Жизнь — между мирами: интервью с путешественником Леонидом Кругловым

Пока мы обсуждаем, как быстро и безвозвратно меняется мир, где-то по-прежнему узнают дорогу по звездам, хранят священные места и измеряют жизнь рождением, смертью и сменой сезонов. Кажется, это два параллельных мира: один несется в будущее, второй будто замедлил время. В юбилейном номере «Вокруг света» мы поговорили с известным путешественником Леонидом Кругловым. Более 30 лет он вглядывался в тот самый «другой мир» и понял кое-что про наш: по дороге к цивилизации мы теряем что-то важное.

165 лет назад на обложке первого номера «Вокруг света» земной шар был повернут к читателю Африкой, а первая публикация рассказывала об открытиях Давида Ливингстона на континенте, который для европейца во многом оставался неизвестным. За это время мир изменился почти до неузнаваемости. Остались ли сегодня на планете места, где люди по-прежнему живут так же, как сотни или даже тысячи лет назад?

— Таких мест немного, и тем не менее они все еще есть. Когда я снимал для «Первого канала» сериал «По следам великих русских путешественников», объехал много диких мест. Например, у сурма в Эфиопии, в долине реки Омо, самые важные события почти за десять лет моего отсутствия касались простых вещей: кто-то повзрослел, кто-то умер, кто-то родился. Ритм сохранился таким же, каким был в Средневековье: идут те же «рыцарские» турниры и бои на палках.

В центральных районах Амазонки, на границе Бразилии и соседних стран, есть труднопроходимые леса, где до сих пор живут так называемые неконтактные племена, сознательно избегающие любых связей с современным миром. У нас — Русский Север: отдаленные районы Якутии и Сибири, Арктика. Перед приездом на Ямал я готовился к тому, что для съемок фильма «Великий северный путь» придется реконструировать сцены жизни России XVI–XVII веков. Но оказалось, что при наличии генераторов и телефонов жизнь осталась там такой же, какой была тысячелетиями: люди кочуют со своими оленями, пересекают огромные расстояния без связи, ведут размеренный образ жизни.

Так что такие места есть и, думаю, будут всегда, но у большинства народов традиционная жизнь заканчивается или уже закончилась.

С чем связано то, что одни быстро впускают приходящее чужое в свое пространство, а другим удается сохранить традицию?

— Я бы выделил два фактора: во-первых, территория, но не столько ее размер, сколько возможность продолжать жить на ней привычным образом. Во-вторых, сила религиозной, мифологической основы культуры. Возьмем Ямал: огромные пространства, и посмотрите, сколько перемен они пережили, но сохранили себя. Была советская власть, православие в какой-то степени воздействовало на эти племена, но они сохранили традиции, образ жизни, свои священные места.

А у короваев в индонезийской части Новой Гвинеи с 1980-х годов привычное пространство жизни стало меняться: вместо рассредоточенных поселений с приходом миссионеров появились постоянные деревни. И постепенно сама организация жизни стала меняться. Это не происходило мгновенно. Когда несколько десятков лет назад мы снимали племя короваев, там еще можно было увидеть настоящую первобытную жизнь: дома на деревьях на высоте 20–30 метров над землей, священные места, а в самих людях чувствовалась первобытная ярость во что бы то ни стало защищать свои территории.

Сейчас они в один голос говорят, насколько хорошо все «западное». С приходом цивилизации большая часть молодежи переехала в построенные миссионерами дома. Мы бы назвали их сараями, а местные от них в восторге. Новое поколение уже родилось в этих сараях, и историю предков изучает по постановочным сценкам, которые их соплеменники разыгрывают перед туристами, хотя сами давно так не живут.

То же происходило в Америке: на рубеже XIX–XX веков индейский мир уже исчезал, и в результате все, что от него осталось, — шоу Буффало Билла, где прежние вожди за деньги изображали перед публикой то, что раньше было их жизнью. В итоге короваи и похожие народы очень быстро теряют то ценное, что у них было.

Цена цивилизации

А что такого ценного было у них, чего цивилизация заменить не может?

— Если посмотреть на рисунки короваев, их мир был центром, вокруг которого существовал весь остальной мир. Их территория, огромные деревья, на которых они жили и хоронили предков, священные места, связь с природой — все это было ядром их внешней и внутренней жизни. Сейчас они и буквально, и метафорически из своего центра ушли. Письменности нет, легенды, мифы, истории о прошлом помнят только старики. Они умирают, и вместе с ними уходит основа, фундамент жизни, внутренняя опора.

На что тогда они опираются сейчас?

— По-моему, уже ни на что. Двести лет назад во время первой русской кругосветки наши моряки зафиксировали последние традиционные татуировки жителей Маркизских островов и связанную с ними мифологию. Когда мы были во Французской Полинезии около десяти лет назад, такие татуировки уже были большой редкостью, а те, что остались, по моим наблюдениям, утратили изначальный мифологический смысл.

И сами люди потеряны: зафиксированы явления меланхолии у аборигенов, связанные с потерей привычного уклада жизни, резкий рост склонности к самоубийствам. Люди, потерявшие свои основы, не видят смысла жизни. Потерян внутренний миф, традиция обменена на то, что на самом деле им так и не пригодилось.

Мы входили в современный мир постепенно, поколение за поколением, открытие за открытием. А на них он будто обрушился сразу, не оставив времени на адаптацию? Он не то что обрушился — перед ними в одночасье вырос иной мир: большой, яркий, поверхностно привлекательный и интересный. Но времени, чтобы с ним разобраться, не было. Они не успели понять, что новый мир не передает той сути, которая была в легендах и мифах и создавала их внутреннюю опору. Он не приносит им новых смыслов взамен, но при этом забирает ядро личности, психологическую основу, произраставшую из древней глубины.

Точка опоры

Сегодня и мы переживаем похожий шок: новый мир с ИИ возник почти мгновенно. Кажется, вся эта история со свалившимся на голову новым миром теперь не только про них, но и про нас тоже?

— Может быть, эти два мира существуют на одной планете в одно время не случайно. Мне кажется, нам тоже важно сейчас пытаться найти собственные корни, вернуться к ним, переосмыслить и уже на этих основах строить жизнь в современном мире.

В районе 30 лет я понял, что немного заблудился в собственной жизни. К счастью, профессия привела меня в Эфиопию, где я снимал фильм «Русская Африка». Более двух месяцев я жил у диких племен, в основном в деревнях сурма, разделяя их уклад и традиции: ночевал в глиняных хижинах, наблюдал знаменитые палочные бои — донга, даже пил с ними из одной чаши молоко с кровью коровы. Для них это очень сакральный момент, как и для нас: на Руси тоже была традиция испить из одной чаши-братины — это называлось «брататься».

Пройдя десятки километров пешком по труднодоступным местам, я добрался до самых отдаленных деревень сурма, где белых людей до этого видели единицы. Многие, глядя на меня, визжали, трогали белую кожу, просили их полечить. Я помню момент, который стал кульминацией этих месяцев. Мы сидели ночью с вождем одной из самых диких деревень сурма и обсуждали «бытовые» вопросы: могу ли я пройти по его территории, зачем мне это нужно и что я дам ему взамен. Над головой — иссиня-черное небо, россыпь звезд, первобытная тишина и густой воздух, пропитанный опасностью. И вдруг я очень остро почувствовал себя живым. Когда вернулся, понял: что-то внутри меня стало проживаться иначе, будто появилась необходимая полнота.

Получается, человеку нужна угроза жизни, чтобы эту жизнь почувствовать?

— В какие-то моменты, наверное, так. Но намеренно это создать невозможно. Сейчас многие прыгают с парашютом, с моста, разгоняются до огромных скоростей. Это поиск опасности, только возникающие при этом эмоции искусственные, как и сама опасность, и все это дает лишь сиюминутный всплеск эмоций, поэтому человек вынужден снова и снова повторять такой опыт.

А в диких местах эту опасность искать не надо, она существует естественным образом: дикие животные, соседние племена, которые в любой момент могут прийти и украсть скот, природные условия, неподвластные контролю. Это жизнь, которая требует от тебя собранности и концентрации. С одной стороны, невозможность расслабиться может утомить, с другой — там это естественный ритм жизни.

Наверное, тогда, в мои 30, именно это произвело на меня самое сильное впечатление: не спокойная, сытая жизнь с постоянным поиском искусственных стимулов, а настоящая жизнь на грани.

Но далеко не каждый может уехать на несколько месяцев в дикий мир, чтобы почувствовать эту жизнь на грани, ощутить ее естественный ритм и быть в нем…

— Это и не обязательно. Первобытный ритм не только в опасности. Во-первых, он в связи с природой, с самой Землей: люди дикого мира будто видят то, что мы упускаем, какую-то мистику в обычных для нас вещах. Во-вторых, в отношении к предкам, которые похоронены в этой земле.

Ритуалы и обряды памяти предков, подношения предкам — основа жизни первобытных народов. Десятилетиями наблюдая эти ритуалы в разных традициях, я почувствовал в этом что-то исцеляющее. Не отказываясь от христианской традиции, я соединил в себе и этот древний, дохристианский пласт и таким образом обрел внутреннюю полноту.

В нашем цивилизованном мире мы как минимум могли бы попытаться восстановить свои корни, и для этого не обязательно знать какой-то ритуал. Недавно я ездил в дом моих предков на реке Каме и забрал оттуда вышивку: красные кони и птицы на белом фоне — традиционные древнерусские мотивы. Я просто привез ее домой, и мне стало спокойно на душе.

Связь с природой в привычной жизни я поддерживаю в своем доме в Крыму. Я построил его сам, своими руками. Приезжаю туда, ловлю рыбу, разжигаю костер, готовлю на нем — и это дает невероятный прилив энергии. Потом возвращаюсь к городской жизни: встречи, переговоры, мероприятия, все как у всех… И получаю от нее гораздо больше удовольствия. Именно когда возвращаюсь в нее, а не живу ею постоянно.

Между мирами

На протяжении 30 лет более 50 раз вы уезжали в другой мир и возвращались. Какое самое главное открытие вы сделали за это время?

— Эту зиму я провел на острове Врангеля, снимал кино о белых медведях. В поселке нас было пять человек: кроме меня, еще водитель, два инспектора и директор заповедника. Двое из них живут там круглый год, трое приезжают с началом полярного дня и осенью уезжают на материк.

Там настоящая средневековая жизнь, правда со спутниковым интернетом, но ритм прежний: люди готовят еду руками, мужчины пекут хлеб, снег буквально выпиливают из сугробов около дома и топят, чтобы получить воду.

За эти несколько месяцев у меня была возможность сосредоточиться на важном проекте, переосмыслить себя, разобраться с собой, почувствовать счастье. Но самое ценное происходит не там, а при переходе из одного мира в другой.

В первые дни на большой земле случались мои самые глубокие инсайты. И главный — не надо выбирать. Оба мира одинаково важны. Так же важны, как наш внутренний и внешний миры.

Я не думаю, что если человек откажется от всех благ цивилизации, начнет медитировать и вести аскетичный образ жизни, все его проблемы решатся. Обратную ситуацию мы видим у племен, подобных короваям: отказываясь от своего традиционного образа жизни и выбирая новый, яркий западный мир, они постепенно теряют себя. Поэтому важно поймать этот баланс и не терять его: оставаться наполненным первобытным медитативным ритмом, сфокусированным, собранным — тогда и то, что ты делаешь в этом мире, будет иметь ценность.

В 2023 году во время совместной экспедиции РГО и Северного флота вы первым ступили на безымянный остров в Арктике, в районе архипелага Новая Земля около ледника Рыкачева. Несет ли это какую-то ценность для вас?

— Ну не первым, а пятым. Нас было семь человек: съемочная группа и гидрографы Северного флота. Но это, правда, была невероятная эйфория, потому что я четко понимал: до нас здесь не было людей, мы совершаем открытие, возможно, одно из последних на нашей планете, да еще снимаем, показываем, передаем дальше. Во всем этом чувствовалась миссия, которая доставляла огромное удовольствие Леониду Круглову-режиссеру. Но для путешественника Круглова — это не главное.

Если не в открытии нового, то в чем тогда цель и смысл путешественника сегодня?

— Мы несколько раз беседовали об этом с Федором Конюховым и открыли страшную тайну: у путешественника цели никогда нет. Можно этого не осознавать, но, если у человека есть конкретная рациональная цель, скорее всего, это уже не путешественник, а кто-то другой. Например, режиссер, который живет во мне, очень обрадовался открытию острова. А путешественник отправляется в путешествие ради самого путешествия. Конечно, может быть точка А, из которой ты отправляешься в точку Б, но само путешествие и есть цель и смысл.

Путешествие прекрасно само по себе: ты ушел из привычного, остался наедине с другими силами, энергиями и оказался в положении, когда могут произойти открытия. В нашем мире они, скорее всего, реже бывают внешними и гораздо чаще — внутренними. Ты больше узнаешь о себе: кто ты, что ты, зачем вообще здесь, на этой планете.

Открытие самого себя для истинного путешественника оказывается сегодня ценнее, чем возможность ступить на новый остров.