Фото №1 - Дорога через Саланг

Скажи мне кто-нибудь заранее, что в Афганистане в разгар весны, даже в начале лета по местным понятиям, я попаду в снежные заносы, буран, снежный раздрызг на дорогах — я бы от души посмеялся. Однако так все и получилось. И уже смеялся не я, а погода, смеялись своенравные, гораздые на любые шалости горы Гинду-куша, перевал Саланг. Было это десятого числа месяца саура 1358 года по мусульманскому солнечному календарю — иначе 30 апреля года 1979-го.

Мы выехали из Кабула утром, рассчитывая перевалить через горы и, спустившись в долину на севере, попасть к обеду в город Пули-Хумри, где нас ждал концерт в канун Первого мая. Всего три дня назад Афганистан отмечал первую годовщину Апрельской революции, так что праздники переходили один в другой.

В тот же день мы должны были вернуться вечером в Кабул. И вернулись бы, если бы не коварный Саланг...

Театр небес

Поначалу дорога была спокойной и прямой. Она текла по ровной зеленой равнине, где-то впереди высились горы со снежными шапками, но они пока оставались в стороне и казались лишь вечным атрибутом пейзажа. У пейзажа были и новые атрибуты: при выезде из города на перекрестках стояли бронетранспортеры, вдоль дороги, на некотором расстоянии от нее, кое-где виднелись танки, но и это казалось необходимым и уже — после нескольких дней в Кабуле — не удивляло. Революция еще очень молода, ей исполнился всего год, так что защищать ее следовало именно так — в постоянной готовности.

А в городах, через которые мы проезжали, шли демонстрации. Люди несли портреты руководителя Народно-демократической партии Афганистана Н. М. Тараки, красные полотнища с лозунгами, транспаранты; они выбрасывали вверх сжатые кулаки, пели, смеялись. Но это были серьезные песни и серьезный смех: многие мужчины вышли на улицы с оружием. Встречались — правда, реже — и группы девушек, тоже стремившихся к площадям собраний. Они не смешивались с группами юношей и «вооружены» были по-иному — цветами.

Фото №2 - Дорога через Саланг

27 апреля, в день годовщины революции, в Кабуле тоже была демонстрация, но совершенно особая, по масштабам не виданная еще в этом городе. После военного парада, четкого и строгого, после того, как вертолеты рассыпали над головами собравшихся тысячи красных листовок с приветствиями — прыткие мальчишки подхватывали их и раздавали гостям, — на широкую и длинную площадь перед трибунами маршем вышли кабульцы. Они двигались разноцветной лентой и час... и два... и три... Здесь был весь Кабул, все его предприятия, организации, лицеи и университет — конца и края не было этой демонстрации. Горожане шли пешком и ехали на грузовиках с высокими красными помоста ми. Они были одеты в европейское платье и в национальные костюмы афганских народностей — пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, туркменов, узбеков. Они пели государственный гимн, размахивали флажками и выпускали в небо голубей.

Говорили, такого праздника в Кабуле еще никогда не было.

Фото №3 - Дорога через Саланг

Отступление о городе Кабуле

В мире издавна известно, что «все дороги ведут в Рим». У афганцев есть схожая поговорка: «Все приходит в Кабул».

«Сердце Азии», «Перекресток Азии» — так в давние времена именовалась территория, которая ныне зовется Афганистаном. А в прекраснейшем уголке Кабула— саду Бабура, на западном склоне горы Шер-Дарваза, есть мраморная гробница XVII века, где высечена эпитафия Захир-эд-Дину Мохаммеду, уроженцу Ферганы, более известному под именем Бабура, основателя индийской династии Великих Могрлай и правителя Кабула: сам город назван в эпитафии «театром небес».

Кабул лежит словно бы в плоской горной чаше, разделенной, в свою очередь, с северо-запада на юго-восток двумя горами — Кухе Асмаи и Шер-Дарваза. По склонам этих гор — глинобитные, лепящиеся друг над другом домики, взбирающиеся к вершинам. Ночью, когда в этих домах зажигаются окна, кажется, что на окраинах Кабула вспыхнули светом многоэтажки — зрелище для плоского города поразительное. Но это только ночью. Днем вид серо-рыжих окраин скорее мозаичен, чем выразителен... Центр «чаши» — новый Кабул. В основном двух-трехэтажный, но есть и пятиэтажные дома. А в дни праздников торжественно открылось здесь пока единственное 14-этажное здание под названием «Памир» — конторы, магазины, кинозал, театр и ресторан под одной крышей: Кабул вступил в эру высотного строительства.

В ветреную погоду, когда порывы воздуха врываются в Кабульское ущелье, в городе дышится легко, над головой — лазурное горное небо, вершины вдали чисты и немного призрачны. Но если ветра долго нет, над Кабулом поднимается пыль, и тогда не только горы, а даже «многоэтажки» на их склонах скрываются в мутной дымке: город становится совсем уж плоским и равнинным.

В апрельские праздники днем Кабул был красным. Кумачовые полотнища висели на стенах домов, облепляли заборы и ограды, полоскались на ветру над улицами. Даже в глухих уголках Кабула трудно было найти проулок, где бы не бил в глаза алый цвет. По вечерам в городе вспыхивала иллюминация. Куда ни глянь — мириады разноцветных лампочек: они горели на фасадах зданий, над тротуарами, в кронах деревьев. Когда в листве акации вдруг вспыхивали зеленые огни, казалось, будто светится само дерево, и светится от души. Толпы гуляющих бродили по городу, тут и там возникали представления, продавцы орешков и прохладительных вод сновали среди гуляющих. В воздухе зажигались и гасли гейзеры фейерверков, громыхал артиллерийский салют. По небу ходили длинные руки прожекторных лучей, и это напоминало небо над Москвой в начале пятидесятых: детская моя память удержала именно такие праздничные лучи, теперь уже отошедшие в прошлое. Тогда еще и десятилетия не минуло со дня окончания войны, и по вечерам больших праздников прожекторы скользили по чистому небу, торжествуя этой чистотой. Но, как ни странно, это напоминало о недавних тревогах, о войне.

На улицах Кабула тревога ощутима. Сам город внешне спокоен и невозмутим, но на границах страны нередкие вооруженные столкновения, в провинциях появляются басмаческие банды, возглавляемые «ахванистами» 1, поэтому комендантский час, действующий с 1(1 «Ахван-оль-мослемин» — «братья мусульмане» (афганцы называют их «ахван-оль-шайатин» — «братья дьявола») — реакционная мусульманская группировка, действующая в стране еще с середины 60-х годов и в настоящее время пытающаяся создать в ДРА беспорядки, устраивающая террористические акты против представителей народной власти и резню мирных жителей. Теснейшим образом смыкается с эмигрантскими элементами, которые обосновались в диверсионных лагерях на территории Пакистана и при поддержке пакистанской реакции, пекинского руководства, а также ЦРУ предпринимают провокационные вылазки на границе с Афганистаном. (Примеч. авт.)) вечера до рассвета, воспринимается как необходимость.

Не раз, едучи в темноте на машине или в автобусе, я и мои спутники слышали резкий окрик «Дрейш!» — «Стой!», в глаза ослепительно ударял свет карманного фонарика, а когда зрение привыкало к лучу, было видно, как в ветровое стекло повелительно и грозно целил черный, с металлической окантовкой, подрагивающий глазок автоматного ствола. Обычное дело — проверка документов, контроль. Но в праздники столь суровые правила были поослаблены, и гуляние на улицах города продолжалось за полночь. Особенно на Чамане.

Под общим чадаром

Удивительное место в афганской столице — Чаман. Буквальный перевод — «Лужайка», но смысла это не передает: здесь — традиционное место военных парадов и народных гуляний. Эстрады, веранды, огороженные площадки с рядами скамеек и стульев, искусственный пруд, навесы, шатры, столики на открытом воздухе... В праздники здесь идут пред ставления, собираются кабульцы, ходят от площадки к площадке, выражают одобрение или недовольство репликами, свистят, жестикулируют, шумно беседуют.

Здесь, на Чамане, на одном из зрелищ я познакомился с Аллададом Бахгияри.

Как-то резко изменилась погода. Днем было жарко и душно, ничто не предвещало перемену к прохладе, даже дымчатые дальние горы плавились в дрожащем мареве. Я знакомился с кабульскими базарами и, чувствуя, как на мне оседает липкая серая пыль, мечтал о душе и мощном вентиляторе. Но к вечеру собрались тучи, в минуты похолодало, на город опрокинулась знобящая морось.

Сидя в легкой рубашке на скамейке на Чамане, я слушал концерт и старался удержать дрожь воспоминаниями о теплом верблюжьем одеяле в гостиничном номере. Девушки на сцене — в красно-зеленых узорчатых платьях с золотым шитьем, в черно-серебристых шалевых накидках — пели зажигательно, пританцовывая после каждого куплета. Рядом на скамейке молодой афганец, укутанный в коричнево-серое покрывало, из-под которого виднелась хлопчатобумажная рубашка, уютно наслаждался музыкой и пением. На густых антрацитовых волосах его сидела тюбетейка. Он то и дело искоса поглядывал на меня и вдруг стянул с плеч покрывало — «чадар», деталь общенациональной афганской одежды, и набросил на меня. Как я ни сопротивлялся, вскоре мы уже сидели под одной накидкой, оказавшейся длинной и плотной, как армейская плащ-палатка, и знакомились.

Моему спасителю Бахтияри двадцать пять лет. Родился в северном городе Андхой. Отец крестьянин. Мать... — о матери не всегда полагается спрашивать, афганские женщины, как правило, «нерабочее» население: ведут хозяйство, следят за домом. Алладад учился в лицее, закончил его, в этом году — выпускник медицинского факультета Кабульского университета. Его занятие...

— Активный член НОМА (1 НОМА — Народная организация молодежи Афганистана.). Так и запишите! — говорит он и следит, чтобы я занес его слова в блокнот. — Это важно! Я собираюсь лечить людей, но и общественную деятельность не намерен прекращать!

Странный получался у нас диалог. Вроде бы и спрашивал я без нажима, и отвечал Алладад спокойно, и лицо его оставалось улыбчивым и добрым, а все равно создавалось впечатление, будто после каждой фразы Бахтияри ставит восклицательный знак. Речь была рубленой и делилась на короткие предложения. То ли давать интервью было Аллададу непривычно, то ли наоборот — сказывалось ораторское умение, взращенное митингами и собраниями, — я не сумел разобрать.

— Медик, по-моему, одна из главных сейчас профессий, — продолжал Бахтияри. — Представьте, миллионы людей у нас болеют. Туберкулез, трахома, всякие желудочные заболевания, малярия. Значит, нужны специалисты. А знаете, сколько врачей было в Афганистане до революции? Не угадаете — меньше тысячи человек! Это на страну, где более 15 миллионов населения! Вот и открываются у нас теперь новые стационары. Государственные аптеки, где удешевленные лекарства. Медицинские техникумы. Есть и бесплатная врачебная помощь. Кстати, выпускники наши нередко отказываются от частной практики. Как можно брать мзду, когда лечить надо в основном бедняков! Вот, к примеру, о стационарах. Совсем недавно, дня два назад, в Кабуле открылась новая больница инфекционных заболеваний, называется «Да Ибн-Сина Нарогью Ругтун» — «Лечебница имени Ибн-Сины». Было торжественное открытие. А мест в «Ибн-Сине» всего сто. По выражению вашего лица вижу, что скажете: маловато — вы привыкли к другим масштабам. А мы считаем это достижением: больница ведь одна из многих!..

Фото №4 - Дорога через Саланг

Концертная площадка, где мы сейчас сидим, обнесена невысокой каменной стенкой. За оградой слева я замечаю какое-то движение. Над стенкой появляется голова женщины. Затем рядом с ней показывается еще одна. Обе головы застывают, словно сказочные изваяния. И лишь приглядевшись, сквозь частую сетку паранджи можно различить сверкание любопытных глаз, контуры возбужденных лиц Сегодня на Чамане интересно: много музыки, много чужеземцев, как не остановиться, не поглазеть?

— Алладад, — прерываю я затянувшуюся паузу, — вы говорили еще об общественной деятельности. Что под этим понимать?

— «Джихад» — священную войну, — спокойно говорит он и смотрит на меня с улыбкой. — Нет, не против «кафиров» — неверных, как воевали верные сторонники ислама в прошлые времена. Мы объявили «джихад» неграмотности. Сейчас повсюду — на заводах, во многих учреждениях, в селениях — открыты курсы ликбеза. Их что-то около 18 тысяч. На каждом учатся десятки человек. Вот и я, как многие члены НОМА, руковожу одним таким кружком. Уверен, лет через пять с неграмотностью будет покончено...

Накрапывал колючий дождик. Холод усиливался, но нам с Бахтияри тепло под общим чадаром, и так можно было сидеть, разговаривая, очень долго. Вскоре Алладад заторопился: уже поздно, а завтра ему вставать на рассвете — много дел. Он встал, завернулся в накидку, нахлобучил плотнее тюбетейку и растворился в толпе Чамана. И тут я почувствовал, как чьи-то руки снова укутывают меня в чадар. Незнакомая девушка стянула со своих плеч еще один...

«Пришли мне книги Маркса...»

...Дорога забирается все выше в горы. Чаще всего она идет вдоль русла реки: внизу шумит серо-голубой поток, а над ним кое-где в страшной тесноте «вбиты» в скалы домики горных деревушек. Иногда можно заметить, как по острым камням осторожно поднимаются к жилищам женщины с кувшинами на головах: доставка воды — традиционная женская доля.

Вода — проблема, и не только в горах, но вообще в Афганистане. Больших рек здесь нет, да и не всякая река пригодна для питья. Дожди редки. Источники встречаются разные: порой на одном склоне ущелья на поверхность выходит вкусная, сладковатая влага, на противоположном — горькая и негодная. Поэтому во многих селениях насущная задача — создание запасов питьевой воды. Горные речушки и даже ручьи перегораживаются дамбами и плотинами.

Каждый дождь — благо, но одновременно дождь в горах — враг, особенно если ему «помогает» таяние снегов на вершинах. Обрушиваются вниз страшные сели, и ежегодно с ними уносятся сотни жизней. Не один, не два — десятки селевых русел насчитал я, поднимаясь в автобусе к перевалу.

Чем ближе к седловине, тем сильнее сгущается туман. Или, точнее, не туман, а припавшие к земле облака. Под колесами — слякоть. Леса остались внизу, здесь же — лишь редкие, запорошенные снегом кусты можжевельника. На бесснежных участках обочины попадаются розетки первоцветов да едва зацветшие местные крокусы — их клубнелуковицы прекрасно приспособлены, чтобы растения переносили суровые горные условия.

Трудно сохранить редкостную флору и фауну Саланга. Обширные стада овец и коз скотоводов-кочевников в летний период почти полностью выедают травяную растительность — вплоть до границы таяния снегов. Травы пытаются сопротивляться, завоевывают свое место под солнцем хазмофиты — растения, прячущиеся только в расселинах, где козы им уже не страшны, — но и этим недотрогам несет гибель активная эрозия почв.

Симпатичные обитатели здешних районов Гиндукуша — карликовые пищухи, родственники кроликов и зайцев, — пока что многочисленны, однако они часто становятся добычей местных хищников — волков, лисиц, ласок, а самую главную угрозу несет им человек. Пищухи делают на зиму большие запасы травы и листьев, поэтому их называют еще сеноставками. Увы! — кочевники обирают эти «склады» (не из жестокосердия, а по причине собственных трудностей), обеспечивая скот зимним кормом, а жилища — топливом.

Самый прямой путь к спасению экобаланса Саланга — приучать скотоводов к оседлой жизни, но он же и самый непростой: существует традиционный уклад жизни кочевников, а ломка его болезненна. Хороши были бы иные меры: современная ирригация горных пастбищ, облесение склонов, может быть, создание резерватов, но на это потребны средства, а деньги сейчас очень нужны в иных областях экономики. Попытки обводнения земель к тому же упираются в высокую соленость почв. Но долгосрочные планы уже существуют, и где-то там, в будущем, видится решение сложных проблем неповторимого мира Гиндукуша и малой его части — Саланга.

...Впереди нашего автобуса, двигаясь из-за перегрузки немного зигзагами и нещадно дымя черным выхлопом, ползет вверх большой грузовик — поразительный и странный. Борта его сплошь расписаны масляными красками: узоры, надписи на фарси, картины-пейзажи и картины-сценки из жизни. На заднем бампере стоит, а точнее, «висит», держась за край борта, человек в мокром халате, в чалме-дастаре — типичном головном уборе кочевника. Судя по мужественной позе, человек этот презирает туман и дождь, и он не «заяц», он занят... делом.

Фото №5 - Дорога через Саланг

Отступление об афганских грузовиках

Грузовые перевозки — дело в Афганистане многотрудное. Железных дорог в стране нет, реки для транспортных целей вовсе не приспособлены, аэродромы есть лишь в нескольких крупных городах, и от самолетов, естественно, помощи немного.

До недавнего еще времени товары перевозили на караванах верблюдов кочевники-кучи, «грузопотоки» возникали с неизбежной рациональностью, закреплялись исторически, были интенсивны и надежны. Кочевников в стране множество и по сей день — два, а то и три миллиона. Доныне шествуют по тысячелетним тропам караваны, а там, где троп никогда не было, например в пустынях, кучи — сухопутные навигаторы — узнают путь по солнцу и звездам.

Однако современное хозяйство быстро развивающегося Афганистана требует иных скоростей и иных объемов перевозок. Сколько тонн может унести одинокий караван, даже если в нем сотня верблюдов?.. Итак, грузовики — мощные машины с хорошей вместимостью. И пересаживаются на них, как правило, те же кучи. Одни из них становятся шоферами, другие — владельцами автомастерских...

Грузовики приходят в Кабул — скажем, из Европы — обыкновенно «голыми» — лишь мотор да шасси: так дешевле обходится перевозка. Если мотор четырехцилиндровый, грузовик в дальнейшем получает прозвище «рокэт», обладатель шестицилиндрового двигателя будет называть свой автомобиль «шеш» — на фарси это и означает «шесть». В афганской ремесленной мастерской машина обрастает огромным кузовом — чем выше борта, тем лучше, — и вместительной шестиместной кабиной (по дороге такое «такси» подсаживает пассажиров). Но это лишь начало работы: индивидуальности у автомобиля пока еще нет.

Фото №6 - Дорога через Саланг

Верблюд у кучи не просто транспортное средство: это друг, надежная опора и вообще, как известно, живое существо. Раз так, то друга-машину тоже нужно оживить, вдохнуть в нее душу. И появляются на усиленных металлом стенках кузова живописные, порой очень искусно выполненные картины: Мекка, белокаменный Тадж-Махал, крылатые кони; или водный пейзаж (важная символика: «вода — жизнь»); или современное — реактивные истребители, танки — дань революции; или, например, невообразимая орнитологическая галерея по всем бортам — птицы виданных и невиданных пород. Далее наступает очередь кабины. Везде, где только можно (и даже там, где это мешает), водитель-кучи развешивает металлические украшения, бляшки, мониста, флажки с изречениями из корана, кисточки — точь-в-точь такие, какими украшены верблюжьи попоны. Над ветровым стеклом с внешней стороны очень часто нарисованы два больших ока: отвести дурной глаз. Той же цели служит множество зеркалец и в кабине. Путь обычно долгий и утомительный, особенно в горах, ограждения есть не везде, того и гляди злая сила уведет в пропасть, лучше уж заранее обезопаситься. Последний штрих: все оставшиеся внешние части машины, которых еще не трогала кисть, раскрашивают в разные цвета — по возможности наиболее яркие. Вот теперь грузовик «ожил» и готов отправиться в путь.

Стать шофером «рокета» или «шеша» может лишь отважный и терпеливый человек. Поначалу надо год-два побыть учеником. Только не следует думать, будто ученик-«келинар» сидит на месте водителя, а умудренный наставник дает ему ценные указания. Нет, ученик — как раз тот, кто... «висит» на заднем бампере. Только так, по мнению шоферов-кучи, можно научиться смотреть в глаза опасности, без страха заглядывать в глубочайшие пропасти, стойко переносить дождь и холод и... спасать машину в трудный момент. Если забарахлит мотор на крутом подъеме и откажут тормоза — а это случается нередко, — «келинар» должен успеть соскочить на землю и подложить под задние колеса деревянные клинья. Иначе рухнет на дно ущелья расписной, неповторимый, но, увы, как правило, перегруженный «шеш»...

...Мы давно уже обогнали грузовик со скорчившимся позади кузова келинаром. Видимость — метров десять, не более, поэтому и скорость минимальная. Вбок лучше не глядеть — бездна. Так и кажется, что вот сейчас, сию минуту шофер нашего автобуса пропустит ближайший поворот, передние колеса сначала на долю мгновения зависнут над обрывом, а затем мы неминуемо рухнем вниз. Впрочем, такие мысли приходят в голову только нам, новичкам на Саланге. Шофер безмятежно что-то насвистывает, небрежно возложив руки на баранку. Сопровождающие нас афганцы спокойны — привычка...

Справа на обочине из тумана-облака выплывают фигуры людей, не спеша копающих длинную канаву на краю пропасти. Неподалеку лежат массивные кривоколенные бетонные балки.

Фото №7 - Дорога через Саланг

— Готовят новый лавиносброс, — поясняет сидящий рядом Мохаммед Сулейман Юсуфи, преподаватель Кабульского университета. — Лавины здесь, сам понимаешь, опаснейшие. Поэтому работы на шоссе ведутся постоянно: все что-то достраивают — то ставят ограждения, то расширяют в трудных местах полотно. Кстати, эту дорогу через перевал Саланг построили советские специалисты. Долго строили и тщательно — колоссальное дело свершили. Одних туннелей сколько — не сосчитаешь! А главный туннель — на самой седловине — длиной два с половиной километра. Если бы не это шоссе, то в северные провинции на машине по хорошей дороге не проехать. В лучшем случае пришлось бы давать многосоткилометровый крюк...

Сулейман Юсуфи — молодой человек с тонкими, нежными чертами лица — застенчивого и открытого. Дорога впереди еще длинная, времени много, и я прошу Сулеймана рассказать о себе.

— Ну что же... Отец мой был портным в Кабуле. Потом, набравшись опыта, побывав в Индии, стал заниматься коммерцией. А двадцать лет назад случилась беда: он ослеп. Я тогда еще в школу не ходил. И настали для нас трудные времена. При живом хозяине остались без кормильца, а нас много: отец с матерью, пять сестер, брат и я. Что делать? Накопления кое-какие были, но родители решили: сами перебьемся, а детям дадим образование — всем. Вот и получилось — четыре сестры закончили лицей, теперь замужем, еще одна сестра учится сейчас в университете на факультете науки, брат — там же, но на инженерном. Я сам уже третий год преподаю на факультете экономики. Отец был правильный человек — малограмотный, но правильный. Ненавидел Надир-ханов и эту ненависть передал нам, много рассказывал о вашей стране, хотя сам там никогда не был. В общем, можно сказать, что азы политграмоты я проходил еще дома. Жалко, отец не дожил до революции — умер накануне апрельских событий. Всего год назад...

Я чувствую, что невольно затронул больную тему, пытаюсь перевести разговор в иное русло, но Сулейман грустно улыбается:

— Какие могут быть извинения? Я горжусь отцом и все равно рассказал бы тебе о нем. Отец так и не вступил в партию, зато я — член НДПА, так что в смысле идейной преемственности у нас в семье все нормально... Слушай, — вдруг озабоченно прерывает Сулейман себя, — вот о чем я хотел с тобой поговорить. Как ты знаешь, я преподаю экономику. Но учили-то меня все же не тому — теории рыночного хозяйства, капиталистического. Теперь мы все — и студенты и преподаватели — понемногу переучиваемся. У нас ведь идет первая народная пятилетка, экономика должна быть плановой, а знаний не хватает. Учебников — тем более. Я и Маркса-то как следует не читал. Может, пришлешь книги? Если не на пушту и дари, то хоть на английском...

Вернувшись в Москву, я занялся сбором нужной литературы, а меньше чем через месяц после возвращения читаю в «Правде», что в Кабуле торжественно прошла церемония передачи Советским Союзом в дар Кабульскому университету около десяти тысяч томов книг на дари, пушту и русском языках. Это были книги по химии, физике, математике, медицине. А в первую очередь были там труды Маркса и Ленина... Читаю, и в голове у меня звучат слова Сулеймана: «Пришли мне Маркса!..»

Сердитый Пируз

Наконец-то перевал Саланг. Три тысячи четыреста метров над уровнем моря. Из морозного облака медленно вкатываемся в длинный, бесконечно длинный тунель и выезжаем тоже в облако — уже по другую сторону седловины. Самый опасный участок позади, теперь — вниз, к зеленой долине, где лежит город Пули-Хумри.

Между селениями стелются зеленые поля пшеницы — на удивление низкой, местных сортов. Плантации сои. По полям проложены оросительные канальчики. Высятся потрепанные пугала на шестах. Дехкане, опершись на рукоятки мотыг, распрямляют спины и провожают взорами проносящиеся автобусы. Отчетливо видны межи, разделяющие крестьянские наделы, и это — новая черта, зримые следы земельной реформы, проводимой в стране.

Реформу провозгласили 6-й и 8-й декреты Революционного совета ДРА. Первый из них освобождал крестьян от задолженности помещикам и ростовщикам, а дехкан-должников было — ни много ни мало — 11с половиной миллионов человек! Второй отбирал у помещиков земли и бесплатно раздавал их крестьянам. В дни годовщины революции афганские газеты писали, что уже распределено около полутора миллионов джерибов 1 среди 13(1 1 джериб равен 0,2 га.) тысяч семей. С одним из пожилых дехкан, получивших в свою собственность землю, я пытался разговориться на придорожном базаре в селении Хинджан, что лежит на полпути между перевалом и Пули-Хумри. «Пытался» — потому что разговор не клеился.

Старик — оказалось, ему сорок, хотя выглядел на все шестьдесят — сердился: он никак не мог взять в толк, чего от него нужно этому праздному чужеземцу, и, сердясь, хитрил. Мой добровольный переводчик, студент из Кабула, уверял, что крестьянин — пуштун, вообще весь велаят (1 Велаят — провинция.) Баглан — пуштунский, крестьянин же, пришедший на базар и внезапно оторванный от покупок, на пушту отвечать отказывался, а на дари (2 Пушту и дари (диалект персидского) — два основных языка, на которых говорит население Афганистана.) говорил ломано. Но все же усердие переводчика дало плоды. Из раздраженных ответов «старика» составился примерно такой монолог:

«Звать меня Пируз, а зачем вам моя фамилия — не пойму. Крестьянин. И отец мой был крестьянин, и дед, и прадед — дай им аллах все, что им хочется на том свете! Какой у меня сейчас надел? Двенадцать джерибов, слава аллаху! А раньше арендовал два. И из каждых пяти мер зерна у меня оставалась одна, остальное отдавал помещику Садеку, отродью шайтана. Семья?! Сын растет, женю его на красивой. Аллах позволит — хороший выкуп дам. Теперь земля есть — теперь можно. Раньше Садек все отбирал, только зубы скалил, одно золото во рту! Жестокий был, противный. Сейчас-то он тихий, улыбается. Э-э, да ведь «чор спи, спин спи, дварая спиди»...

— «Черная собака, белая собака — все равно собака», — перевел мне кабульский студент и улыбнулся: — Пословица-то пуштунская.

— Что выращивает почтенный Пируз? — тихо спросил я у переводчика.

— Что? — переспросил дехканин, услышав перевод. — Вот что, — и, схватив меня заскорузлыми пальцами за рукав пиджака, потащил к какому-то строению, стоявшему за рядом базарных лавок — дуканов, где торгуют всякой всячиной. — Хлеб! Главная наша пища, да не лишит ее нас аллах!

Это была пекарня. В жарком низеньком помещении пылала печь — простой глинобитный свод с дымовым отверстием вверху. Второй помощник пекаря катал тесто на доске, положенной на мучной ларь, ловко делил его на равные доли и отдавал первому помощнику. Тот пластал круглые лепешки на смазанном маслом железном листе, молниеносно оттискивал рисунок с помощью простенького приспособления, похожего на почтовый штемпель, где вместо печати был узор из выступающих металлических штырьков, — передавал сырые лепешки пекарю. Пекарь же лепил их на внутренних стенках и потолке печи, пользуясь обитой бархатом подушечкой. Время от времени он брался за длинную двузубую вилку и снимал готовый хлеб, отдавал его через окошко в соседнюю комнатку мальчишке-продавцу. Мальчишка торговал. Все. Не было ничего лишнего в движениях всех четырех, потому что они делали хлеб. Не было никого лишнего в пекарне. И даже человек, спавший, закутавшись в длиннополый халат, на полу в углу, не казался лишним — усталый путник, забредший в хлебное тепло.

Чувствуя на себе испытующий взгляд Пируза, я немедленно купил только что выпеченную горячую лепешку. Крестьянский хлеб из серой муки...

— Сейчас, с пылу с жару, он свеж и ароматен, — сказал Пируз, — завтра-послезавтра лепешка почерствеет, но все равно останется хлебом — пресным и крепким. И может храниться долго. Долго...

Я разломил лепешку и предложил часть Пирузу. Он не принял. Но уже не казался сердитым дехканином, которому помешал на базаре случайный пришелец. Он улыбался. И протягивал руку — для прощального пожатия.

В тот день нам так и не удалось вернуться в Кабул. На подступах к перевалу снегопад перешел в буран, а цепей, чтобы надеть на колеса и выбраться из заносов, у нас не было. Только утром следующего дня — 1 Мая, — когда день обещал быть свежим, голубым и ослепительным, Саланг наконец-то оказался позади, и обратный путь в Кабул был открыт...

Виталий Бабенко, наш спец. корр.

Кабул — Москва