Поднять забрало

Злосчастный этот вождь, что так обласкан был
Фортуной ветреной, но больше ей не мил,
Своим падением являет миру снова
Пример превратности величия земного.

Пьер Корнель. «Помпей»

I

— Смотрите, Суассон! — вскричал герцог Буйонский, вскинув руки в восторге. — Победа, абсолютная победа! Они бегут, будь я проклят!

Битва при Ла-Марфе, затянувшаяся всего лишь на сорок минут, стремительно приближалась к концу. Утро началось с сильного дождя, что задержало выдвижение королевских войск. Когда же армия маршала де Колиньи около одиннадцати утра атаковала позиции мятежников на высотах Ла-Марфе, она попала под плотный огонь артиллерии и контратаку кавалерии де Буйона. Быстротечное сражение завершилось полным разгромом королевской армии. Воинство де Колиньи потеряло около четырех тысяч пленными, всю артиллерию и обоз. Сам маршал бежал с поля боя.

Дождь закончился и яркое июльское солнце озарило картину триумфа Людовика де Бурбона, графа де Суассона.

— Ах, ваше высочество, — бурно радовался де Буйон, — дорога на Париж открыта! Теперь уж нас никто не сможет остановить! Судьба сегодня благосклонна к нам, как будто у нас на руках четыре валета в пике*… Ришелье теперь конец!

Суассон — французский принц крови*, троюродный брат Людовика XIII втягивал раздувающимися ноздрями воздух, тяжелый от влажности, пота и пороховой гари. Будучи не робкого десятка, он предпочел руководить своими солдатами, находясь в непосредственной близости от эпицентра баталии. Вражеским ядрам Суассон не кланялся. Сверкая очами, он озирал поле битвы, уже почти полностью очистившееся от живого неприятеля. Своими орлиными глазами он видел все: полки, знамена, даже цвет мундиров и масть лошадей. Канонада стихала.

Граф гарцевал на великолепном светло-сером скакуне в окружении свиты, с восторгом взиравшей на своего удачливого вождя. Принц был облачен в полный доспех кавалериста, состоявший из кирасы*, наплечников, набедренников — все из вороненой стали, богато инкрустированный золотом. Нагрудная часть кирасы имела характерный выступ — искусный мастер специально разместил его таким образом, чтобы от доспеха отскакивали пули. Поверх доспехов была накинута широкая шелковая перевязь белого цвета.

В правой руке Суассон держал жезл командующего, а его длинная шпага с украшенным драгоценными камнями эфесом висела на поясе. В седельных кобурах покоились два пистолета.

Голову графа защищал тяжелый бургиньот* с тульей сферической формы, увенчанной небольшим гребнем. Под опущенным щитком скрывалось продолговатое лицо, носившее характерные фамильные черты рода Бурбонов — крупный нос с горбинкой, тонкие губы и темные глаза. Сейчас оно несло на себе выражение торжества. Граф размышлял над планом дальнейших действий. Он, конечно, рассчитывал на успех, но сам не ожидал, что победа окажется столь легкой и быстрой.

— Наконец-то! — произнес Суассон низким голосом, обращаясь к де Буйону. — Наконец-то, кузен! Этот выскочка-кардинал, который унижал меня, запрещал мне жениться, следил за мной — теперь он у моих ног. Всего месяц назад я бежал из Парижа, как преступник… А теперь? Через неделю я буду в Лувре. Король Людовик… Ах, бедный мой родственник, он всегда был марионеткой в руках этого святоши… Я уверен, что Гастон окажется куда лучшим королем. Ну а я… я стану тем, кто правит Францией! Надо срочно отправить гонца в Париж, к нашим сторонникам: пусть готовят встречу! И надобно написать манифест — народ должен знать, что мы свергаем тирана…

Суассон пытался овладеть собой, не показывая окружающим охватившую его эйфорию. Это было трудно: Фортуна разом возместила ему все прежние убытки, все страдания. Борьба завершилась победой — господство кардинала Ришелье во Франции подошло к концу.

Граф испытывал столь мощный душевный подъём, что ощутил настоятельную необходимость отблагодарить своих верных сторонников. Начать он решил с де Буйона.

— Кузен, я должен выразить вам особенную признательность, — обратился Суассон к герцогу. — Вы исключительно удачно спрятали своих всадников за холмом и атаковали правый фланг де Колиньи. Именно ваша атака решила исход дела. Ах, бедняга де Праслен*… Я был с ним знаком. Он точно мертв?

— Мертв, как камень, — подтвердил довольный де Буйон. — Пуля из мушкета угодила ему в шею. Надо сказать, что он пал в самый подходящий для нас момент: его кавалерия в панике бежала, расстроив ряды собственной пехоты, которая также пустилась наутек.

Граф обратился к всаднику, ехавшему от него по левую руку:

— Господин генерал, ваши пушкари сегодня внесли громадный вклад в наше общее дело! Я не забуду этой услуги. Соблаговолите приказать вашим людям собирать пленных.

Гийом де Ламбуа, командовавший семитысячным имперским контингентом, что предоставил Суассону губернатор Испанских Нидерландов, склонился в церемонном полупоклоне.

— Месье, армия его императорского величества рада быть полезной в борьбе с общим врагом.

Принц попросил, обращаясь к слуге:

— Оказывается, победа порождает жажду. Будьте добры, принесите мне попить. Нет-нет, пока не вина, всего лишь воды…

Желая выплеснуть свою радость, Суассон достал из кобуры тяжелый колесцовый* пистолет, намереваясь от полноты чувств выпалить в небо. Но тут же забыл об этом. Прикрыл глаза. Он хотел полнее насладиться триумфом. Перед умственным взором графа проносились события пятнадцати лет — времени, которое он отдал тайной и явной борьбе со всемогущим Арманом Жаном дю Плесси де Ришелье. С настоящим, в отличие от незадачливого Людовика XIII, королем Франции.

II

До того, как он впервые столкнулся с Ришелье, Людовик де Бурбон полагал себя человеком фактически всемогущим. Да таким он, по сути, и являлся: близкий родственник царствующего дома, обладатель огромных владений — графства Суассон, Клермон, Дрё — он был рожден для того, чтобы внушать окружающим зависть.

После смерти отца в 1612 году восьмилетний Людовик получил по наследству звание главного распорядителя королевского двора* и губернатора области Дофине. Вполне естественно, что молодой Суассон, будучи одним из первых женихов Франции, рассчитывал на блестящую партию. Он метил в мужья либо одной из дочерей короля Генриха IV, своих кузин, либо надеялся отвести под венец красотку Марию де Бурбон-Монпансье, богатейшую наследницу королевской крови.

И тут на его пути впервые встал Ришелье, холодный и расчетливый, как змея, Ришелье, первый министр Франции, строитель мощного государства, для которого важнее всего были интересы короны, а не амбиции принцев крови. Для девушек, на которых претендовал Суассон, кардинал подобрал более выгодные партии. Дочерей Генриха выдали за иностранных монархов, а Марию де Монпансье кардинал решил обвенчать с Гастоном Орлеанским, родным братом короля Людовика XIII.

Молодой кипучий Суассон затаил на всемогущего временщика лютый гнев и поклялся себе когда-нибудь рассчитаться с кардиналом за причиненную им обиду. Ведь для дворянина XVII века его личная честь и достоинство рода были важнее любых государственных интересов. Благо Суассону было к кому примкнуть: недовольных Ришелье с его авторитарными методами при королевском дворе оказалось пруд пруди.

Те годы во Франции проходили под знаком парадокса: Ришелье объективно укреплял королевство; работая на благо государства словно каторжный, он делал его сильнее, но современники-дворяне ненавидели первого министра. Высшая знать была крайне недовольна тем, что этот амбициозный «выскочка» оттер короля и управляет королевством по собственному произволу.

Более того, одной из главных задач, что кардинал поставил себе, было уничтожение политической власти знати. Ришелье приказал снести все укрепленные замки, кроме необходимых для обороны границ — лишив тем самым знатнейших дворян символов их независимости и сделав уязвимыми перед королевской властью. Он же ввел жесточайший запрет на дуэли, которые знать считала своим священным правом.

Кардинал окружал себя людьми незнатного происхождения, которые были ему обязаны всем — и в результате знатные роды теряли доступ к королю и ключевым постам. Ришелье публично унижал принцев крови, напоминая им, что они лишь подданные короля, а не самостоятельные правители. Он создал систему интендантов — своих ставленников на местах, имевших больше власти, чем губернаторы из знатных родов. В результате знать теряла контроль над провинциями, некогда принадлежавшими ее предкам.

Наконец Ришелье, будучи кардиналом, проводил внешнюю политику, возмущавшую ревностных католиков. В Тридцатилетней войне он поддержал протестантских немецких князей против католических Габсбургов. Для возникшей при дворе «партии святош» это было предательством веры. Они считали, что Франция должна воевать с протестантами, а не с католическими Испанией и Священной Римской Империей.

В общем в глазах высшего дворянства Ришелье являлся не благодетелем Франции, но узурпатором, захватившим власть, принадлежавшую принцам крови. Кардинала проклинали, как тирана, душащего вольности и унижающего благородных людей. Плюс ко всему его считали тщеславцем, втянувшим страну в бесконечную войну с собратьями-католиками.

Противники Ришелье отводили душу в злопыхательствах, но не только: начали составляться заговоры. Суассон примкнул к группировке, образовавшейся вокруг герцогини де Шеврёз, знаменитой интриганки, и ее любовника графа де Шале. Заговорщики лелеяли дерзкий план: убийство всесильного кардинала и последующее удаление с трона слабохарактерного Людовика XIII. Примечательно, что к заговору примкнул и Гастон Орлеанский. Парадоксально, но Суассон впоследствии сошелся с человеком, женившимся на девушке, которую он хотел сделать своей. Они стали добрыми приятелями и с удовольствием состязались в мяч.

Заговорщики не смогли соблюсти секретность — и Ришелье, получив от своего агента информацию о готовящемся покушении, расправился с де Шале: графу 19 августа 1626 года пришлось сложить голову на плахе. Однако Суассон и Гастон Орлеанский благодаря родственным связям с королем вышли сухими из воды. Вскоре повод для их раздора исчез — несчастная Мария де Бурбон-Монпансье скончалась родами, оставив безутешному супругу новорожденную дочку Анну Марию Луизу.

Суассон понял, что впредь нужно действовать осторожнее. Более того, для вида он даже примирился с кардиналом. 11 ноября 1630 года у него, казалось, появилась прекрасная возможность рассчитаться с Ришелье. В тот день, вошедший в историю, как «День одураченных», королева-мать Мария Медичи, враждовавшая с кардиналом, публично потребовала от старшего сына сделать выбор: или она или Ришелье. Мать поддержал ее младший сын — Гастон Орлеанский.

Пораженный Людовик XIII не смог сразу дать ответ на предъявленный ему ультиматум, но мало кто сомневался в том, что отставка всесильного министра — дело решенное. Так полагал и сам Ришелье, уже засобиравшийся было в ссылку в деревню. Противники Ришелье на радостях закатили пиршество в Люксембургском дворце. Однако Суассона среди них не оказалось. Он проявил осторожность — и не прогадал.

Против всех ожиданий король сделал выбор в пользу министра, а не матери. Мария Медичи отправилась в изгнание, а на тех, кто слишком уж бурно, но преждевременно радовался в тот день, кардинал обрушил репрессии. А вот Суассон получил награду за свою сдержанность — Ришелье, укрепивший свою власть, дал в управление Людовику де Бурбону богатую провинцию Шампань. Проницательный обычно кардинал и не подозревал, что ненависть Суассона к нему по-прежнему тлеет, как огонь, затаившийся под пеплом. Людовик де Бурбон все более тесно сходился с Гастоном Орлеанским — и вместе они задумывали планы новых интриг.

У Гастона был свой повод ненавидеть Ришелье. Лишившись первой супруги, Орлеанский влюбился в Маргариту, сестру Карла IV, герцога Лотарингии. Однако король по наущению Ришелье отказал брату в этом браке. Кардинал не хотел, чтобы Гастон получил себе в родственники герцога Карла, враждовавшего с Ришелье и укрывавшего у себя его противников. Гастон, пойдя против королевской воли, женился на Маргарите тайно — но Ришелье, узнав об этом, заставил монарха расторгнуть брак брата. Естественно, Гастон, разлученный с любимой женщиной, рвал и метал: он хотел бы увидеть голову ненавистного кардинала на блюде на обеденном столе.

Суассону это было только на руку. Граф погружался во все более дерзостные мечтания — он желал уже не только свержения Ришелье, но и рассчитывал посадить своего друга Гастона на французский престол. А почему бы и нет? Ведь у Людовика XIII все никак не получалось обзавестись наследником — и про него уже стали ходить разные нехорошие слухи.

— Уж Гастон-то точно окажется королем по меньшей мере ничуть не худшим, чем его старший брат! — рассуждал Суассон сам с собой. — Он сможет воссоединиться с Маргаритой и у них пойдут дети, один из которых станет наследным принцем…. А чем я хуже Ришелье? Я займу при Гастоне то же место, что кардинал при нынешнем короле!

Компаньоны решили, что их час настал осенью 1636-го. В Европе все еще бушевала Тридцатилетняя война и французские войска осадили город Корби в Пикардии, незадолго до того захваченный испанцами. Руководство осадой взял на себя сам Ришелье; при войске находился и Людовик XIII, подчеркивавший своим присутствием важность мероприятия. И в самом деле, захват испанцами Корби воспринимался, как прямая угроза Парижу.

Гастон Орлеанский и Людовик де Бурбон-Суассон сговорились с графом Клодом Бурдейлем де Монтрезором и с бургундским дворянином Франсуа де Барада, пользовавшимся, между прочим, сердечным расположением самого короля. Однако компаньоны так и не успели договориться о конкретных деталях устранения кардинала. Ришелье, опутавший Францию разветвленной сетью шпионажа, узнал, что у него под боком вызревает новый заговор.

Проницательный ум министра моментально вычленил главную опасность — Суассон! Именно он являлся душой заговора, а вовсе не Гастон, единственным талантом которого было лишь напыщенное краснобайство. Кардинал пришел в бешенство — как же это он при всей своей проницательности настолько ошибся в Суассоне! Но даже Ришелье при его огромной власти не мог себе позволить казнить принца крови. Однако временщик сделал все возможное, чтобы обезвредить смутьяна, вырвать его ядовитое жало.

Суассона поместили под усиленный надзор, который ничуть не скрывался — о каждом его шаге докладывали кардиналу. Граф невыносимо страдал. Когда его терпение лопнуло, ибо слежка стала нестерпимой, Суассон решился на бегство. Обладая изворотливым умом, остротой которого он вполне мог соперничать с Ришелье, Людовик спланировал все филигранно: обманул охрану и тайком покинул Париж.

Ему нужно было добраться до территории, неподвластной французской короне — и граф бежал в Седан, княжество под протекторатом Священной Римской империи. При нем был кошель, туго набитый пистолями — Суассон намеревался в случае необходимости действовать не только красноречием, но и подкупом. Он отнюдь не собирался провести остаток жизни в изгнании и уже строил планы триумфального возвращения в Париж.

Седан — это было стародавнее гнездо гугенотов*; владело же им влиятельное протестантское семейство Латур д’Овернь. На тот момент религиозная война во Франции уже отошла в прошлое и царил — вроде бы! — хрупкий межконфессиональный мир. Нантский эдикт, введенный в 1598 году Генрихом IV, великим миротворцем, оставался в силе. Однако, у протестантов оставалось много поводов не любить Людовика XIII и Ришелье, которые еще совсем недавно сражались с их собратьями в Ла-Рошели.

Кардинал отнял у протестантской партии ее политическое влияние, хотя и не покушался на сам принцип веротерпимости. Но высокопоставленным гугенотам хотелось куда большего — они мечтали вносить свой вклад в управление государством.

Именно это недовольство и учитывал в своих планах хитроумный Суассон, решивший опереться на протестантов. Он нашел общий язык с Фредериком-Морисом, герцогом Буйонским, повелителем Седана. Также Суассон вступил в сговор с герцогом Анри де Гизом, главой младшей ветви Лотарингского дома. Компаньоны начали вербовать войско — они привлекали гугенотов-добровольцев и наемников из Валлонии. Завязали сношения с кардинал-инфантом Фердинандом Австрийским, губернатором Испанских Нидерландов. Тот пообещал прислать войско — и обещание сдержал.

Получив в свое распоряжение солдат, Суассон почувствовал себя рыбой в воде. Он был профессиональным военным, хорошо владел оружием, участвовал в королевских кампаниях против гугенотов, а при освобождении Корби не только интриговал против кардинала, но и отличился в боях. Граф был уверен в том, что сумеет со шпагой в руках расчистить себе путь в Париж.

Ришелье, в свою очередь, прекрасно понимал опасность, исходящую из Седана. Шпионы кардинала сообщали ему о каждом шаге заговорщиков — и у министра было достаточно времени, чтобы принять контрмеры. Навстречу войску, готовившемуся выступить из Седана, устремилась армия под началом маршала де Колиньи. По иронии судьбы Колиньи являлся протестантом, представителем знаменитого гугенотского рода. Он был внуком адмирала Гаспара II де Колиньи — легендарного вождя гугенотов, убитого в Варфоломеевскую ночь.

— Как забавно, — хмыкнул Суассон, узнав о том, кого именно Ришелье назначил руководить королевской армией. — Я, католический принц крови, опираюсь на протестантскую цитадель, вербую гугенотов в свое войско для похода на Париж. А на пути нам придется сокрушить католическую армию, которую возглавляет гугенот!

— А нельзя ли переманить его на нашу сторону? — тут же поинтересовался практичный де Буйон.

— Не стоит и пытаться. Колиньи, хоть и протестант — служака, абсолютно лояльный Ришелье. Правда, полководец он посредственный — в чем я вижу великий шанс для нас! Его Красное Высочество*, надеюсь, еще проклянёт тот день и час, когда вручил армию этому олуху!

25 июня маршал занял позиции напротив Седана на восточном берегу Мааса, но был выбит оттуда артиллерийским огнем из города. Колиньи двинулся дальше вверх по левому берегу Мааса, к Ремийи-Айикуру. Там он стал ждать обещанного подкрепления от герцога Карла Лотарингского, но оно так и не прибыло.

5 июля Суассон и Буйон покинули Седан с тремя тысячами добровольцев и наемников. Когда они добрались до деревни Ла-Марфе, к ним присоединился семитысячный испанский контингент под командованием Гийома де Ламбуа, присланный Фердинандом Австрийским. Большинства своих целей Суассон не скрывал: разбить врага, совершить быстрый бросок на Париж, взять столицу и казнить кардинала. Намерений же относительно Людовика XIII граф решил до поры не обнародовать — по официальной версии он всего лишь намеревался освободить нынешнего короля от пагубного влияния его министра.

Утром 6 июля две противоборствующих армии вступили в бой при Ла-Марфе. Сначала де Колиньи сумел потеснить солдат Ламбуа. Но испанцы выдержали, отразили натиск, а неожиданная атака всадников де Буйона, быстро выехавших из-за холма и набросившихся на правый фланг французов, докончила дело. Правый фланг обратился в паническое бегство, а вслед за ними вынуждена была отступить и остальная часть армии Колиньи. Сбежать, правда, сумели не все — не менее четырех тысяч оказалось в плену. Дорога на Париж была открыта — осталось лишь только прийти и сорвать его, как перезрелое яблоко.

III

Все эти воспоминания за минуту пронеслись перед мысленным взором Суассона, когда он на поле битвы, где в воздухе смешались пороховой дым, пыль и эйфория победителей, цеплял поводья за луку седла* и принимал в руки принесенный ему слугой кувшин с ключевой водой.

— Как вы полагаете поступить с Ришелье? — спросил ехавший рядом де Буйон. — Бросить его в Бастилию?

— Нет-нет! — ответил граф, смеясь. — Этот прохвост выпил у меня и других достойных людей много крови. Слишком много, чтобы проявлять к нему снисходительность. Так что, никакой Бастилии — только Гревская площадь*!

— Нужно не дать успеть им опомниться, — воскликнул Буйон.

— Это само собой разумеется. Короткий отдых, сбор мертвых и раненых, благодарственный молебен — и вперед! Поспешим же, друзья, полетим так, словно наши кони вдруг обзавелись крыльями, как приснопамятный Пегас! Давайте сами же станем вестниками нашей победы! Ах, как обрадуется дорогой мой Гастон, когда он получит свежие новости!

— А вдруг они успеют приготовить город к осаде? — озабоченно осведомился герцог. — Не с нашим крохотным войском осаждать такой огромный город…

— Не забывайте, что цвет королевской армии сейчас занят войной с Испанией, — возразил Суассон. — Так что после разгрома Колиньи противостоять нам особенно некому. Отозвать солдат, сражающихся с испанцами, они не смогут — это значит открыть дорогу на Париж и испанцам. Не беспокойтесь, скоро мы будем в Лувре! Скачи же вперед, мой Ла Фудр*, оправдай свое имя! Неси хозяина к власти над Францией!

Удерживая кувшин в левой руке, Суассон слегка зажмурил глаза, предвкушая удовольствие. Как приятно будет оросить сухую пустыню, образовавшуюся в глотке, живительной влагой! В правой он продолжал сжимать пистолет. Он поднес кувшин к губам, но тут же с досадой отдернул — металлический подбородник, пристегнутый к наушникам, надежно закрывал рот и подбородок. Устало вздохнув, граф расстегнул тяжелую стальную конструкцию, и та, звякнув, упала вниз, открывая залитое потом лицо.

Однако козырек шлема по-прежнему был опущен, закрывая лоб и глаза. По выработанной годами привычке, Суассон, не глядя, машинально, правой рукой, все еще сжимающей пистолет, поднес оружие к лицу. Прежде он проделывал такое десятки раз — подцепить стволом край металлического козырька и задрать его вверх

Граф сунул ствол под козырек: металл звякнул о металл. Он нажал на козырек снизу, используя пистолет как рычаг и… палец случайно соскользнул на спусковой крючок. В этот момент Ла Фудр дернулся, оступившись — копыто угодило в ямку, столь некстати подвернувшуюся на пути благородного животного. От резкого движения коня палец всадника непроизвольно надавил на спуск.

Грохот выстрела в упор заставил окружающих похолодеть от шока. Пуля вошла прямо в лоб и разнесла Суассону голову. Лицо, эспаньолка и тонкие усики разом покрылись красным. Мертвое тело свалилось спиной на конский круп, а оттуда рухнуло на землю. Правая нога застряла в стремени — и испуганный конь скакнул вперед, волоча труп по земле. По траве протянулась широкая полоса густой крови, смешанной с мозгами…

IV

Получив известие о смерти Суассона, кардинал не выказал радости — его легендарное хладнокровие и тут не подвело. Бледное изможденное лицо с провалившимися щеками сохранило выражение спокойствия. Ришелье опустил взор, прикрыл глаза и надолго погрузился в себя — то ли размышлял, то ли молился.

Перед письменным столом, за которым сидел, утопая в своем глубоком кресле, этот больной старец, переминался с ноги на ногу усталый юноша. Одежда его была запылена, покрыта грязью после долгой скачки, измята и пропитана потом. Кавалерийский плащ, высокие ботфорты со шпорами, шпага на боку свидетельствовали о том, что это воин и дворянин. Шевалье Анри д'Омон доставил кардиналу срочную депешу от маршала де Колиньи.

Выйдя из оцепенения, Ришелье обратился к курьеру:

— Так вы уверены в смерти Суассона?

— В этом нет никаких сомнений, ваше высокопреосвященство, — торопливо откликнулся шевалье. — Он мертв, мертв, как камень. С дырой в голове не живут.

— Маршал пишет мне, что глава мятежников волею случая прострелил себе в голову в момент своего торжества. А известно ли, что говорят об этом сами мятежники? Восприняли ли они смерть Суассона, как волю небес? Ведь этот случай ясно показывает, как Господь относится к авантюрам всех подобных бунтовщиков…

— Ваше преосвященство, наш шпион в их войске донес, что в войске мятежников воцарились уныние и разброд. Многие пытаются отрицать очевидное — уверяют, что якобы это не Суассон сам себя убил…

— А кто же тогда?

— Герцог Буйонский и де Ламбуа попытались внушить своим солдатам, что Суассон стал жертвой наемного убийцы, подосланного…. Простите, ваше преосвященство, подосланного вами. Мол, переодетый враг подобрался и выстрелил в него…

— Шаткая версия! — веско молвил кардинал, ощетинив седые усы. — Для того, чтобы заставить людей в нее уверовать, Буйону надо предъявить им этого самого убийцу. Россказням о том, что убийца подобрался вплотную к Суассону, Буйону и их офицерам, застрелил графа, а потом успешно скрылся — им же ведь не поверит даже самый тупой мужик. Нет, правду им теперь не скрыть!

— Совершенно верно, ваше высокопреосвященство, — угодливо поддакнул д'Омон. — Уже все знают, что Суассон по глупости сам себе выпустил мозги… Лишившись вождя, мятежники отказались от плана идти на Париж. Все, столица Франции спасена!

Ришелье отпустил курьера и, оставшись в одиночестве, вновь задумался. Взор кардинала машинально скользил по стенам его обширного кабинета, увешанного оружием. Он благочестиво осенил себя крестом. Губы его беззвучно зашевелились — Ришелье вознес краткую молитву за упокой души врага. Все-таки поразительный случай. Кто же после такого усомнится в том, что на его, кардинала, стороне сам Бог?! Только Он способен был остановить мятежника в момент, когда между Суассоном и Парижем не оставалось других преград, кроме небольшого расстояния — и божественное вмешательство случилось. Надо распорядиться о благодарственной мессе.

Ришелье невольно поежился, представив, что было бы, если б победоносная армия под началом Людовика де Бурбона подступила бы к столице Франции. Возможно он, кардинал, в этот самый момент стоял бы на Гревской площади, меряя взглядом лицо своего палача…

Ну что ж, Провидение более чем ясно выказало свою волю. Остается оправдать оказанную милость и работать на благо Франции еще более усердно — покуда повинуется измученное недугами тело. Ведь так много ее нужно сделать… Ришелье искренне надеялся: хотя бы лет пять* у него есть. Хотя бы лет пять…