Роль личности в альтернативной истории: что ждало бы Россию, если бы 5 ее правителей и военачальников умерли при иных обстоятельствах

Ни один любитель истории, читая о разных драматических эпизодах прошлого, не может удержаться от вопроса — «а что, если бы?..» Так что нет ничего удивительного в том, что альтернативная история давно стала популярным литературным жанром.

Зачастую за точку, определяющую ход событий на много лет вперед, принимается смерть правителя или военачальника. Вот и мы решили поупражняться в альтернативной истории России и представили, что случилось бы, если бы пять знаковых исторических персонажей умерли не тогда и не так, как написано в учебниках истории.

Мир выжившего царевича Ивана Ивановича

Гибель старшего сына Ивана Грозного — одно из ключевых «если бы» русской истории. Царевич Иван, родившийся в 1554 году, был активным сподвижником своего отца. Современники изображают его человеком умным, энергичным, жестоким, но при этом более рассудительным и менее импульсивным, чем Иван Грозный. По одной из версий, причиной роковой для него ссоры с отцом, в ходе которой царевич получил смертельный удар посохом, стал спор о методах ведения Ливонской войны.

В этой альтернативе ход истории меняется 19 ноября 1581 года — в день смерти царевича. Удар отцовским посохом приходится не в висок, а в лобную кость, поэтому наследник отделывается серьезным ранением. Иван Грозный, потрясенный случившимся, примиряется с сыном. И вскоре выздоровевший царевич становится фактическим соправителем отца.

Покаянное настроение Грозного и растущий политический вес наследника приводят к окончательной отмене остатков опричнины. Формируется новый состав Боярской думы из компромиссных фигур: Шуйские, Романовы, Богдан Бельский, Борис Годунов. Царь соглашается на перемирие с Речью Посполитой на условиях статус-кво, сворачивая разорительную Ливонскую войну. Ресурсы направляются на укрепление южных границ, освоение Урала и Сибири.

Иван Грозный умирает, как и в реальности, в марте 1584 года. Царевич Иван беспрепятственно венчается на царство как Иван V. Его младший брат, слабоумный Федор, остается в покое (возможно, его позже постригут в монахи), а Дмитрий Углицкий (сын от последнего брака Грозного с Марией Нагой) живет при дворе как удельный князь.

Основной чертой правления Ивана V становится внутренняя стабильность: нет слабого царя Федора и регентства Годунова, а значит, нет и ожесточенной борьбы за власть при дворе. Легитимность монарха непререкаема. Это снимает главную предпосылку Смуты — династический кризис. Поэтому Россия не увидела ни царствований Бориса Годунова и Василия Шуйского, ни пришествия трех самозванцев, взявших имя погибшего царевича Дмитрия, ни нашествия на ослабленное царство поляков и шведов.

При этом Иван V, наученный горьким опытом отца, восстанавливает значение Боярской думы и приказов — в качестве рабочих органов власти, а не декораций. Местничество постепенно ограничивается. В то же время продолжается формирование служилой аристократии, лояльной непосредственно царю.

Ликвидация последствий опричнины и долгой войны ведет к медленному восстановлению экономики государства. Крепостное право, как и в нашей версии реальности, все равно усиливается, но более системно, без резких потрясений. Основным внешним противником России остается Речь Посполитая, однако конфликт не переходит в большую войну и тлеет в виде регулярных пограничных стычек.

Иван V фокусируется на обороне западных рубежей, а на юге ведется активное наступление на Крымское ханство. Освоение Сибири происходит примерно так же, как и в реальности, но при более активной поддержке Москвы. Основание сибирских городов идет быстрее.

К 1600 году у Ивана V подрастает получивший всестороннее воспитание 15-летний сын — царевич Иван Иванович Младший, который сможет продолжить правление Рюриковичей. Избежав событий Смуты, Московское царство вступает в XVII век как сильная, стабильная монархия. Романовы никогда не приходят к власти, оставаясь видными боярами, а трон примерно в конце 1600-х годов наследует Иван VI.

Стабильность позволяет шире привлекать иностранных специалистов, развивать мануфактуры и наращивать военную мощь. При Иване V или его сыне начинается создание регулярных полков «нового строя» по европейскому образцу. Реформы идут сверху, но без петровской ломки традиционных обычаев «через колено». Нет Смуты — нет и глубокого консервативно-охранительного поворота после неё. Церковь не испытывает такого шока: возможно, реформы патриарха Никона (если они вообще случаются в изменившемся мире) проходят менее болезненно.

В 1630-х годах Россия постепенно берет верх над ослабленной внутренними конфликтами Речью Посполитой. Другой стратегической задачей остается обеспечение широкого выхода к Балтийскому морю. Северная война начинается на несколько десятилетий раньше, но при более благоприятных для России условиях. Активная южная политика приводит к более ранним и масштабным русско-турецким войнам, в которых России также сопутствует удача — Крымское ханство может пасть уже к середине XVII века.

Сильная и стабильная Россия раньше включается в систему общеевропейских отношений. Контакты с Европой развиваются активнее. Одним словом, «альтернативный» Иван V превращает Московское царство из государства, стоявшего на пороге катастрофы, в мощную, централизованную европейскую монархию раннего Нового времени. Россия избегает демографической и хозяйственной ямы Смуты и входит в XVII век с огромным потенциалом.

Это могло бы привести к созданию Российской империи не в 1721 году при Петре, а намного раньше — при царе Алексее Ивановиче (внуке Ивана V и сыне Ивана VI), которого, возможно, и не назвали бы «Тишайшим», как в нашем мире, а именовали бы «Великим». Мировая история, особенно история Восточной Европы, была бы кардинально иной.

Мир, в котором слишком рано погиб Кутузов

В нашей версии истории в ходе русско-турецкой войны 24 июля (4 августа по н. ст.) 1774 года трехтысячный русский отряд выбил турецкий десант, укрепившийся в Алуште и у деревни Шума (ныне Верхняя Кутузовка). 34-летний полковник Михаил Илларионович Кутузов, командовавший гренадерским батальоном Московского легиона, был тяжело ранен пулей, пробившей левый висок и вышедшей у правого глаза. Но каким-то чудом он выжил!

Еще сильнее сказалось бы отсутствие Кутузова на ходе и результатах русско-турецкой войны 1806–1812 гг. Как известно, именно Михаил Илларионович, сменив прежних командующих русской армией Прозоровского и Каменского, смог переломить ход кампании, разбить турок при Рущуке и Слободзее и заключить крайне выгодный Бухарестский мир — причем, буквально накануне вторжения Наполеона. Без него война с Турцией с высокой вероятностью продолжалась бы и летом 1812 года — России пришлось бы воевать на два фронта.

Бородинского сражения в версии истории с отсутствием Кутузова могло бы не быть, или оно состоялось бы на менее выгодной позиции и под командованием менее опытного стратега. Даже если бы сражение и не окончилось бы полным разгромом русской армии, далее предстояла еще одна важнейшая развилка — судьба Москвы.

Принятое Кутузовым решение об оставлении старой столицы стало актом воли стратегического гения, на который решился бы далеко не каждый. Барклай или Багратион, боявшиеся гнева царя и общественного мнения, могли бы попытаться оборонять город, что привело бы к окружению и гибели остатков армии в уличных боях. А без сохранения армии не было бы и победы.

Блестящая операция по фланговому маршу и созданию Тарутинского лагеря — всецело детище Кутузова. В альтернативной истории разгромленная Наполеоном в Москве русская армия могла продолжить пассивный отход, позволив Наполеону уйти в южные, не разоренные войной губернии России.

Без Кутузова Отечественная война, скорее всего, сильно затянулась бы, оказалась куда кровопролитнее — и не факт, что не окончилась бы катастрофой для России. Наполеон навязал бы Александру I унизительный мирный договор, превратив Россию в государство-сателлит. Французская империя, обеспечив себе господство в Европе, вознеслась бы над миром, начав глобальную экспансию. Вполне возможно, что Великобритания, оставшаяся в изоляции, не смогла бы в одиночку сопротивляться Наполеону.

Победа в Отечественной войне, если бы она все же случилась, далась бы огромной ценой. Французы завязли бы в России надолго, и их вытеснение могло бы затянуться лет на пять-десять. Историческая роль Российской империи как освободительницы Европы могла бы не состояться, и Европа надолго осталась бы под пятою Наполеона. При этом внутренний политический кризис мог бы разразиться в России гораздо раньше восстания декабристов, а его причиной стали бы военные неудачи.

В нашей реальности Кутузов стал символом национальной войны, олицетворением мудрого старца-победителя. Его смерть в 1774 году оставила бы этот образ вакантным. Место «спасителя Отечества» в народном сознании могло бы перейти к кому-то другому (например, к Багратиону, если бы он выжил и победил) или не сформировалось бы вовсе, что изменило бы национальную мифологию 1812 года.

Мир уцелевшего императора Павла I

А что было бы, если бы в 1801 году император Павел I сумел бы спастись от заговорщиков и разгромил бы заговор? Это тоже одна из важнейших развилок русской истории. Предположим, что в ночь на 12 (24) марта 1801 года Павел I был вовремя предупрежден верным человеком и успел покинуть Михайловский замок до прибытия убийц.

Немедленным последствием стала бы кровавая чистка элит. Павел, и без того от природы человек мнительный, да еще и одержимый гневом после разоблачения предательства, обрушил бы на круг заговорщиков и близких им лиц жесточайшие репрессии. Петербург увидел бы казни князей Зубовых, генерала Беннигсена и, вероятно, военного губернатора столицы графа Палена. Опале подверглись бы многие представители столичного дворянства, заподозренные в сочувствии заговорщикам.

Ничего хорошего не ждало бы и наследника престола Александра Павловича, который, как известно, знал о заговоре и дал молчаливое согласие на устранение своего отца. Павел мог или принудить сына к публичному покаянию и формально простить, лишив всякого влияния, или отрешить его от престолонаследия и заключить в крепость. Преемником мог быть объявлен второй сын, Константин, или даже младший, Николай.

Павел, окончательно разуверившийся в дворянстве, стал бы править железной рукой. Опасаясь бунта в рядах гвардии, он мог бы перенести столицу в Москву, постарался бы опереться на армию и бюрократию, а не на аристократию, ужесточил бы цензуру и полицейский контроль (и без того сильный) до абсолюта.

Плюсом стало бы то, что царь продолжил бы свою деятельность по облегчению участи крепостного крестьянства: дальнейшее ограничение барщины (возможно, указ о трехдневной барщине стал бы реально работающим законом), введение мер против продажи крестьян без земли. Это усилило бы его популярность в народе и ненависть со стороны помещиков.

Во внешней политике окончательно оформился бы союз павловской России с наполеоновской Францией. Павел и так был уже в шаге от полноценного союза с Францией против Англии. Разгромив заговор, поддержанный англичанами, он бы официально скрепил этот союз. Казачий корпус атамана Платова, уже отправленный Павлом на отвоевание у англичан Индии, не был бы отозван. Даже если поход провалился бы, это втянуло бы Россию в глобальный конфликт с Британской империей.

При выжившем Павле Россия присоединилась бы к экономической войне против англичан на пять-семь лет раньше, чем при императоре Александре I. Это, конечно, ударило бы по русской экономике (остановился бы экспорт хлеба, пеньки, леса), но было бы проведено с павловской решимостью. Не было бы сражений при Аустерлице и Фридланде, мирного договора в Тильзите — потому что Россия была бы союзником Франции. Наполеон, видимо, куда раньше разгромил бы Австрию и Пруссию. В итоге континентальная Европа к 1805–1807 годам оказалась бы под властью франко-русского блока.

Отечественной войны не было бы в принципе. Наполеону не имелось бы нужды вторгаться в Россию, если бы она являлась его союзницей. Вместо этого русские войска могли бы участвовать в походах Наполеона, скажем, в Испанию или против Австрии. Культурный феномен 1812 года — патриотический подъем, обернувшийся золотым веком русской культуры — не состоялся бы. Династия Романовых укрепила бы свою власть, но ценой тотального разрыва с просвещенным дворянством и вступления в рискованный, но потенциально очень выгодный (в плане территориальных приобретений на юге и востоке) союз с Бонапартом.

Не стоит и говорить, что Россия не увидела бы либеральных реформ Александра I. Эпоха «Негласного комитета», проекты Михаила Сперанского, либеральные начинания первых лет Александровской эпохи — все это было бы невозможным при Павле и его вероятных наследниках Константине или Николае, воспитанных в духе павловской дисциплины. Россия пошла бы по пути военно-бюрократического абсолютизма без намека на конституционные мечтания.

Однако Павел или его наследники, продолжая его политику, могли бы отважиться на постепенную крестьянскую реформу сверху, опередив Александра II на несколько десятилетий. Более раннее, чем в нашем мире, освобождение крепостных вызвало бы ожесточенное сопротивление дворянства, но несомненно сказалось бы на развитии государства самым благотворным образом.

Не было бы либерального импульса александровских времен, похода в Европу, впечатлений от заграничной жизни — не было бы и почвы для движения декабристов. Но это не значит, что не было бы заговоров среди аристократии. Они приняли бы иную форму, без какого-либо стремления к освобождению народа, ставя целью закрепление права дворянства на владение крестьянами.

Ну и, наконец, геополитическая карта мира на протяжении всего XIX века оказалась бы совершенно иной. Англо-русское соперничество стало бы доминирующим конфликтом этого столетия, но знаменитая «Большая игра» проходила бы не так, как мы знаем — и, возможно, Россия достигла бы в ней больших успехов, нежели в знакомом нам мире.

Мир спасшегося императора Александра II

А как развивались бы события, если бы Александр II не погиб от рук народовольцев 1 (13) марта 1881 года? Если бы бомба Игнатия Гриневицкого не достигла цели, или император решил бы в тот день не ехать по набережной Екатерининского канала, события в России пошли бы по радикально иному пути. Политический террор бы не прекратился, но, вероятно, террористы не добились бы особых успехов, ведь «Народная воля» была уже обезглавлена после ареста Андрея Желябова.

Император, потрясенный очередным покушением, но выживший, скорее всего, на некоторое время ужесточил бы репрессии. Но, что важнее, он мог бы осознать необходимость политического диалога с обществом.

На момент убийства императора уже готов был проект министра внутренних дел графа Михаила Лорис-Меликова («Конституция Лорис-Меликова»), предусматривавший созыв выборных представителей от земств и городов для обсуждения законопроектов до их подачи в Государственный совет. Александр II намеревался назначить заседание Совета министров для утверждения этого документа, но не успел, погиб. А вот если бы он выжил и правил бы империей еще лет пятнадцать, то, вероятно, Россия получила бы первые реальные элементы представительного правления. Это был бы путь к введению в государстве конституционной монархии.

Александр II понимал, что освобождение крепостных 1861 года — это лишь первый шаг. Вероятно, была бы продолжена работа по ликвидации общины и созданию класса крестьян-собственников (то, что позже пытался делать Петр Столыпин). Это могло бы резко ускорить экономическое развитие деревни и снизить социальное напряжение.

Индустриализация набирала ход, и давление со стороны формирующегося пролетариата росло. Александр II с его реформаторским подходом мог бы инициировать первые серьезные законы об условиях труда, страховании рабочих от несчастных случаев — как это делалось в Германии при Бисмарке. Это лишило бы революционеров важной агитационной темы. Судебная и военная реформы были бы углублены, а не свернуты, как при Александре III. В таком случае армия была бы лучше управляема и менее затронута коррупцией и казнокрадством.

В целом страна продолжила бы путь постепенной модернизации сверху, по модели, схожей с японской «Реставрацией Мэйдзи» или немецким путем при Бисмарке. Вовремя начатые социально-экономические реформы сняли бы остроту аграрного и рабочего вопросов. Наличие даже ограниченного парламента дало бы либеральной оппозиции легальную трибуну и канал для влияния. Не было бы Кровавого воскресенья 1905 года.

Болевой точкой империи остались бы судьба Балкан и черноморских проливов. Кризис, аналогичный Боснийскому 1908 года или Балканским войнам, может привести к общеевропейскому конфликту раньше 1914 года, причем в иной расстановке сил (Россия, Германия и Турция против Англии, Франции и Австро-Венгрии).

Однако через Первую мировую войну более сильная экономически и политически стабильная Россия прошла бы вполне успешно. Не возникло бы сплошной линии фронта на западных рубежах государства. Более авторитетная власть лучше управляла бы страной в военный период. Скорее всего, в такой конфигурации война закончилась бы чем-то вроде ничьей, когда все европейские державы остались бы более-менее при своих.

Без накопленных противоречий, без дискредитации монархии, без радикализации масс коллапс империи в 1917 году был бы маловероятен. Большевизм остался бы маргинальной сектой. Династия Романовых, проведя необходимые преобразования, сохранила бы трон. Российская империя, скорее всего, уцелела бы в форме конституционной монархии.

Мир выжившего контр-адмирала Витгефта

А как развивались бы события, если бы во время сражения в Желтом море 28 июля (10 августа) японский 12-дюймовый снаряд, который угодил между мостиками флагманского броненосца «Цесаревич», убив контр-адмирала Вильгельма Карловича Витгефта и членов его штаба, не разорвался бы?

Как известно, в тот момент русская 1-я Тихоокеанская эскадра (шесть броненосцев, четыре крейсера, восемь миноносцев) выполняла приказ императора Николая II — прорваться из осажденного Порт-Артура во Владивосток. Ей противостоял японский флот адмирала Хэйхатиро Того.

Итак, адмирал получает контузию, но остается в строю, управление кораблем и связь с остальной русской эскадрой не теряются. Витгефт четко удерживает свою колонну на курсе. Японцы, чьи корабли понесли повреждения от артиллерийского огня, не могут воспрепятствовать русскому прорыву — буквально за несколько минут до рокового попадания в «Цесаревича» адмирал Того, обеспокоенный повреждениями своего флагмана «Микасы», уже собирался скомандовать отступление.

С наступлением темноты российская эскадра окончательно отрывается от неприятеля. Через несколько дней она в боеспособном состоянии прибывает во Владивосток. Это сразу меняет всю стратегическую картину. Объединенные русские силы (эскадра Витгефта и изначально базировавшийся во Владивостоке крейсерский отряд) становятся страшной угрозой морским путям снабжения японских армий в Маньчжурии. Японский флот вынужден разделиться: часть его продолжает блокировать опустевший Порт-Артур, часть патрулирует Корейский пролив, а часть ведет наблюдение за Владивостоком.

После такого сражения господство на море остается неопределенным. Япония больше не может беспрепятственно перевозить войска и снаряжение. Ее финансовые и людские ресурсы иссякают — впрочем, как и в нашей реальности. Россия, сохранившая флот и получившая передышку, перебрасывает дополнительные сухопутные силы по Транссибу. Никакого японского десанта на Сахалин не происходит.

Мирные переговоры 1905 года протекают при ином балансе сил. Россия, не потерпевшая сокрушительного морского разгрома, занимает более жесткую позицию. Сахалин остается полностью за ней, а Порт-Артур (вероятно, возвращенный Китаю) де-факто остается в русской сфере влияния. Япония, не добившись полной победы, вынуждена считаться с русским присутствием. Это может ускорить японско-британское сближение, но также и побудить Токио к большей осторожности в процессе японской экспансии на континент.

Тут стоит напомнить, что поражение в войне с японцами стало детонатором революции. Мир без территориальных потерь и сохранение флота резко снизили бы градус общественного недовольства. Социальный взрыв, скорее всего, был бы неизбежен, но масштаб и интенсивность потенциальной революции 1905–1907 гг. оказались бы значительно меньшими.

Тут, впрочем, возможны варианты. Например, Россия могла бы занять более жесткую позицию во время Боснийского кризиса в 1908-м или Балканских войн 1912–1913 гг., что потенциально спровоцировало бы общеевропейскую войну раньше 1914 года. Либо, наоборот, уверенность в своих силах сделала бы русскую дипломатию более расчетливой и менее склонной идти на поводу у Сербии в июле 1914-го. Вероятность вступления России в войну все равно крайне высока, но конкретный повод и момент могли быть иными.

Армия и общество вступали бы в Первую мировую войну без тяжелого психологического груза недавнего поражения. Правда, снарядный голод и «Великое отступление» 1915 года все равно имели бы место: многие проблемы, как и в нашей реальности, носили бы системный характер и вряд ли были бы полностью решены. Однако более уверенное финансирование военной промышленности, возможно, смягчило бы кризис.

Но главное — политические последствия военных тягот были бы менее катастрофическими для царского режима. Без глубокой травмы двенадцатилетней давности, с более сильной и легитимной монархией крах императора Николая в феврале–марте 1917 года был бы маловероятен. Госдума (если бы она и существовала в каком-либо урезанном виде) не обладала бы авторитетом, необходимым для создания Временного правительства. Армия, более лояльная царю, могла бы подавить волнения в Петрограде. Не было бы ощущения, что «так больше нельзя», парализовавшего элиту в реальном феврале 1917-го.

В общем, эта ветка альтернативной истории с большой вероятностью отменяет Февральскую революцию. Россия проходит через Первую мировую войну при старом режиме. Боевые действия затягиваются, народ несет огромные жертвы и лишения, но механизмы государственного подавления исправно работают, не давая шанса революционной смуте.

В итоге победа Антанты в 1918 году достигается с участием России, которая оказывается полноправной участницей клуба держав-победительниц. Возможно даже, что ей и в самом деле достаются черноморские проливы, владение которыми было провозглашено одной из главных целей участия в этой войне. Обладание Босфором и Дарданеллами придает новый импульс экономическому развитию империи.

Конечно, проблем избежать не удастся в любом случае. Николай II остается царем, но значительная часть страны лежит в послевоенной разрухе. Неизбежен жесточайший социальный кризис, который мог бы привести либо к конституционной революции сверху (под давлением элит), либо к отсроченной, но еще более яростной революции снизу. Однако без полного развала государственности, как в нашем 1917 году, шансы на приход к власти радикальной партии были бы близки к нулю. Ленин мог бы остаться в истории лидером одной из маргинальных эмигрантских групп.

В общем, выживание скромного контр-адмирала Вильгельма Витгефта в 1904 году и успешный прорыв возглавляемой им эскадры во Владивосток с высокой долей вероятности через цепь последующих событий предотвратили бы гибель империи в 1917-м. Это не сделало бы Россию процветающей или неуязвимой, но изменило бы формы, в которых протекал бы социально-политический кризис.

Вместо быстрого коллапса и прихода к власти большевиков империю ждали бы медленное «выгорание» старого режима и его постепенная трансформация посредством масштабных реформ. История XX века для России и всего мира пошла бы по абсолютно иному пути.