Бухтины завиральные: как проза Василия Белова помогает сохранять языковые традиции Вологодчины

Русский Север можно сравнить со старинным сундуком, в котором хранятся не только старинные вещи и предметы, но и традиции: праздничные, обрядовые и языковые. О том, какой вклад в сохранение последних внес родившийся на Вологодчине писатель Василий Белов, рассказывает ведущий редактор издательства «Азбука» Юлия Голышева.

Кружева, тальянки, бухтины

Вологодская область умеет хранить традиции. Самая известная — кружевоплетение: вологодское кружево создают на коклюшках из можжевельника или березы уже два столетия.

Первая мастерская появилась в 1820 году в имении помещицы Засецкой под Вологдой. Характерная техника — сцепное кружево, где весь узор держится на одной непрерывной, плавно изгибающейся тесьме, которую мастерицы называют «вилюшкой». Это единственный отечественный кружевной промысел, дважды получивший первую премию на Всемирной выставке в Париже.

Но, пожалуй, самая необычная традиция вологодской деревни — не вещь, не блюдо и не мелодия, а особый способ рассказывать. У этих мест есть собственный, больше нигде не встречающийся жанр устного творчества — бухтина. Известностью на всю страну бухтина обязана писателю Василию Белову, уроженцу деревни Тимониха под Харовском.

Народный анекдот

Тимониха  — одна из тех северных деревень, которые сегодня живут прежде всего традициями. Раз в год сюда съезжаются волонтеры: на Беловском субботнике они расчищают территорию, восстанавливают колодцы и хозяйственные постройки. 23 октября, в день рождения писателя, их сменяют участники Всероссийских Беловских чтений «Белов. Вологда. Россия».

Василий Белов родился здесь в 1932 году. Отец погиб на войне в 1943-м, и матери пришлось одной содержать пятерых детей. Из этого детства — голодного, наполненного тяжелым крестьянским трудом, но вместе с тем согретого долгими вечерами, когда на полатях рассказывали байки, небылицы и смешные деревенские истории, — выросли книги, которые и сегодня остаются, пожалуй, лучшим путеводителем по деревенской культуре Русского Севера. Это повесть «Привычное дело» (1966) и тесно связанный с ней цикл «Бухтины вологодские завиральные».

Бухтина — не литературный неологизм Белова. Это настоящее северное слово: еще в 1860-х годах его зафиксировал Владимир Даль. В его словаре «бухтина» помечена как вологодский и архангельский диалектизм и означает вранье, нелепые слухи, шутку, прибаутку, красное словцо.

Автор впервые опубликовал цикл бухтин в 1969 году. Позже он разросся до шести «тем» и 44 отдельных историй, постепенно превратившись в цельную биографию деревенского печника Кузьмы Ивановича Барахвостова. Истории представлены как записанные автором со слов старика — «в присутствии его жены Виринеи и без нее». Такой прием называют сказом: автор будто записывает живую речь рассказчика, почти не вмешиваясь в нее.

Сам Белов позже дал бухтине развернутое определение: народный анекдот, сюжетная шутка, в которой здравый смысл вывернут наизнанку. В отличие от городского анекдота, объяснял он, бухтина не обязана метить в кого-то конкретного и вовсе не должна нести идеологическую нагрузку — она вполне может существовать просто ради самой себя. А открытое, ничем неприкрытое вранье, по мысли писателя, нисколько не противоречит житейской мудрости рассказчика.

Зачем вообще нужны такие небылицы? Сам Барахвостов убежден: без бухтины и жить не в радость, а с ней «сердце примолаживает» и даже «желудок лучше себя чувствует». В интервью газете «Красный Север» Белов объяснял это реальным укладом: на его родине долго держался настоящий культ языка. Молчунов и косноязычных мягко, но ощутимо высмеивали, а умение говорить образно ценилось не меньше, чем умение плотничать или ткать холсты. Там, где неделями не с кем поговорить, а жизнь состоит из тяжелого физического труда, умение красиво соврать — это форма искусства и одновременно способ не разучиться смеяться.

Жизнь и смерть Кузьмы Барахвостова

Шесть тем бухтин — это вся жизнь героя от рождения до старости, доведенная до абсурда. Кузьма, если верить рассказчику, рождается точно к разделу земли после революции — иначе бы, шутит он, семья осталась без надела. Женится по ошибке: сваты перепутали невест, и вместо младшей, красивой сестры ему в сани сажают старшую, косоглазую Виринею, с которой он потом проживет полвека.

Историю их семейной жизни Белов рассказывает через абсурдные бытовые детали: например, косоглазие жены герой «лечит» петушиным боем — привязывает драчливую птицу на веревочку так, что от волнения у Виринеи чудом выправляются глаза.

Дальше — вся советская деревенская повседневность глазами балагура: колхозные собрания, трудодни, помощь из города, борьба за план. Барахвостова силой выбирают в бригадиры — он прячется от собрания в погребе, придумывает несуществующую болезнь «хавос сердца», а когда трюк не срабатывает, саботирует работу тем, что рассказывает колхозникам байки прямо в разгар сенокоса.

В пятой, самой мрачной теме герой умирает — и обнаруживает, что на том свете давно произошло «слиянье ведомств»: ни рая, ни ада, только скучающие тени в вечном раздумье. Не выдержав, он сбегает обратно на землю, где выясняется, что пенсию ему уже списали, а жена почти нашла нового мужа.

Гротеск не щадит и сам жанр рассказов. Когда Кузьма Иванович, по его словам, «первый раз умер», в Москве будто бы спохватились: ценного рассказчика прозевали, не подлечили вовремя. Но когда герой взял да воскрес — весь казенный интерес к его творчеству тут же испарился. Институции, будто бы намекает автор, вспоминают о живой народной культуре обычно тогда, когда она вот-вот готова исчезнуть.

Бухтинная традиция

Читать «Бухтины» Белова сегодня — занятие не столько ностальгическое, сколько практическое. Это редкая возможность услышать, как звучала вологодская речь до массового переезда деревенских в города; увидеть, каким инструментом жизнестойкости был смех в местах, где главным развлечением долгими зимними вечерами оставались истории умелого рассказчика.

Жанр жив не только на бумаге. Ко дню рождения писателя в Вологде ежегодно проводят литературные конкурсы и семинары для молодых авторов — бухтинную традицию здесь не столько реконструируют по книгам, сколько передают из рук в руки.

Белов не писал ни публицистики, ни этнографического труда в строгом смысле слова — но именно из таких «завиральных» историй, придуманных вроде бы шутки ради, вырастает едва ли не самое достоверное представление о том, каким был — и местами остается — уклад Русского Севера.