добро. Не будь его, остались бы мы без Федор Федорыча…

С искривившейся от счастья физиономией Вася вышел с Егоровым из адмиральского салона, едва не столкнувшись в двери с конвойными, сопровождавшими пойманных убийц. Выглядели они незавидно — оборванные, растрепанные, в синяках и запекшейся крови.

Француз, которого тащили первым, встретился с Васей глазами. Губы дрогнули в гримасе узнавания. Кошкин угадал мысль, возникшую в голове негодяя: «Эх, зачем только я доверил тебя Джафару! Надо было самому…»

VIII

— Как так — ушел? — ахнул Вася. Опершись на баковый фальшборт и перенеся вес с больной ноги, он недоверчиво уставился на Екимова.

Лейтенант отвел взгляд и криво усмехнулся. На его голове все еще красовалась повязка, почти скрывавшая левый глаз. Екимов пристально уставился за борт, словно узрел там нечто очень интересное.

— Как, как… — лейтенант сплюнул за борт, что вообще-то считалось дурным тоном, — вот и Ушаков с Сарандинаки хотели бы знать — как…

Эскадра шла Мраморным морем. Она вышла бы и раньше, но налетевший шторм, свирепствовавший в течение трех дней, задержал Ушакова в Царьграде. А сейчас волны, еще не вполне успокоившиеся, тяжело били в форштевни, бросая на палубы соленые брызги. По серо-голубому небу стремительно неслись тучи. С берега доносились сквозь влажный воздух прощальные крики муэздинов.

Стоявшие неподалеку матросы оживлённо судачили. Какой-то грек сообщил русским морякам, что в дни нахождения кораблей Ушакова в Константинополе внутри мечети Айя-Софии якобы осыпалась штукатурка и под ней явились лики христианских святых византийских времен. Весть молниеносно облетела эскадру — все восприняли ее, как хорошее предзнаменование.

Впереди, в Дарданеллах русских ждала встреча с эскадрой турецкого адмирала Кадыр-бея и совместный путь к Ионическим островам, которые предстояло совместно освобождать от француза. Султан Селим III согласился выделить под верховное командование Ушакова четыре линейных корабля, десять фрегатов и корветов и до тридцати малых судов. Вскоре миру предстоит увидеть небывалое: совместный христианско-мусульманский флот, сражающийся с воинством безбожников. Правда, по русской эскадре быстро разнесся слух, будто экипажи турецкие очень плохи, ибо в значительной части состоят из людишек, набранных с улицы, из потенциальных висельников, да из невольников. Как бы не превратились такие союзники в обузу…

— Прощай, Константинополь, — глухо сказал лейтенант. — Уж не знаю, свидимся ли снова. Авось и свидимся…

— Так как он сбежал? — настаивал Вася.

— Да это какой-то сатана! — досадливо вскричал Екимов. — Его посадили в железа, а он все равно выскользнул! Каким-то образом оглушил караульного, забрал у него ключ от кандалов, отомкнул, да и был таков.

— Хоть что-то про него выяснить успели?

— Запирался, аспид. Добром говорить отказался и Федор Федорович отдал его профосу*. Но этот чорт и на дыбе стиснул зубы так, что ничего вытрясти из него не получилось. Его сообщник, турок, оказался разговорчивее. Поведал, что это якобинский шпион и убийца. Настоящего имени его не знают. Между собой они его называли Кылыч*. В Стамбуле этот француз жил под именем Кемаль. Мы, конечно, известили оттоманов, но… Пойди попробуй найди его теперь — рыбу в воде… Ох, чует сердце, мы еще с ним встретимся…

Рядом раздалось громкое мычание. Густой печальный звук издал огромный черный бык, привязанный здесь же на баке, куда его вчера подняли на талях с лодки. Животное взяли в путешествие, дабы разнообразить матросам постылую солонину.

«Агнец на заклание», — механически подумал Кошкин.

Ветер надувал паруса, и корабль величественно, словно огромная птица, набирал ход, унося их от суеты берега к неизвестным пока приключениям.