Царь ненастоящий: как Лжедмитрий I взошел на русский престол, но не просидел на нем и года

17 (27 по н. ст.) мая 1606 года Москва бурлила. Менее года назад толпа горожан, ведомая боярами-заговорщиками, ворвалась в Кремль и покончила с правящей династией Годуновых. Тогда на престол торжественно был возведен тот, кого народ называл «прирожденным государем» — Димитрий Иванович, чудом спасшийся от гибели сын Ивана Грозного. Теперь же обезображенное тело царя валялось в грязи на рыночной площади…

Кем был этот человек из ниоткуда, сумевший ненадолго взойти на русский престол? На этот счет выдвигались самые удивительные версии, но сегодня большинство историков поддерживает официальную: за маской «чудесно спасшегося» царевича скрывался беглый монах Григорий Отрепьев, сегодня более известный как самозванец Лжедмитрий I. Но почему за столь короткое время всеобщая любовь к новому государю трансформировалась в ненависть, а его недолгое правление закончилось кровавой резней?

Аз есмь Димитрий

Удивительная биография Отрепьева напоминает авантюрный роман. Наиболее полную ее реконструкцию выполнил историк Руслан Скрынников, один из крупнейших специалистов по России эпохи Смутного времени.

По версии Скрынникова, Юрий Богданович Отрепьев родился около 1580 года в семье стрелецкого сотника, выходца из среды обедневших галичских дворян. Рано осиротев, он поступил на службу к боярам Романовым, которые в то время были главными политическими противниками Бориса Годунова — сначала всемогущего временщика при слабом бездетном царе Федоре Ивановиче, а позже основателя новой правящей династии.

В 1600 году Романовы попали в опалу и были разосланы по узилищам; опасность нависла и над их приближенными. Спасая свою жизнь, Отрепьев бежал из Москвы и принял постриг в монахи, получив имя Григорий. Он начал скитаться по провинциальным монастырям. Позже благодаря уму и грамотности Отрепьев был принят в московский Чудов монастырь, стал личным писарем патриарха Иова и вошел в его ближний круг. Здесь Григорий в совершенстве изучил придворные нравы.

Видимо, именно в это время Григорию впервые пришла мысль выдать себя за царевича Димитрия, младшего сына Ивана Грозного, погибшего в Угличе 15 (25) мая 1591 года при неясных обстоятельствах. Когда Отрепьев открыл свою «тайну» нескольким знакомым, те, напуганные этими откровениями, от него отшатнулись. Над самозванцем начали сгущаться тучи, поэтому в 1602 году Отрепьев бежал за пределы России.

Оказавшись в Речи Посполитой, Отрепьев впервые открыто во всеуслышание назвал себя царевичем Димитрием, чудом спасшимся от убийц, подосланных Борисом Годуновым.

Найдя приют у представителей польской знати, авантюрист быстро сориентировался в ситуации. Его покровителями стали князь Адам Вишневецкий и воевода Юрий Мнишек, в доме которого Отрепьев познакомился с его дочерью — своей будущей женой Мариной. Он щедро раздавал обещания: в обмен на войско и деньги клялся передать Речи Посполитой обширные русские земли вместе со Смоленском, клялся распространить на Руси католичество.

Внешность у него была совершенно не царская: почти безбородый, приземистый, необычайно широкоплечий, с руками разной длины, с похожим на башмак носом и с несколькими безобразными бородавками на лице. При этом даже недруги признавали за ним редкие способности, изворотливый ум и силу воли.

Король Сигизмунд III публично Лжедмитрия не поддержал, но не возражал против того, чтобы те польские магнаты, которые пожелают участвовать в этой авантюре, дали самозванцу то, что он просит. В октябре 1604 года армия Отрепьева перешла русскую границу — и была встречена с большим воодушевлением.

Ужасный конец Годуновых

К тому времени популярность царя Бориса Годунова была подорвана бушевавшим в стране трехлетним голодом, вызванным жуткими неурожаями. Люди шептались, что новый самодержец неугоден Богу — и небеса за грехи Годунова наказывают весь народ. А какой самый страшный грех Бориса? Известно какой — на престол он взошел, избавившись от законных наследников Ивана Грозного.

Надежды на то, что шестнадцатилетний Федор Годунов усидит на унаследованном от отца троне в столь трудных обстоятельствах почти не было. Он и правил Россией всего семь недель, не успел даже провести официальный обряд венчания на царство. Бояре массово покидали его и перебегали в лагерь самозванца.

1 (11) июня сторонники Отрепьева Никита Плещеев и Гаврила Пушкин въехали в Москву — и москвичи, воспламененные их призывами «послужить доброму царю», массово поднялись, вломились в Кремль, схватили Федора, его мать и сестру и посадили их под домашний арест. После этого Лжедмитрий ясно дал понять, что не желает въезжать в столицу, пока Федор жив.

История сохранила имена убийц царя Федора Борисовича: князь Мосальский, дьяки Молчанов и Андрей Шерефединов, подьячий Иван Богданов, явившиеся к царской семье вместе с несколькими дюжими стрельцами. Вдовую царицу Марию они удавили сразу же, но Федор еще долго боролся, прежде чем на его горло накинули веревку. Тела с несомненными признаками удавления выставили на всеобщее обозрение и объявили, что Годуновы добровольно отравились ядом. Пораженный ужасом народ, как метко написал Пушкин, не желал радоваться зверству и в страхе «безмолвствовал».

Неполный год царствования

После того как Годуновы были обезврежены, Гришка Отрепьев вошел в Москву. Произошло поистине невероятное: 30 июля (9 августа) 1605 года бывший монах и бродяга был торжественно венчан на царство и стал самодержцем вся Руси. Огромное впечатление на народ произвело то, что Отрепьева прилюдно признала своим сыном Мария Нагая (в иночестве Марфа) — мать царевича Димитрия и последняя жена Ивана Грозного.

Российское боярство, измученное террором Ивана Грозного и деспотичным правлением Бориса Годунова, поначалу поддержало самозванца, рассчитывая сделать его покорной игрушкой в своих руках. Однако этот расчет не оправдался — Лжедмитрий, человек хоть и беспринципный, но умный и решительный, не пожелал становиться марионеткой.

Отрепьев, провозгласивший себя «императором», демонстративно отстранил Боярскую думу от принятия важнейших государственных решений. Стремясь опереться на широкие слои населения, новый царь возвратил из ссылки и опалы пострадавших при Годунове бояр и князей, вернув им конфискованные имения, удвоил жалованье служилым людям, пытался облегчить участь холопов и крестьян. Но эти прогрессивные для своего времени шаги лишь настроили против него боярство и не принесли прочной поддержки среди народа.

Недовольство знати и духовенства нарастало и по другим причинам. Лжедмитрий выказывал пренебрежение к старинным русским обычаям. А тот факт, что новый царь окружил себя иностранцами, включая католических священников, вызывал подозрения в измене православной вере и национальным интересам.

Лжедмитрий, утратив осторожность, пренебрегал не только политическими, но и бытовыми традициями московских царей. Он не соблюдал установленные посты и церковные обряды, одевался в польское платье и стремился к преобразованиям в быту и нравах, чем шокировал консервативное общество. В глазах подданных он переставал быть богоизбранным монархом, превращаясь в чужеродный элемент.

Горькая участь постигла 23-летнюю сестру убиенного царя Федора — образованную красавицу Ксению. Отец искал ей женихов среди европейских принцев, а Лжедмитрий сделал несчастную царевну своей наложницей — и уже одним этим, по выражению историка Николая Карамзина, заслужил свою ужасную смерть.

Лидером недовольных стал один из представителей боярства — князь Василий Иванович Шуйский, представитель боковой ветви прервавшейся династии Рюриковичей. Человек честолюбивый и хитрый, Шуйский как никто другой подходил на роль лидера недовольных. Уже летом 1605 года он попытался организовать заговор против самозванца. Но заговор был раскрыт и Шуйского приговорили к смерти. Однако Лжедмитрий, не желая с самого начала ссориться с боярством, помиловал князя Василия и отправил его в ссылку.

В начале 1606 года Шуйский с разрешения царя вернулся в Москву, где возобновил свою заговорщическую деятельность. Он привлек к заговору своих братьев Дмитрия и Ивана, а также еще одного могущественного боярина — князя Василия Васильевича Голицына и его брата Ивана.

Лавину стронуло с места прибытие в столицу невесты «императора». Его женитьба на Марине Мнишек не сопровождалась переходом будущей царицы в православие — что для средневекового русского сознания казалось невообразимым. А вместе с Мариной в Москву приехали около двух тысяч поляков, которые держались нагло и заносчиво. Подвыпившие наемники затевали уличные драки, бесчестили женщин, пускали в ход оружие, если встречали сопротивление. Они не подозревали, что впереди их ждут страшные события.

Перед грозой

Свадьбу отпраздновали 8 (18) мая во дворце в Кремле. Сначала придворный протопоп Федор торжественно обручил молодых, после чего они перешли в Успенский собор. Патриарх Игнатий, ставленник Отрепьева торжественно возложил на Марину царскую корону. К великому смущению русских людей, царица не взяла причастия, как того требовала утвержденная процедура. Зато иностранные послы и польские гости были удовлетворены. Но едва коронация закончилась, как дьяки под разными предлогами выставили послов и иноземцев из церкви. После этого патриарх обвенчал пару по православному обряду.

К тому моменту боярство избавилось от всяческого пиетета перед самозванцем. «Вельможи давно уже знали, что за птица был их государь. Но они все еще усердно разыгрывали свои роли. Стоило Гришке кивком подать знак Василию Шуйскому, и тот раболепно склонялся к трону, чтобы удобнее устроить на скамеечке его ноги, не достававшие до пола. Могущество „непобедимого“ монарха было, однако, призрачно. Историческая драма давно превратилась в фарс. Бояре свысока взирали на низкорослую пару, не имевшую и тени законных прав на престол и тщившуюся изобразить величие», — с сарказмом пишет Скрынников.

Вскоре после свадьбы развернулась цепочка драматических событий. Все началось с того, что царь велел воздвигнуть в окрестностях столицы потешный военный городок. Лжедмитрий хотел развлечь себя военными играми. Вслед за этим должен был последовать реальный поход на турецкую крепость Азов — царь намеревался объединить в единую антиосманскую коалицию Речь Посполитую, Священную Римскую империю, Папскую область и Венецианскую республику. Однако заговорщики распустили слух, будто на играх прибывшая с Мариной Мнишек «литва» намерена перебить бояр.

А вечером 14 (24) мая какой-то гайдук — так называли слуг знатных поляков — избил одного из москвичей на улице и скрылся за воротами дома, где остановился его хозяин, князь Адам Вишневецкий. К ночи у ворот Вишневецкого собралось около четырех тысяч человек. Посадские люди грозили разнести хоромы в щепы, если виновного не выдадут.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Лжедмитрий велел усилить караулы в Кремле, поднял по тревоге несколько тысяч стрельцов. Польские роты провели всю ночь с оружием в руках, время от времени стреляя в воздух, чтобы остудить пыл толпы.

На следующий день в городе воцарилась зловещая тишина. Торговцы отказывались продавать иноземцам порох и свинец. Вечером снова вспыхнула ссора: несколько гайдуков остановили колымагу и вытащили оттуда боярыню. Народ ударил в набат и бросился отбивать женщину. К тому времени бесчинства шляхты привели к тому, что царская канцелярия оказалась буквально завалена жалобами — как от москвичей на «рыцарство», так и от самих солдат на москвичей. Челобитных оказалось так много, что пришлось ввести запрет на их прием.

Лжедмитрий прекрасно помнил, что получил власть из рук восставших москвичей, которые свергли Годуновых. Он не допускал и мысли, что столичное население может выступить против него самого. Вся его энергия была направлена на то, чтобы удержать народ от столкновения с наемным войском. Командир стрельцов и верный клеврет Лжедмитрия Петр Басманов сосредоточил все усилия на охране поляков и предотвращении стычек между москвичами и наемниками.

Никто из царского окружения даже не думал, что удар будет нанесен не с улицы, а из боярских хором.

Заговорщики идут на дело

Незадолго до гибели Лжедмитрий получил несколько предостережений. 16 (26) мая один из служилых немцев, оказавшись рядом с государем на Конюшенном дворе, где царь осматривал лошадей, сунул ему записку: «Изменники выступят завтра». Вскоре во дворец явились поляки братья Стадницкие, желавшие сообщить, что москвичи вскорости собираются напасть на «императора» и поляков. Но их развернули царские секретари, сказавшие, что народ предан государю.

Затем пришел сам Юрий Мнишек — царский тесть сообщил зятю то же самое: заговор уже готов и заговорщики намерены скоро выступить открыто. На это Лжедмитрий самоуверенно ответил: «Среди моего народа никто не имеет что сказать против государя. А если бы я что заметил, то в моей власти всех в один день лишить жизни».

И все же самозванец чувствовал неладное: он сделался угрюм и подавлен, велел усилить охрану. В Кремле ввели чрезвычайное положение: стражникам приказали убивать на месте любого, кто без разрешения попытается проникнуть внутрь. В ночь на 16 (26) мая люди Басманова захватили близ Кремля шестерых подозрительных лиц. Троих убили на месте, троих замучили пытками — но ничего ценного палачи вытащить из них не сумели.

На рассвете следующего дня Василий Шуйский собрал у себя на подворье участников заговора против Отрепьева — всего их набралось около трехсот человек. Помолившись об успехе дела, они решительно двинулись к Кремлю через Красную площадь.

Руководители заговора специально постарались оказаться в царской резиденции к моменту, когда во дворце происходила смена ночного караула. Позже ходили слухи, что командир первой роты копейщиков наемник Жак Маржерет (гугенот из Франции) был посвящен в планы заговора и сам отвел от царских покоев стражу. Так или иначе, во внутренних покоях оставалось не более тридцати стражников. Правда, в Кремле были еще рассредоточены стрелецкие караулы.

Отрепьев по обыкновению встал на заре. Басманов, ночевавший вместе с государем во дворце, доложил ему, что ночь прошла спокойно.

На Красном крыльце Лжедмитрия поджидал дьяк Афанасий Власьев, глава дипломатической службы. Побеседовав с ним, царь ушел в покои, не заметив ничего подозрительного.

По некоторым сведениям, первым из заговорщиков в царские хоромы явился дьяк Тимофей Осипов. Предания гласят, что он прилюдно обличил царя, как «расстригу Гришку Отрепьева, еретика и чародея». Однако Скрынников полагает, что на самом деле у Осипова была другая задача: пробраться в царскую спальню и убить Лжедмитрия до того, как начнется штурм Кремля. Отчаянному дьяку удалось пройти через все пять караулов, но перед царской спальней его успел перехватить Басманов. Осипова убили на месте — он успел лишь выкрикнуть: «Недоносок!»

Вскоре у Фроловских (Спасских) ворот появились Шуйские и Голицыны. Стрельцы узнали их в лицо и не выказали тревоги. А за боярами в ворота ворвались вооруженные заговорщики. Нападение застало стрельцов врасплох — стража бежала, не оказав сопротивления. Завладев воротами, Шуйский и Голицын велели бить в колокола в окрестных церквах и поднимать посад.

Шуйский во весь опор поскакал через Красную площадь к торговым рядам. В тот момент горожане спозаранку спешили на рынок; уже собралась немалая толпа. Заслышав набат, Лжедмитрий послал Басманова узнать, отчего шум. Дмитрий Шуйский и прочие бояре, посвященные в заговор, спокойно ответили: «В городе, верно, начался пожар». А звон усиливался — ударили даже в Успенском соборе. Повсюду доносились крики: «Горит Кремль! В Кремль, в Кремль!» Горожане со всех сторон устремились на Красную площадь. Многие спешили туда для того, чтобы спасти царя.

В руках убийц

Колокольный звон переполошил и польских наемников. Схватив оружие, они в боевом порядке с развернутыми знаменами двинулись к Кремлю. В этот момент весы судьбы заколебались. Но заговорщики призвали народ «постоять за православную веру» и «побить поганых латинян». Глашатаи поскакали во все стороны, крича: «Братья, литва хочет убить царя и бояр! Не пускайте их в Кремль!»

Этот призыв уподобился искре, упавшей в стог сухого сена. Толпа бросилась на шляхтичей и их челядь: закипела схватка. Народ завалил улицы, ведущие к Кремлю, бревнами и рогатками, чтобы не дать наемникам прорваться туда.

Под натиском толпы наемные роты свернули знамена и отступили в свои казармы. Но иноземцев не оставили в покое: москвичи устремились громить дома, занятые поляками. Иноземцев нещадно истребляли. В толпе сновали монахи, подстрекавшие: «Губите ненавистников нашей веры!» Всего жертвами погрома стали двадцать шляхтичей, близких ко двору самозванца, и около четырехсот их слуг. Лишь чудом руководители заговорщиков спасли Юрия Мнишека и Адама Вишневецкого.

Поскольку шум усиливался, Лжедмитрий снова отправил Басманова выяснить обстановку. Тот вернулся встревоженный и сообщил, что народ требует к себе царя. Отрепьев, однако, не осмелился выйти на Красное крыльцо. Он высунулся в окно с бердышом в руках и завопил: «Я вам не Борис!» В ответ загремели выстрелы. Гришка отпрянул от окна.

Басманов попытался спасти положение. Он вышел на крыльцо и именем царя начал увещевать народ: мол, «Димитрий Иванович» в безопасности и ничего ему не грозит. Его слова успокоили москвичей, многие из которых всерьез поверили, что поляки вознамерились умертвить царя.

Заметив в толпе неуверенность, заговорщики решили покончить дело одним махом. К Басманову приблизился думский дворянин Михаил Татищев. От него Петр Федорович не ожидал ничего дурного — ведь недавно он лично заступился перед царем за Татищева, который навлек на себя гнев самозванца. Татищев без колебаний вогнал в спину Басманову кинжал, а его сообщники схватили бьющееся в предсмертных судорогах тело и сбросили его с крыльца на площадь.

Эта расправа послужила сигналом к штурму царских покоев. Толпа ворвалась в сени и обезоружила оказавшихся там немногочисленных охранников. Отрепьев заперся во внутренних покоях с пятнадцатью верными ему немцами. Двери сотрясались под ударами. Самозванец рвал на себе волосы от ужаса. Потом он бросил оружие и пустился наутек, успев лишь крикнуть у дверей в помещение супруги: «Сердце мое, измена!»

Царь сначала скрылся в дворцовой бане, откуда, воспользовавшись потайными ходами, перебрался в соседние каменные палаты. Подбежал к окну и, охваченный ужасом, прыгнул из него. Упал он крайне неудачно — вывихнул ногу и потерял сознание. Но тут Отрепьеву в последний раз в жизни улыбнулась удача: неподалеку стояли в карауле верные ему стрельцы. Придя в себя, Лжедмитрий стал умолять их оборонить его от Шуйских. Стрельцы подняли царя с земли и внесли в ближайшие хоромы.

Вскоре это убежище обнаружили рыскавшие по Кремлю мятежники. Верные Отрепьеву стрельцы открыли огонь, но силы были неравны. Толпа ворвалась в помещение, и стрельцы сложили оружие. Оказавшись в руках врагов, Отрепьев принялся униженно просить дать ему «свидание с матерью» или отвести на Лобное место, чтобы он мог «объявить истину всем людям». Прибежал один из телохранителей Отрепьева, ливонский дворянин Фирстенберг. Он в одиночку пытался спасти Григория, но его тут же убили.

Отрепьев все еще надеялся на чудо. Он рассчитывал, что преданный народ отобьет его у злодеев. Даже противники Лжедмитрия признавали, что самозванец, если бы ему удалось укрыться в толпе, оказался бы спасен. Но Иван Голицын отнял у Гришки последнюю надежду: он объявил народу, что Марфа Нагая давно отреклась от лжецаря и больше не считает его своим сыном. Его слова положили конец колебаниям.

Смерть и воскресение Лжедмитрия

Скрынников так описывает потрясающие по накалу драматизма последние минуты жизни того, кто еще вчера был правителем огромной страны:

«Дворяне содрали с поверженного самодержца царское платье. Оттеснив прочь стрельцов, заговорщики окружили плотным кольцом скорчившуюся на полу фигурку. Те, что стояли ближе к Гришке, награждали его тумаками. Те, кому не удавалось протиснуться поближе, осыпали его бранью. „Таких царей у меня хватает дома на конюшне!“, „Кто ты такой, сукин сын?“ — кричали они наперебой».

Поскольку толпа продолжала расти, заговорщики, опасаясь вмешательства народа, поспешили разделаться с самозванцем. Впоследствии было много споров относительно того, кто нанес поверженному царю первый удар — то ли дворянин Иван Воейков, то ли сын боярский Григорий Валуев, то ли московский купец Мыльник. По словам немца Конрада Буссова, служившего в дворцовой охране, именно Мыльник рявкнул: «Нечего давать еретикам оправдываться, вот я дам тебе благословение!» С этими словами он разрядил в Отрепьева свое ружье.

После этого самозванца моментально добили те, кто стоял рядом с Мыльником. Расправа продолжалась даже после того, как распростертое тело перестало обнаруживать всякие признаки жизни.

Нужно было как-то объявить весть народу. Бояре вышли на Красное крыльцо и сообщили москвичам, что убили — но отнюдь не законного царя, а самозванца. Более того, по их словам, тот сам перед смертью сам повинился в том, что он «не истинный Димитрий, а расстрига Григорий Отрепьев». Обнаженный труп вытащили на площадь, а потом поволокли от дворца к терему вдовы Грозного Марии Нагой. Та в страхе отреклась от Лжедмитрия и назвала убитого «вором». Она повинилась в том, что признала его своим сыном только по женской слабости, в страхе перед расправой.

Самозванец не удостоился посмертного упокоения. Трупы его и Басманова долго валялись в грязи посреди рыночной площади. Народ теснился подле убитых — и тогда власти распорядились положить Лжедмитрия на прилавок, чтобы его можно было лучше рассмотреть. По свидетельству очевидцев, многие, стоявшие вокруг тела, горько плакали. Чтобы искоренить сочувствие поверженному, бояре велели продолжить поругания: труп хлестали кнутом, приговаривая, что убитый — «вор и изменник Гришка Отрепьев».

Из дворца принесли безобразную «харю» (маску), заготовленную для намеченного Лжедмитрием маскарада и бросили ее на вспоротый живот Отрепьева, а в рот сунули дудку. Народу объявили, что «еретик и чародей Гришка» поклонялся этой «харе», которую нашли под царской постелью.

«Труп Басманова отдали родственникам для погребения у церкви Николы Мокрого, где лежал его сын, умерший в юности. Тело Самозванца, быв три дня предметом любопытства и ругательств на площади, было также вывезено и схоронено в убогом доме, за Серпуховскими воротами, близ большой дороги. Но Судьба не дала ему мирного убежища и в недрах земли. С 18 по 25 Маия были тогда жестокие морозы, вредные для садов и полей: суеверие приписывало такую чрезвычайность волшебству расстриги и видело какие-то ужасные явления над его могилою: чтобы пресечь сию молву, тело мнимого чародея вынули из земли, сожгли на Котлах и, смешав пепел с порохом, выстрелили им из пушки в ту сторону, откуда Самозванец пришел в Москву с великолепием! Ветер развеял бренные остатки злодея; но пример остался: увидим следствия!» — живописует Николай Михайлович Карамзин.

* * *

На опустевший престол влез Василий Шуйский. Влез без соблюдения принятых в этом случае процедур — без созыва Земского собора, без всенародного избрания. Такая спешка с самого начала обернулась кризисом легитимности и предопределила короткое несчастливое правление Шуйского.

Вскоре после убийства самозванца из-под стражи бежал один из его бывших приспешников, дворянин Михаил Молчанов. Его побегу бояре, занятые дележом власти, не придали значения. Молчанов через некоторое время объявился в Речи Посполитой, где распространил потрясающее известие: государь Димитрий Иванович жив, Господь вторично спас его от злодеев! В Москве заговорщики по ошибке убили кого-то другого, а законный царь сумел бежать! До появления в России войска Лжедмитрия II оставалось совсем немного…