Ёжик в Токио: как Миядзаки вдохновлялся Норштейном — и наоборот

Их разделяют тысячи километров, разные языки и логика анимации. Хаяо Миядзаки, чьи «Унесенные призраками» и «Принцесса Мононокэ» принесли Studio Ghibli мировую известность, и Юрий Норштейн, советский и российский автор «Ёжика в тумане» и «Сказки сказок», принадлежат разным школам. Но когда их пути пересеклись, оказалось, оба говорят на одном языке — языке анимации, где пауза важнее действия, а движение на доли миллиметра создает жизнь. Эта статья — о том, как два мастера нашли друг в друге собеседников.

Истории жизни классиков анимации

Хаяо Миядзаки и Юрий Норштейн оба родились в 1941 году, но в совершенно разных обстоятельствах.

Японский аниматор появился на свет 5 января в Токио, в семье директора авиационного завода. Его отец производил детали для самолетов, что во многом предопределило любовь Миядзаки к летательным аппаратам. Детство его прошло в тени войны: семья часто переезжала из-за бомбардировок, а когда Хаяо было семь, тяжело заболела мать. Эти испытания нашли отражение в его будущих фильмах, где неизменно присутствуют и полет, и утрата, и стойкость перед лицом стихии.

Юрий Норштейн родился 15 сентября 1941 года в эвакуации, в деревне Андреевка Пензенской области. Его мать находилась с двумя детьми, пока отец был на фронте.

В институт живописи поступить будущему советскому аниматору не удалось, поэтому он пошел работать столяром на мебельный комбинат, а затем за компанию с товарищем окончил двухгодичные курсы мультипликаторов при «Союзмультфильме». Свой первый режиссерский опыт Норштейн получил в одиннадцать лет. По инструкции из «Пионерской правды» он собрал из подручных средств киноаппарат и снял фильм о родителях и соседях. Эта ранняя тяга к ручному, самодельному кинематографу определила весь его дальнейший путь.

Миядзаки окончил университет по специальности «политика и экономика» и в апреле 1963 года устроился на студию Toei Animation в качестве художника-фазовщика. Именно там он получил практический опыт в раскадровке и фазовке, а также познакомился с Исао Такахатой — будущим соавтором и соучредителем Studio Ghibli.

Норштейн начал работать на «Союзмультфильме» в 1961 году после окончания курсов мультипликаторов. Его режиссерский дебют состоялся в 1968 году — мультфильм «25-е, первый день», созданный совместно с Аркадием Тюриным.

Хаяо Миядзаки и Юрий Норштейн пришли в анимацию через ученичество. Только если японский режиссер быстро продвигался по карьерной лестнице в крупной студийной системе, Норштейн долгие годы работал в условиях, которые сам называл «жесткими» и далекими от комфорта.

Точки пересечения

Знакомство Норштейна и Миядзаки складывалось из десятилетий взаимного внимания. Еще в 1984 году издательство Tokuma Shoten выпустило книгу «Сказка сказок: мир экранной поэзии» с подробным комментарием Исао Такахаты, одного из основателей Studio Ghibli. Это было первое серьезное признание Норштейна в Японии.

Советский аниматор впервые посетил Японию в 1993 году и с того времени часто приезжал туда. Уже тогда в культуре другой страны его привлекло уважительное отношение к труду и созиданию. В те годы Норштейн встретил Миядзаки. В одном из интервью советский режиссер признался: «Когда я с ним познакомился, у меня было впечатление, что познакомился с самим собой». Это сближение не было мимолетным: за следующие годы Норштейн побывал на студии Ghibli около двадцати пяти раз. Так, в одну из поездок в Японию в 2002 году он выступил в музее студии с лекцией, посвященной философии создания анимационных фильмов для детей.

Важным событием в музее Ghibli стала выставка «Юрий Норштейн: работа Норштейна и Ярбусовой» (ноябрь 2003 — май 2004). Для нее из России доставили оригинальные рисунки и другие материалы, созданные режиссером и его женой, художником-постановщиком Франческой Ярбусовой. Музей Ghibli стал одним из немногих мест за пределами России, где работы Норштейна представили столь полно. Позже, в 2003 году, Ghibli выпустил иллюстрированную книгу Норштейна «Франя и я», где режиссер рассказал о своих фильмах и творческом методе.

Сам Норштейн отзывается о музее, посвященном творчеству Хаяо Миядзаки, с восхищением и теплотой. Для него это не обычная площадка с объектами, а живое пространство, которое наполнено духом и культурой. Ему нравится, что там все естественно. Место будто приглашает, а не давит. Дети могут не просто смотреть, а проживать, играть и быть собой. Он чувствует в формах музея плавность, текучесть и близость японскому мироощущению, а также считает его близким по духу местом: тихим и гармоничным.

На этом пересечения режиссеров не закончились. Осенью 2005 года они смогли пообщаться онлайн в программе «ПроСВЕТ» на телеканале РТР. Миядзаки находился в своей студии в Токио, Норштейн — в Москве, у Дмитрия Диброва, а связь осуществляли через спутник с пятисекундной задержкой и синхронным переводом. В течение сорока минут они говорили о культуре двух стран, обсуждали детали биографий и буквально осыпали друг друга комплиментами. Это была редкая возможность увидеть двух титанов анимации в одном разговоре — пусть через экраны.

Взаимное уважение режиссеров находило и вполне конкретные формы. Норштейн однажды узнал, любимый художник Хаяо Миядзаки — Исаак Левитан. Японский аниматор даже цитировал его в своих фильмах. Российский режиссер купил дорогую книгу по русскому искусству, которую издали еще в 1910 году, и подарил Миядзаки.

В 2026 году Норштейн сообщил, что намерен завещать свои работы музею Ghibli в Японии, а не российским киномузеям. Это решение — закономерный итог более чем тридцатилетней дружбы и взаимного признания.

Творческие параллели

Разные подходы к анимации

Миядзаки и Норштейн работали в разных традициях, но оба превращали анимацию в поэзию. Чтобы увидеть это родство, стоит сначала посмотреть, как создает свои произведения японский режиссер. Он почти никогда не начинает со сценария. Есть только один смутный образ, который Миядзаки переносит на бумагу. Затем он рисует серию имиджбордов — раскадровок, которые вывешивает на стену для обсуждения с командой. Сюжет и персонажи формируются постепенно, в процессе рисования.

Так, к фильму «Принцесса Мононокэ» в конце 1970-х годов Миядзаки сделал один-единственный рисунок принцессы, что живет в лесу с магическим зверем. Прошло почти два десятилетия, прежде чем этот набросок превратился в сценарий и раскадровки для одного из самых известных произведений Studio Ghibli.

Связь между сценами фильма может быть неочевидной. В этом Миядзаки видит особую ценность: паузы между действиями, которые он называет «Ма», становятся такими же выразительными, как и сами события. Он вживается в каждого персонажа и позволяет истории развиваться импровизационно. Готовые раскадровки сразу уходят в производство. Сотрудники Studio Ghibli работают почти полностью вручную: каждый кадр рисуют и раскрашивают художники, цвет передает время суток, и вся работа личную проверку Миядзаки.

Во время работы над «Принцессой Мононокэ» Миядзаки лично просмотрел более 144 000 целлулоидных кадров и внес правки примерно в 80 000 из них. Это около 100 минут экранного времени, больше половины которых режиссер лично менял.

Норштейн работает иначе, но с той же степенью самоотдачи. Его персонажи — плоские бумажные фигурки, разрезанные на части: голова, руки, детали лица, складки одежды. Каждую часть аниматор передвигает на доли миллиметра, снимает кадр и двигает снова — из тысяч почти незаметных движений складывается жизнь.

Он уделяет особое внимание микродвижениям, а глубину создает с помощью нескольких прозрачных плоскостей — слоев стекла. В «Ёжике в тумане» этот прием достиг совершенства: полупрозрачные материалы между героем и камерой дают эффект тумана, в котором ежик буквально растворяется. Именно поэтому Миядзаки неоднократно называл Норштейна великим художником и признавался, что этот мультипликационный фильм повлиял на его представление о возможностях анимации, где пространство никогда не бывает просто фоном. Благодаря окружающей героев атмосфере можно создать ощущение неизвестности, где природа или иные миры существуют как самостоятельные силы, а не просто как декорация.

Фольклор, инициация и потусторонний мир

Важнейшая особенность любой сказки — процесс становления героя, который должен пройти испытания, чтобы раскрыться с нового ракурса. Оба режиссера ведут героя через потустороннее прострнство.

Тихиро в «Унесенных призраками» попадает из мира людей в мир призраков, где она должна пройти испытания, чтобы вернуться. Герой «Принцессы Мононокэ» должен пройти сквозь волшебный лес, чтобы найти Лесного Бога и снять проклятие. Персонажи «Ёжика в тумане» и «Сказки сказок» также пересекают границу жизни и смерти. Норштейн вдохновлялся Данте и его «сумрачным лесом». Как только ёжик входит в туман, привычная дорога превращается в путешествие по грани миров. Так, проявляется тема утраты детской беззаботности и процесс взросления.

Память, детство и вода как путь

Произведения Хаяо Миядзаки и Юрия Норштейна на разных языках произносят одно и то же. «Сказка сказок» и «Унесенные призраками» возвращают зрителя к истокам — к детству и зыбкой границе между реальностью и воспоминанием. В «Унесенных призраками» зритель видит мир от лица маленькой девочки, которой предстоит повзрослеть, вспомнить и узнать что-то важное.

В «Сказке сказок» Норштейн смотрит на мир глазами ребенка в образе Волчка, но этот герой — взрослый человек, который вспоминает образы детства. Именно поэтому кадры настолько туманны и фактурны. Так смотрит на мир ребенок, которого удивляет каждая вещь.

А еще в произведениях обоих режиссеров вода становится дорогой. Река выносит ёжика из тумана, поезд движется по воде, чтобы проложить путь Тихиро. Вода выступает как обязательный атрибут прежнего состояния, как символ пути и перехода.

Взгляд на искусство

Миядзаки и Норштейн верят, что анимация способна говорить о самых сложных вещах. Они работают с подсознанием зрителя, вводя в свои фильмы элементы природной стихии: шелест сухого листа, порыв ветра, мерцание огня, звук падающего яблока. Анимационные произведения обоих режиссеров созерцательны. У Миядзаки это красота природы, зачастую отдаленной, величественной и одушевленной. У Норштейна взгляд цепляется за короткие, почти незаметные движения героев: цапля смущенно перебирает бусы, ёжик осторожно ступает по траве… Каждая деталь передвигается на доли миллиметра, и это создает ощущение дыхания жизни.

Оба режиссера считают, что в их произведениях нет необходимости в экшене и насилии. Они уделяют внимание радости, удивлению и сопереживанию.Так, при разных техниках и традициях, Миядзаки и Норштейн говорят на одном языке искусства.