До Шпалореза на красной «матрице»: как Апшеронская узкоколейка обеспечивает жизнь в долине реки Пшехи

Обширная площадь южного поселка: вот магазин с широчайшим ассортиментом — от ведер до сникерсов; рядом с ним — некое подобие рынка с вениками и картошкой; за углом — почта, а напротив рынка — приземистое послевоенное здание с претензией на монументальность и аккуратно выложенным годом постройки.

И прямо посередине этой площади, в низкорослой траве, проходит небольшой железнодорожный путь, на котором стоит колоритный состав: тепловоз с пассажирским отсеком и прицепленным к нему вагоном-сараем, пережившим, судя по виду, все катаклизмы вплоть до нашествия монголо-татар.

Главный поезд Апшеронской узкоколейки, он же «матрица» (от слова «мотриса»), готовится к отправлению из поселка Черниговское Краснодарского края, за которым относительно равнинная местность переходит в по-настоящему гористый ландшафт.

Вот морозное зимнее утро (большая редкость на юге!) на той же площади. В салоне «матрицы» искусно сложены в горку свежие батоны хлеба. По соседству едут стиральные порошки и несколько пассажиров с набитыми пакетами. На машинисте — потрепанная черная шапка и такой же затертый жизнью взгляд. Впереди не меньше четырех часов в пути, разгрузка продуктов и позднее возвращение обратно.

Совсем другой летний день, пропитанный сыростью только прошедшего дождя. На станции столпотворение из двух красных «матриц»: к одной прицеплен тот самый вагон-сарай, а к другой — платформа с ценным грузом. Груз — солидных размеров колонки, накрытые пленкой, — едет в Кушинку на день деревни. На колонках восседает не менее солидный житель поселка, старейшина и авторитет.

Апшеронская узкоколейка не просто перевозит пассажиров и лес, но обеспечивает саму жизнь в долине реки Пшехи, словно вышеградский мост над Дриной из одноименного романа.

По пути из Краснодара в Черниговское проезжаешь целую вереницу сел с заимствованными топонимами: Саратовская, Нижегородская и даже город Апшеронск. Когда-то эти земли заселялись военными полками из самых разных точек империи — для усмирения горячих черкесских банд, регулярно устраивавших набеги с гор. Полковые поселения переросли в города и деревни с преимущественно русским населением.

Примерно в то же время с Закавказья в окружающие Туапсе и Апшеронск горы перемещались и оседали амшенские армяне. В советское время был даже образован отдельный Армянский национальный район. Если добавить сюда адыгов, греков и другие локальные народности Западного Кавказа, то можно представить, какое разнообразие культур смешивалось в период освоения горной Кубани в XIX и даже начале XX века.

А уже в 1920-е годы стал меняться и сам уклад жизни: зарождавшаяся советская лесная отрасль принялась осваивать ценные широколиственные леса, покрывавшие склоны гор от Черноморского побережья до Майкопа. В Апшеронске вырос центральный леспромхоз, куда свозилась древесина с окрестных лесоучастков. Через несколько лет их связала воедино новая узкоколейная железная дорога, сооруженная, по печальной традиции того времени, во многом силами заключенных.

«Матрица» трогается в путь, за ней с лязгом дергается постапокалиптический вагон. С должной неспешностью процессия минует индустриальные пейзажи лесозавода и депо. За постройками маячат дальние вершины, к которым тянутся речные долины и куда отправился наш поезд.

Но пока мы еще в поселке, и проезд состава становится парадом жизни на одной из поселковых улиц. Традиционно эклектичные деревенские дома с садами, гаражами и собаками. Где-то что-то дымится, лает и пилится. От гудков тепловоза разбегаются в стороны стаи гусей и перепуганные коты. Дети с любопытством провожают источник всеобщего переполоха, стучащий колесами на все окрестности. Оглядываешься, а гуси и коты уже занимают обратно свои места, переставляя лапки по извивающимся вдоль улицы рельсам. Поезд пройдет всего несколько раз в день — не оставлять же насиженные поляны!

Уходят вдаль последние дома, и вскоре мы выезжаем к обрывистому берегу реки Пшехи. Для железной дороги она как неразлучный, но коварный спутник: другого пути к горным селам, кроме как по долине реки, не найти, но бурные воды то и дело подмывают склоны с насыпью. Тогда в ход идут платформа с гравием и мужики с ломами и лопатами.

В зимний день в это время на перегоне начинает светать «Матрицу» потряхивает на кривоватом пути, горка батонов нервно подрагивает на каждом стыке. Тетушка в берете смотрит в протертое рукавом запотевшее окно на проносящиеся мимо кусты да скалы. Голые серые ветки цепляются за бока вагона, добавляя похожих на дождь тревожных звуков в многогранную акустику путешествия.

На тесной уличной площадке тепловоза мы с мужиком смотрим на лязгающий позади товарный вагон. Слушаю рассказы про Апшеронский комбинат, погрязший в историях о коррупции, банкротстве, реновации — и так по кругу. Так как предприятие владеет железной дорогой, то над ней все время висит дамоклов меч закрытия и продажи на металлолом. Спасает только одно: у жителей нескольких поселков просто нет другого транспорта. И пока директорá комбината сменяют друг друга, «матрица» рутинно возит свежие буханки белого вверх по долине.

Вдруг нескончаемая полоса безликих кустов обрывается, и мы выезжаем в тесное пространство, через которое поезд как будто протискивается к следующему повороту. Из окон на мгновение показываются грозно нависающие скалы, но вскоре мы снова ныряем в однообразную поросль.

Уже позднее, когда весенняя погода позволяла ехать на открытой платформе, а «матрица» останавливалась по мановению руки, загадочное место предстало во всем своем масштабе. Проходящий по узкой кромке путь нависает над шумящей далеко внизу Пшехой, а вверх устремляется отвесная скала. Такая же смотрит на нас с противоположного берега; в ней зияет расщелина. Это ущелье Волчьи Ворота. За стихшим шумом поезда можно услышать, как бьется в трепете твое сердце.

Еще большего трепета добавляет скромный военный монумент на пригорке. В военные годы Апшеронский район находился под частичной оккупацией немецких войск, узкоколейная железная дорога была местами разрушена. Самые драматичные бои проходили как раз в ущельях по долинам рек Пшеха и Курджипс. В частности, в том самом ущелье Волчьи Ворота советские войска в августе 1942 года держали оборону, не давая немцам прорваться дальше в сторону горного перевала. В той самой расщелине напротив пулеметчик-красноармеец, как рассказывают, в течение нескольких месяцев в одиночку удерживал узкий проход, пока не скончался от полученных ран.

Чуть в стороне от самого узкого места цветет лесной пион — местный красавец, цветущий, как правило, в апреле, вместе с целым букетом других видов в окрестных лесах. В это время яркое солнце начинает поднимать застоявшуюся зимнюю влагу, а на луга выходят скучавшие по теплу и свежей траве полудикие лошади, коровы и свиньи. Не хватает только живой струнной музыки да задорных плясок для балканской атмосферы из фильмов Кустурицы. Но на Пшехе своя атмосфера, которая раскрывается по прибытии в первый на нашем пути поселок Десятый Километр — он же одноименный разъезд и место ответвления тупиковой линии на Кушинку.

Буквально несколько дворов зажаты между рельсами и рекой Маратуки, выносящей свои воды к обширной поляне у впадения в Пшеху. Поезд проезжает по стрелкам и замирает у некоего подобия центральной деревенской площади. Кажется, безымянный архитектор упрямо создавал из нее антипод гламурным урбанистическим пространствам: вместо плитки и асфальта — кривоватые станционные пути с общипанной коровами травой между ними; вместо стеклобетонных офисов — спрятавшаяся в кустах и яблоневом саду давно побеленная изба; перед выцветшим частоколом — местный арт: непонятного назначения пустая палатка с широкой застекленной витриной. Ее можно принять за билетную кассу, но ни билетов, ни билетера там, конечно, нет.

Эта витрина — пространство для мысленных экспериментов: легким усилием воображения можно посадить туда билетера и научить его спрашивать: «Куда изволите, сударь? До Кушинки или в самый Отдаленный?» Если не хочется билетера, то как насчет хлебной лавки? Или пивного ларька? Позабытый киоск дает абсолютную свободу мысли.

Вдруг из глубин избяного участка выныривает низенькая старушка с ведерком. В ведерке свежий творог, которым она угощает через скрипучую калитку. Глядя на состояние дома, удивляешься, что в нем вообще кто-то обитает. Покосившееся крыльцо, волнистая крыша, давно выцветшие рамы — многие избы на нашем пути кажутся давно забытыми, но нет-нет да и пойдет из трубы дым, а с участка донесется собачий лай.

Приземленный уровень быта компенсируется возвышенным духом окрестных пейзажей: с поляны Десятого Километра можно долго любоваться панорамой — величественными хребтами, подбирающимися к горе Фишт. Иногда в селе промелькнет сидящий на лавочке старичок с палочкой, созерцающий метафорическое сочетание покосившихся изб и могучих залесенных гор.

Чуть более оживленным местом оказывается поселок Режет, куда мы незаметно подъехали после продолжительного петляния по заросшим берегам Пшехи. Летом за поездом начинает погоню задорный щенок, а на боковом станционном пути дети катают туда-сюда маленькую хозяйственную тележку. Зимой эти же дети вваливаются в тесный салон «матрицы», чтобы преодолеть двухчасовой путь до школы в Отдаленном. Над избами курятся струйки дыма, а в конце деревни возвышается горбом меланхоличный бык, которому что снежная зима, что жаркое лето — лишь бы был простор да покой для жевания.

За станцией начинается крутой поворот, выводящий к первому железнодорожному мосту через Пшеху. Для раскиданного по обоим берегам поселка с несколькими десятками дворов этот мост исполняет роль и связующей нити, и местной доминанты. Проходя по деревянному настилу над широким каменистым руслом, то и дело замираешь перед животрепещущей картиной: бурная и стерильно прозрачная на вид вода неустанно наваливается на вечно мешающиеся валуны, как будто стыдливо покрытые мхом.

Пойма занята неказистыми кустами, среди которых скрываются от зноя несколько бурогривых лошадей. Поезд проезжает над Пшехой с должным почтением, выкатывается на живописную поляну и замирает у поселковой почты. Если многие другие дома прячутся от глаз в садах и кустах, а стены их давно потеряли свежесть побелки, то здание почты, напротив, видно издалека и привлекает взгляд своей белизной и густо-синим деревянным крыльцом. За неимением школ, магазинов и любых других общественно значимых заведений, именно почта придает поселку некий статус, отличающий его от затерянных в лесах хижин. Все-таки у Режета есть несколько улиц, свой топоним, мост… и почта.

Крыльцо почты — одно из мест силы, где теряешь нить времени и ощущение своей принадлежности к другому, большому миру. Озирая поляну, замерший поезд, дальние поселковые дома и охапки желтых нарциссов, прикасаешься к магической вечности, заглушающей путаную вереницу мыслей. Но ровно до того момента, пока тепловоз не даст гудок к отправлению.

Сразу за почтой начинается крутой подъем с поворотом, поезд натужно набирает скорость, и всю деревню оглашает металлический скрип колес. Мы взбираемся по бровке склона, уходят вниз последние дома Режета, теряется из вида Пшеха, и нас будто снова обступает лес… Чтобы через несколько мгновений расступиться перед очередным ущельем.

— А это что за ущелье? — спросил я как-то машиниста.
— Да… тоже Волчьи Ворота! — ответил он мне.

С тех пор велик соблазн называть все ущелья на Кавказе одним топонимом — удобно, не спорю. Но я против обесценивания топонимического разнообразия. Тот же Отдаленный, куда мы едем, не был бы так прекрасен, если был бы Приближенным или, скажем, Средненьким. Еще хуже — если бы он назывался Черниговское: ведь странно ехать несколько часов из Черниговского в Черниговское, как будто ты не в захватывающей экспедиции, а просто сбегал в ларек за пивом.

Но для второго по пути ущелья сделано исключение: здесь и правда захватывает дух не хуже, чем у первых Волчьих Ворот. К тому же путь пересекает пропасть по старинному клепаному мосту — в народе его зовут «немецким», так как его восстанавливали после войны пленные немцы. Насколько же деликатно здесь проложена узкоколейка! Пути крадутся по краешку склона, все бочочком, прижимаясь к скале или пробираясь сквозь кроны деревьев. И только там, где без усилия воли не обойтись, появляется на свет красавец-мост.

Но панорама вскоре теряется за густой порослью, в которую вновь ныряет наша «матрица». Путь становится все менее наезженным и все более заросшим; в какой-то момент мы почти останавливаемся, несмотря на растущий рокот двигателя.

Колеса буксуют, разматывая под собой сырую траву. Напряженные лица пассажиров завороженно наблюдают за вылетающим из-под колес едко пахнущим дымом от жженого металла. Каждый метр дается с боем, пока мы наконец не выезжаем на более пологий и сухой участок. Развязка, напряжение спадает, и поезд выкатывается на простор поселка Нижние Тубы.

Простор настолько широкий, что невольно закрадывается мысль: а не две ли это враждующие деревни? Между ними — две грунтовые дороги, одна железная и еще кусок пустыря, местами заваленный случайными предметами: от бревен до остатков каких-то механизмов.

По обе стороны стоят ряды невзрачных поселковых домов, среди которых нет-нет да и промелькнет уютная побеленная избушка. То тут, то там — следы затухшего лесозаготовительного дела, которое ушло с окрестных склонов вместе с грузовыми перевозками по железной дороге. Над этой приземленной картиной поселка маячит трезубец Собор-скалы — одной из локальных вершин, за которыми скрываются еще более могучие высоты, надежно спрятанные от поселковой жизни.

И если для нас, приехавших сюда на мгновение жизни, пространство растекается от этих деревень во все стороны — и сюда съездим, и туда сходим! — то для местных жителей все устроено иначе: мир вращается вокруг их деревни и дома, где и происходит главное чудо существования. Наверное, поэтому на всем пути мы едва видим хоть несколько человек.

Нижние Тубы перетекают в просто Тубы, а те — в Верхние Тубы. Иногда поезд снова ныряет в лес, иногда нагонит пылящий по грунтовке лесовоз, иногда оказывается в уютном деревенском уголке с цветущим шиповником и живописным частоколом. Но, кроме случайного деда на лавочке да пары мальчуганов, не видно никого — будто мы едем сквозь бесконечные декорации, которые кто-то назвал Тубами.

Все преображается совершенно неожиданно, когда я уже свыкся с участью пленника нескончаемых Тубов. Вдруг начинаются какие-то промышленные руины, теряющиеся в них ответвления, а за ними — поворот и скрещение с местной грунтовкой на втором мосту через Пшеху. Вот и Отдаленный, он же Шпалорез, — конечная точка долгого пути «матрицы».

Если обернуться, за крутой стеной леса величественно нависает скала Спящий Черкес, в которой и правда угадывается силуэт лежащего человека в папахе. Вправо уходит вверх долина Пшехи — где-то там, вдалеке, спрятаны главные вершины Кавказского хребта с водопадами и неприступными скалами. Ну а прямо перед нами — еще один склон, за которым скрывается спуск к Черному морю. До него по прямой каких-то 30–40 километров — почти столько мы и проехали до Шпалореза на «матрице». На последнем отрезке пути она объезжает поселок по окружной насыпи, дает гудок и сворачивает на улицу, ведущую к центру поселка.

Наконец тепловоз с вагоном-страшилой замирают в тупике у главной площади; отсюда пассажиры разбредаются в разные стороны, дети зимой идут в сторону школы, а свежие батоны, сдобренные многочасовой тряской, разгружаются в близлежащий магазин. Магазина, правда, два, и оба — на одной и той же площади, но в одном есть гвозди, а в другом — кола, и все при своих. Здесь же — скверик с беседкой, в которой иногда исполняются народные армянские песни. В глубине поселка — странная смесь из заброшенных двухэтажек с квартирами и облагороженных частных домов с раскидистыми садами и длинными столами, за одним из которых мы не раз потчевались горячим наваристым супом.

Рядом шумит Пшеха, в сторонке — здание школы с тремя десятками учеников, а вдаль уходит нескончаемая Клубная улица, вдоль которой и тянется Отдаленный. То тут, то там у дороги слоняются свиноматки, пасутся лошади или снуют местные коты. Так и убеждаешься, что жизнь здесь есть, но она не бросается навстречу каждому страннику. Нужно чуть-чуть терпения, уважения и внимания — тогда и Кушинка, и Режет, и Тубы, и Отдаленный сложатся в одну маленькую вселенную, объединенную историей армян и русских, водами Пшехи и узкоколейными рельсами, по которым сквозь ущелья и леса ходит красно-белая «матрица».

^{Отрывок из книги Михаила Кончица «Заповедные железные дороги». М.: Издательство Альпина нон-фикшн, 2026}