Брат мой, враг мой

Жребий брошен:
Мчитесь вперед, вихри!

_{Янис Райнис, «Посевы бури» (Перевод Е. Великановой)}

I

Отставной лейтенант бывшей армии бывшей Латвийской Республики Харийс Аугулис заказал пива «Алдарис» и свинины с фасолью. Выпив и проглотив первые куски, он обмяк на стуле и рассеянно огляделся. Мимо прошел официант с подносом. В углу патефон негромко мурлыкал «Рио-Риту». Сегодня в «Авотиньше» помимо них с Боярсом людей было совсем немного — и никто не мог отвлечь их от невеселого разговора.

Ему до сих пор не верилось, что жизнь могла так сильно измениться за столь короткий срок. Еще год назад он, Харийс Аугулис был офицером армии независимого государства — а теперь оно мертво, скончалось при самых бесславных обстоятельствах. «Мало того, что капитулировали — без боя! — так еще и нашлись в Латвии многочисленные изменники, встречавшие оккупантов цветами! Махали красными флагами, выкрикивали лозунги на латышском и русском. Взбирались на русские танки и лезли обниматься с иностранными солдатами», — угрюмо размышлял Аугулис, скрипя зубами от ярости.

Харийс был свидетелем вступления красных в Ригу. Они быстро маршировали, весело посматривая по сторонам. Аугулис обратил внимание, что у офицеров на форме вместо звёздочек красовались ромбы. Сначала советские официально не вмешивались в жизнь Латвии, но это было недолго. Вскоре в республике воцарилась новая власть — большевистская. Она объявила войну частной собственности: началась вакханалия национализации. У граждан Латвии отняли большие земельные наделы, банки, фабрики, магазины и прочие предприятия. Стали «уплотнять» жилплощадь.

Отменили христианские праздники, искоренили религиозное просвещение в школах, закрыли теологический факультет в Рижском университете. Из библиотек и книжных магазинов изъяли «неправильную литературу». Повсюду развесили огромные портреты Ленина и Сталина. Воцарилась трескучая коммунистическая пропаганда, от которой нигде не было спасения.

​Харийс невыразимо страдал. «Кажется, что не Латвию, а меня самого насилуют эти проклятые пришельцы…», — думал он.

Аугулис прислушался к унылому бубнежу Боярса:

— Коммунисты пожирают все, слово саранча… Они заполонили рестораны, слопали все окорока, колбасы, домашнюю птицу, пирожные и шоколад… Их женщины и дети, приезжающие на поездах, сначала выглядят, как клиенты Армии спасения — а вскоре начинают щеголять по последней моде.

— Да, хорошего мало, — кратко бросил Харийс.

— Сначала я надеялся, что эта власть представляет из себя именно то, что она сама про себя говорит. Но когда пошли массовые аресты… Ты ведь знаешь, что сейчас творится с нашими товарищами по армии — хватают, расстреливают… Никто из нас не может чувствовать себя в безопасности. Нет, я уж понял, что ничего хорошего при большевиках не будет… Провались они к черту!

У Аугулиса мелькнула параноидальная мысль: а вдруг Боярса, друга детства и бывшего сослуживца завербовал НКВД? И сейчас подослал, чтобы спровоцировать его, Харийса, на словесное проявление нелояльности? Может, просто встать и уйти? Господи, какой бред… Вот до чего может довести долговременное пребывание в состоянии страха и неуверенности! Он пожал плечами и лаконично сказал:

— Какая бы ни была власть, нам с ней жить. И нечего тут больше распространяться…

Харийс не исключал, что скоро могут прийти и за ним. Он, никогда не пасовавший перед опасностями, при мысли о застенке ощущал змейку ледяного пота, пробиравшуюся по спине. Сколько еще ему дадут ходить на свободе? По всему выходило, что не так уж и долго. Эх, надо поскорее бежать за границу, пока есть возможность! Пусть даже один шанс из десяти — надо попытаться!

Боярс засобирался.

— Ладно, мне надо спешить по делам… Ты остаешься?

— Да, у меня тут намечена еще одна встреча, — откликнулся Харийс, не вдаваясь в подробности. — До свидания, Карлис.

Он глянул в окно, а когда снова перевел взгляд во внутренность помещения, серый в полоску костюм Боярса мелькнул уже в двери. На выходе коренастый низкорослый Боярс разминулся с высоким тонким молодым человеком. Тот окинул взглядом помещение и уверенно направился к Аугулису. Уселся напротив.

— Здравствуйте, товарищ Аугулис, — в слово «товарищ» Харийс постарался вложить максимум сарказма.

При виде брата его охватил приступ ярости. Он выразительно повел мощными плечами и сжал кулаки.

— Здравствуйте, товарищ Аугулис, — спокойно ответил парень. — Рад тебя видеть…

— Давно ли из Даугавпилса?

— Сегодня приехал, — пояснил молодой человек.

Харийс успел несколько обуздать гнев. Желание проучить негодяя не исчезло, но… Они в общественном месте — и в случае чрезмерной несдержанности, пожалуй, ночь придется провести в милиции. Да и на следующий день вряд ли получится освободиться. Сейчас кроме них в помещении тоже были люди, хоть и немного — трое мужчин сидели через столик от них. Увы, от физической расправы над выродком придется отказаться. Единственное, что ему оставалось — наговорить Рихарду колкостей, словесно унизить и на том отбыть. Удовольствие невеликое, что и говорить… Но он не имел права рисковать.

Рихард Аугулис прекрасно видел, что его брат-близнец рассержен, но делал вид, будто не понимает, в чем заключается причина раздражения Харийса.

— Ну, чего так уставился? — спросил Рихард. — Ты, кажется, за что-то рассердился на меня? За что же? Клянусь, у меня и в мыслях не было нарываться на ссору с тобой…

— Прекрати кривляться, — тихо пробормотал Харийс. — Шут из тебя получается жалкий. Ты предал нас всех! Предал страну, предал народ!

— Ничего подобного, — спокойно отметил Рихард. — Предали страну и народ те, кто довели ее до фашистской диктатуры. А сейчас мы наводим порядок, стоим новую счастливую жизнь!

— Это ты называешь счастливой жизнью? — возмутился Харийс. — Грабеж частной собственности и аресты невинных людей?

Рихард посуровел.

— Не лезь туда, где ты ничего не понимаешь. Арестуют не невинных, а врагов народа. Я тебе говорю — возьмись за ум! Тебе надо проветрить мозги, вытряхнуть из них ульманисовскую пропаганду. Диктатура Ульманиса* с интересами латышского народа ничего общего не имела. А если ты по-настоящему хочешь послужить народу, то такой шанс у тебя еще появится.

— Как же это я послужу? — с ехидством осведомился Харийс. — Меня же вышвырнули из армии. Еще повезло, что только демобилизовали, а то ведь могли бы и…

Он выразительно провел ребром ладони по горлу.

— Брат, — прочувствованно ответил Рихард. — Мне, как бывшему подпольщику, доверия больше. Мое слово кое-что да значит. Я мог бы взять тебя на поруки. Я понимаю, ты сейчас обижен на советскую власть. Армия, военная служба значила для тебя так много — а тебя вышвырнули и теперь весь мир видится тебе в черном свете… Ничего не поделаешь, армию приходится чистить от затаившихся врагов, от ненадежного элемента. Я мог бы походатайствовать, чтобы тебя взяли обратно — и ты вновь обретешь свой смысл жизни. Но предварительно ты должен мне пообещать, что служить будешь честно, без ножа за пазухой. Твоего честного слова мне достаточно. И если ты мне его дашь, я постараюсь задействовать свои связи…

Слушая эту речь, Харийс язвительно кривил губы, думая, как бы ответить пооскорбительнее. Но потом вдруг это желание исчезло. Он молчал, погрузившись в раздумья. Как ни странно, предложение показалось ему довольно заманчивым. Армия действительно была его жизнью — и лишившись права на ношение военной формы, он невыразимо страдал. А тут брат предложил ему шанс на возвращение. Да, конечно, это уже будет другая армия другого государства. Но все-таки возможностью войти в привычный жизненный ритм не стоит, наверное, совсем уж пренебрегать…

Харийс уткнул подбородок в кулаки. Его брат-близнец развернул принесенную с собой газету «Правда» и углубился в чтение. Думай, мол, сколько тебе угодно, я тебя ничуть не тороплю, братец.

Харийс постарался рассуждать логически. А принесет ли ему служба в Красной армии хоть малейшее удовлетворение? Это, конечно, вряд ли. До него доносились страшные слухи о происходящем ныне в рядах 24-го стрелкового корпуса, в который преобразовали бывшую армию упраздненной Латвийской Республики. Там никто не может считать себя застрахованным от того, что его не арестуют, не обвинят черт знает в чем, не отправят в тюрьму или на расстрел. Правда, у него, Харийса, преимущество — похоже, Рихард и впрямь обладает у красных определенным авторитетом. И если он замолвит слово, то, возможно, его брата не только согласятся вернуть на службу, но и не станут потом трогать, позволят служить спокойно…

О жизни Рихарда в последние годы существования Латвийской Республики Харийс знал мало — и, по правде сказать, особо и не стремился выяснить. К встречам с ним он тем более не стремился, справедливо полагая, что контакты с политическим преступником могут обернуться серьезнейшими неприятностями. Однако полностью оградиться от этой информации он не мог. Да и как от нее оградиться, если однажды за Рихардом заявились молодчики с улицы Альберта*? Ошеломленной матери тогда сообщили, что ее сын — член запрещенной Компартии, арестован за политическую деятельность и приговорен к тюремному заключению.

Мать рассказала Харийсу, как ходила в тюрьму, чтобы передать его брату продукты. Ей пришлось выстоять в длинной очереди таких же посетителей, а потом выдержать детальнейший осмотр — надзиратели чуть ли не обнюхали корзинку с едой, разыскивая запрещенные предметы и потайные записки. Потом ей и другим посетителям самим пришлось посидеть взаперти в камере, пока их не допустили, наконец, до беседы с родственниками. Разговаривали с заключенными одновременно восемь человек с воли, невольно повышая голос — и в помещении царил гвалт, в котором трудно было что-то разобрать…

В узилище Рихард, впрочем, надолго не задерживался — в течение срока заключения ему пришлось провести много времени на открытом воздухе. Таких как он государство использовало на рытье торфа и на починке дорог: это было признано куда более выгодным, нежели просто содержать «политических» в тюрьмах, тратя на них деньги.

А вот сейчас, когда жизнь в Латвии перевернулась вверх ногами и вчерашние жертвы поменялись местами с гонителями, Рихард и впрямь стал большим человеком…

Нет! Харийс ощутил в сердце импульсивное движение, тут же покрывшееся цементом холодной решимости. «Идти на службу к красным, уничтожившим государство, которому я присягал? К этим проклятым варварам, врагам цивилизованного человечества, уничтожившим прекрасный и, как оказалось, столь хрупкий мирок, в котором я был счастлив? Никогда!» И чтобы сразу отрезать себе путь, не оставив шанса преступной слабости, Харийс облек свой отказ в максимально жёсткие выражения.

— Нет, я не пойду. Брезгаю. Считаю ниже своего достоинства.

Губы Рихарда сжались в жесткую нить, и он смерил брата неприязненным взглядом.

— Да, разочаровал ты меня. Я-то думал, что ты умный взрослый человек и возьмешься за ум. А ты, оказывается, несовершеннолетняя истеричка. Быть может, ты связался с недобитыми айзсаргами*, которые сейчас плюются ядом по углам, мечтая о свержении советской власти? Напрасно! Вы мнением людей интересовались? Мнением обычного маленького человека, который едва сводил концы с концами при Ульманисе? Что лучше — гробить свое здоровье где-нибудь на торфоразработках, получая в лучшем случае лата* полтора в день, или поступить в бесплатный вуз, получить хорошую специальность, не иметь проблем с трудоустройством, заниматься достойным трудом на благо общества?

И тут Харийс взорвался. Его с детства бесило, когда братец принимал эдакий высокомерно-менторский тон. По какому праву?

— Послушай, ты, предатель, — произнес он, чеканя слова. — Враг латышского народа. Ты что же, всерьез рассчитывал купить меня так дешево? Меня, офицера латвийской армии? Проваливай, урод, пока я не плюнул тебе в морду!

Охваченный нахлынувшей яростью Рихард отбросил газету и с угрожающим видом наклонился через стол к брату.

— Ах ты, сволочь! А вот мне на тебя и плевка жалко!

И тогда Харийс демонстративно харкнул — правда, не в лицо Рихарду, а на стол перед ним. Тот взревел и, отшвырнув с пути стол (разбитая посуда жалобно зазвенела) с кулаками набросился на брата. Харийс не ожидал от Рихарда, которого всегда считал беспомощным книжным червем, подобной резвости. Прежде чем он успел что-то предпринять, ему прилетело дважды: в челюсть и в левый глаз. Ошалевший от такой прыти Харийс опомнился не сразу, а звон в голове только добавил ему замешательства. Он отбросил брата, но тот с неожиданной яростью снова полез в драку. Но тут к ним подскочили мужчины, сидевшие через столик: стали хватать за руки и растаскивать в стороны.

Стоит ли говорить, что вскоре они оказались в ближайшем отделении милиции? Растаскивавшие их мужчины показали, что первым полез в драку именно Рихард. Однако, они же поведали — а разговор под конец шел, как выяснилось, достаточно громко — что Харийс отпускал реплики, которые его собеседнику трудно было интерпретировать иначе, чем оскорбление достоинства. Свидетелей, взяв их адреса, отпустили по домам, а братьям пришлось заночевать в изоляторе — в разных камерах.

Усевшись на шконку, Харийс мало-помалу успокоился. На смену возбуждению пришла апатия. Ну зачем же он не проявил сдержанности? Отказ ведь можно было облечь и в корректные выражения. Судя по всему, вырвались наружу все те стрессы и неврозы, что он испытал с приходом в Латвию красных. А если бы сумел удержать себя в узде, то ночевал бы не на шконке, а дома в своей постели…

Ему принадлежала маленькая однокомнатная квартирка на улице Дзирнаву. До смены власти он намеревался приобрести более просторное жилище, копил деньги, да не успел. А теперь радовался, что не успел этого сделать — наслышался, как большевики выселяют и «уплотняют» жильцов. Наутро Харийс намеревался, как обычно, встать в шесть, чтобы отправиться на завод ВЭФ, куда нанялся мастером два месяца назад — тунеядство в стране Советов не приветствовалось, да и требовались деньги на житье. Поэтому после изгнания из армии Харийс пристроился на знаменитое рижское предприятие, занимавшееся производством радиоприемников. Как он объяснит начальству своё отсутствие на работе? Впрочем, сначала еще нужно выйти из узилища. А ведь не факт, что его выпустят так просто. А что, если свидетели рассказали, как он, Харийс, делал высказывания, однозначно направленные против советской власти? Как бы к стенке не поставили…

II

Рихард Аугулис, сидя на смерзшемся пне, смолил толстенную «козью ножку», пуская клубы дыма в воздух. За его спиной царила обыденная суета партизанского лагеря: кто-то чистил оружие, кто-то готовил еду, кто-то сушил портянки над костром, кто-то негромко выводил хором «Марш энтузиастов». Потом запели «Оба берега Даугавы». По обыкновению, именно сейчас, когда начало смеркаться и густеет мгла, партизанский быт в разгаре. Днем люди стараются отсиживаться в укрытиях, не привлекая внимания врага. В период дневного бездействия, если не спишь, только и остается отводить душу разговорами: или о семье и мирной жизни — которая обязательно вернется! — или о слишком жидкой похлебке и дырявом сапоге, или о прежнем соседе по деревне, который пошел, гад такой, в шуцманы*…

Пуская сизый дымок, Рихард перебирал события последних месяцев, приведшие его в курляндские леса. Когда в течение 1944 года советские войска выбили нацистов с большей части латвийской территории, оттесненные на запад Латвии немцы сгрудились в так называемом «Курляндском котле», сковав тем самым и значительную советскую группировку. Впрочем, это не было «котлом» в полном смысле слова. Ведь блокированная немецкая группа армий «Курляндия» удерживала значительную часть балтийского побережья — благодаря чему свободно снабжалась по морю, сохраняя сообщение с остальной частью вермахта.

Командующий немецкими войсками в этом регионе генерал-полковник Шернер писал, обращаясь к подчиненным: «Фюрер приказал защищать Курляндию! Причины этого ясны. На нынешнем этапе войны борьба ведется за Германию, как за крепость. Старый боевой опыт показывает, что у каждой крепости есть внешние форты. Они сдерживают вражеский натиск, ослабляют и раздробляют силы врага, прежде чем он достигнет ее крепостных валов. Курляндия является внешним восточным фортом Германии…»

Советская армия раз за разом пыталась взломать германскую оборону в Курляндии. Но пока всякий раз безуспешно — немцы пятились, но держались. Одновременно производились попытки «разогреть» курляндский «котел» не только снаружи, но и изнутри. Этому способствовало то, что значительную часть здешней территории занимали лесные массивы. В них нашли убежище небольшие мобильные отряды. Они состояли из заброшенных в тыл врага советских военных; из бывших военнопленных, бежавших из неволи; из представителей местного гражданского населения, все больше сочувствующего советской власти. На советскую сторону стали чаще перебегать дезертиры из вспомогательных частей вермахта и латышского легиона СС*. И какой-то момент командование пожелало объединить все эти группы в один большой отряд.

С этой целью в центр «котла» отправились двое — опытный советский разведчик Карлис Янович Мачиньш (он же «Спартак»), да Рихард Аугулис (он же «Эрглис»). Выбор оказался не случаен. Мачиньш был одним из самых опытных разведчиков во всем Прибалтийском фронте. Аугулис, ветеран партизанского движения, за три последних года успевший повоевать и в Латгалии*, и в Белоруссии, считался специалистом по тактике сотен пчелиных укусов, когда в каждом конкретном случае неприятелю наносится вроде бы и небольшой вред, но все вместе взятые они оборачиваются для врага огромным ущербом. Эрглис в совершенстве постиг науку жизни в лесах, когда партизаны постоянно в движении, все время меняют место дислокации, атакуют противника в самых неожиданных для того местах и моментально скрываются…

Перед началом миссии была у них откровенная беседа с начальством — их пригласили и предложили высказаться совершенно свободно.

— Наши товарищи в Курземе*, — заявил Аугулис, — так и не сумели создать единой бригады, наподобие той, что была у нас в Латгалии. Почему? У них там слишком много гражданских — и маловато военных специалистов, имеющих опыт ведения партизанской войны. Возможности пополнить вооружение, опять же, ничтожные… В свое время нам не удалось наладить с ними надежной связи. А потому они так и не получили специалистов, командные кадры, автоматическое оружие и технику для подрывников…

Аугулису и Мачиньшу объявили, что теперь им предстоит провести «работу над ошибками» и на самолете забросили их в Курляндию. Благополучно приземлившись, они спрятали парашюты, углубились в лес — и вскоре встретили одну из партизанских групп, заранее предупрежденную по радио о прибытии «специалистов с большой земли». И закипела напряженная работа… Они сумели собрать и сколотить разрозненные группы в единый отряд под триста человек, получивший название «Саркана булта» («Красная стрела»). Отряд базировался в самом центре Курземского полуострова, в болотистом лесу вдоль реки Абава близ озера Усмас. Районом его действий являлся обширный лесной массив, который не пересекали вражеские коммуникации и вблизи которого не было больших гарнизонов противника.

8 ноября с Большой земли прилетел посланный штабом фронта самолет. Ориентируясь на сигнальные костры, он сбросил предназначенный для партизан груз оружия. С особым восторгом они встретили тридцать два автомата: ведь до того почти все партизаны отряда были вооружены только винтовками и охотничьими ружьями. Отряд быстро рос. В этом месяце партизаны развернули обширные боевые операции: они подрывали мосты на железных и шоссейных дорогах, разоружали шуцманов, прерывали линии телефонной связи, взорвали артиллерийские склады у озера Усмас, уничтожили две грузовые машины с гитлеровцами.

III

В последних числах ноября глава «Красной стрелы» Семёнов и начштаба Мачиньш решили отрядить нескольких человек для встречи с одним из осведомителей. Тот через знакомого получил ценные сведения о состоянии немецких войск в регионе и об их позициях. Встречу назначили в заброшенном доме неподалеку от фронтовой полосы. Отправили троих. Двое были из местных жителей: они прекрасно ориентировались на местности. Третьим вызвался пойти Аугулис. Изначально его участие не было очевидным, а потому вызвало вопросы.

— Хочу сам взглянуть на этого осведомителя, — объяснил он начальству. — Вы ему доверяете стопроцентно? Прекрасно. С такими людьми нужно уметь общаться, правильно задавать им вопросы. Вы же знаете, у меня есть опыт подпольной работы в Риге. Может, сумею вытянуть из него и что-то сверх того, что он собирается сказать.

Начальство пожало плечами и дало «добро». О необходимости соблюдать особую осторожность никто не упоминал: проговаривать такое вслух — оскорблять Аугулиса, опытнейшего партизана. Шли во тьме по азимуту бездорожьем. От опасности сломать ногу, запутавшись в каком-нибудь буераке, Рихарда спасали спутники Ивар да Ритвар. Они прожили здесь всю жизнь и ориентировались практически с завязанными глазами.

В пути почти не разговаривали, а те немногие слова, коим надлежало прозвучать, произносились громким шепотом. Но полной тишины не было — с востока доносилось глухое буханье. Один раз Рихард чуть не упал, поскользнувшись на гнилой палой листве. Беззвучно чертыхаясь, он мельком подумал: хорошо все же, что снег еще пока не выпал. Снежный покров — идеальный путеводитель для любых возможных преследователей. Впрочем, если у тех окажутся собаки — пиши пропало в любом случае…

Шли они часа четыре с гаком. За это время один раз присели ненадолго — чуть отдохнуть и покурить. Скинули вещмешки, принялись за сухой паек. Аугулис грыз сухарик, размалывал зубами полоску копченого мяса, с неприязнью поглядывая на серп луны, озарявший лесную чащу мертвенным светом.

— Уууу, цыганское солнышко, чтоб тебя, — пробормотал Ритвар.

Отдохнув, они возобновили движение. Лес вокруг постепенно превращался в редколесье. Где-то к северу пролегала дорога, оттуда иногда доносился гул моторов. Буханье взрывающихся снарядов становилось все более явственным.

«Почему именно здесь? — задавался вопросом Аугулис. — Неужели нельзя было выбрать место поспокойнее?»

Он сообразил, что немецкие позиции находятся уже совсем неподалеку. Рассветало. Небо на востоке постепенно бледнело, готовясь встретить неяркое ноябрьское солнце.

«Почему наши так усердно обрабатывают их передний край? — размышлял Рихард. — Просто мотают фрицам нервы, или тут готовится что-то серьезное?»

Он тревожился все сильнее и сильнее. Идти дальше на восток — значило подвергать себя чрезмерному риску. Буквально на каждом шагу они рисковали напороться на немцев. Рихард уже собирался положить руку на плечо шедшего перед ним Ритвара и напрямую спросить: да где же эта чертова изба? Долго ли до нее осталось? Но тут Ритвар и Ивар сами остановились.

— Пришли, — свистящим шепотом произнес Ритвар, указывая рукой.

Аугулис проследовал взглядом за его жестом и далеко не сразу разобрал метрах в сорока справа от них темную массу. Строеньице притулилось близ березовой рощицы, которая скоро, судя по всему, должна была совсем его поглотить. Все трое с автоматами наизготовку прокрались к развалюхе, казавшейся со стороны совершенно безжизненной. Ивар предупреждающе поднял руку и ударил в покосившуюся дверь условленным стуком: три удара — пауза — два удара — пауза — пять ударов. Дверь приоткрылась и на пороге встала фигура с неразличимыми во тьме чертами.

— Проходите скорее внутрь, — поспешно сказал человек по-латышски. — Нечего торчать на пороге в такое время.

Где-то далеко за их спинами грохнул сдвоенный взрыв — видно, упали рядом почти одновременно два снаряда. Ивар облегченно вздохнул и первым нырнул вглубь помещения вслед за незнакомцем. Впрочем, незнакомцем он был только лишь для Рихарда — спутники Аугулиса этого человека знали.

— Ритвар, — распорядился командир, — ты стой здесь у двери, да смотри по сторонам… Чуть что — ну, ты знаешь…

Когда все трое оказались в комнате, незнакомец запалил керосиновый фонарь, предварительно плотно затворив ставни окна. Вопросительно посмотрел на Аугулиса.

— Это Эрглис, наш главный, — пояснил Ивар.

— Грейчюс, — представился человек, протягивая Рихарду узкую ладонь. Был он облачен в немецкую форму, худ, невысок, с изможденным лицом и постоянно с беспокойством оглядывался. Аугулис пригляделся к его петлицам: три небольших звездочки внутри круга, окруженного одиннадцатью солнечными лучами. По ним Рихард опознал, что новый знакомец состоит в 19-й гренадерской дивизии «Ваффен-СС»*, набранной немцами из латышей.

Грейчюс указал новоприбывшим на табуретки и те расселись вокруг колченогого стола. Рихард уложил на стол свой автомат и полевую сумку.

— Ладно, парни…– начал Грейчюс.

Неожиданно неподалеку раздался грохот и хижина затряслась, словно живая. Все трое невольно вскочили.

— Вот это ударили так ударили, — пробормотал Аугулис, опомнившись. — Совсем близко снаряд положили. Наводчик явно перестарался….

Ивар не утерпел, встал, подобрался к двери.

— Ритвар, ты там живой? — позвал он. — Не контузило случаем?

Снаружи послышалось недовольное кряхтение Ритвара.

— Живой, — обнадежил партизан. — Только не нравится мне здесь совсем. Вы там скорее делайте ваши дела…

— Действительно, надо спешить, — поддержал Грейчюс. — Отсиживаться здесь у меня не больше желания, чем у вас. Чем скорее мы все выберемся из этой развалины, тем легче будет у меня на душе…

— Тогда к делу, — Аугулис хлопнул ладонью по столу. — Рассказывай, что ты принес. Как там немцы, еще не собираются бежать из Курземе?

— Нет, не собираются, — тихо ответил Грейчюс. — Наоборот, похоже, они тут решили вцепиться намертво. Это немцы… А вот многие латыши недовольны. И это уже больше, чем просто недовольство. Вы слышали, что случилось с «куриелишами» буквально на днях?

— Курелис*? — Рихард потер лоб. — Это, я слышал, какой-то престарелый вояка, пошедший служить немцам, друг и соратник Бангерскиса*?

— Нет, тут все гораздо интереснее. В отличие от Бангерскиса Янис Курелис не очень-то рвался отправлять латышей в регулярную немецкую армию. У него была идея похитрее — он предложил немцам создавать партизанские части, чтобы при вступлении красных в Латвию организовывали бы диверсии в их тылу. Думается мне, Курелис не так прост… Видимо, хотел использовать немцев для борьбы с красными, а затем выйти из подчинения у нацистов.

— Надо полагать, немцы на такой сомнительный вариант не согласились? — предположил Рихард.

— Отчего же? — ответил встречным вопросом Грейчюс. — У немцев, знаешь ли, сейчас такая ситуация, что они за соломинку готовы хвататься. Вооружать группу Курелиса они начали в июле, а осенью она сконцентрировалась здесь, в Курземе. «Курелиеши» носили немецкую форму с нашивками в виде прежнего латвийского флага… Правда, фактически соединением управлял не сам Курелис, а его дружок Кришс Упелниекс. Но до конца немцы им не доверяли. Точно я не разузнал, но мне под большим секретом поведали, будто Курелис и его дружки снеслись с американцами и англичанами. Дескать, пусть гарантируют восстановление свободной Латвии после войны, а тогда они повернут оружие против немцев. Так оно действительно было или нет, сказать точно пока не могу. Но факт есть факт: четырнадцатого ноября группу Курелиса — это неполный полк! — окружили, накрыли миномётным огнём и предложили сдаться. Те сдались и разоружились. Курелиса и его офицеров отдали под трибунал. Восьмерых, в том числе Упелниекса, расстреляли где-то в дюнах возле Лиепаи. Некоторых частично зачислили в легион, а около трех тысяч человек, включая и самого Курелиса, отправили в Германию, в концлагерь. Но это еще не все…

Тут Грейчюс сделал многозначительную паузу.

— Что же дальше? — нетерпеливо понукнул Аугулис. Рассказ его до крайности заинтересовал.

— О, а дальше началось самое интересное. Вы, пожалуй, обомлеете… Немцы обезоружили не всех людей Курелиса. Был еще батальон лейтенанта Роберта Рубениса*, стоявший отдельно от остальной группы. Где-то в Кулдигском уезде… Встречаться с Рубенисом приезжал сам Еккельн*. Предлагал сдаться, грозил в противном случае всех их закопать в землю. Но люди Рубениса единогласно решили дать отпор. Восемнадцатого они вступили в бой с батальоном эсесовцев и — представьте себе! — умудрились отбиться, затерялись в лесах. Подробностей почти не знаю, но кажется немало немцев они положили… Сам Рубенис вроде бы погиб, но большинство его людей вырвались из окружения.

Снаружи загремел еще один взрыв — кажется, даже ближе прежнего. Домишко опять заходил ходуном. Но Рихард на сей раз даже не обратил на это внимания. Аугулис взволновался только что услышанным. Он и не думал подвергать слова Грейчюса сомнению. Его мысль сразу же заработала в строго определенном направлении. Вот бы выйти на людей Рубениса, установить с ними связь и договориться о совместных действиях!

— Если, говоришь, от немцев отбились, — Рихард рассуждал вслух, — значит они хорошо вооружены? И где сейчас их, интересно, искать?

— Вооружены хорошо, — подтвердил Грейчюс, — немцы превосходно их всех снабдили, себе же на несчастье… А искать… Бой у них произошел где-то у Абавы. Где они сейчас я не знаю, но немцы их усиленно ищут. Фрицы очень, очень злы на людей Рубениса. Хотят с ними примерно рассчитаться, чтоб остальным было неповадно.

— Спасибо, — от души поблагодарил Аугулис. — Это очень важная для нас информация. Но у меня к тебе будут и другие вопросы…

Какие у Рихарда были к нему ещё вопросы, Грейчюс уточнять не стал. Вместо этого он выложил на стол топографическую карту.

— Во! — хвастливо сказал он. — Тут все пути сообщения и средства связи фрицев в Курземе.

Рихард потянулся к карте. Снаружи раздалась короткая автоматная очередь и сразу вслед за ней — предсмертный крик. И тут же громогласный приказ:

— Сдавайтесь, бандиты! Вы окружены!

Грейчюс и Ивар снова вскочили, Аугулис схватил автомат. Какими бы крепкими нервами ни обладал Рихард, он был ошеломлён и едва не потерял самоконтроль.

— Деваться вам некуда! — продолжал голос. — Я знаю, что вас там трое! Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками! В противном случае, мы забросаем дом гранатами. Даю вам ровно пятнадцать секунд! Начинаю считать…

Аугулису этот голос показался знакомым. Обладатель голоса за стеной принялся считать — медленно и размеренно.

— Один… два… три… четыре…

Партизаны беспомощно оглядывались друг на друга. Снаружи застрочил автомат — пули прошили трухлявую стенку там, где она соединялась с гнилой крышей. Труха посыпалась Аугулису прямо на голову. Стараются подбодрить нас к сдаче, подумал Рихард.

На решение у них оставались считанные секунды. Все козыри были в руках у врага — в этом домике партизаны как мыши в мышеловке. Сдаться? Что ж, этим они продлят себе жизнь, хоть и ненадолго. Только вот окажется такая кратенькая жизнишка горше смерти, потому что перед тем как расстрелять «бандитов», гитлеровцы постараются выпытать у них все секреты…

Судьба избавила Аугулиса от необходимости принимать тягостное решение. Ставни оконца вылетели внутрь и помещения уставились дула автоматов.

— А ну, на выход! — пролаял неприятный голос. — С поднятыми руками!

Решать уже больше ничего не приходилось — малейшее движение в ту же секунду повлекло бы выстрелы. И они подчинились — со вскинутыми руками побрели наружу. У порога всем им пришлось переступить через труп Ритвара, застывший с простреленной грудью. Пленники щурились, словно извлеченные из дупла на яркий свет совята, всматриваясь во врагов. В паре метров перед ними выстроились шестеро — с автоматами наизготовку. Одним из этих шести был офицер в форме легиона «Ваффен СС». При взгляде на него Аугулис окаменел. Застыл, словно на него пал взгляд Медузы Горгоны.

— Встать смирно, — командовал офицер. — Рук не опускать! Янис, Освальд, обыщите их и заберите оружие.

Глава поимщиков внимательно осмотрел пленников. К Рихарду пригляделся особенно внимательно — лицо ваффен-унтерштурмфюрера* сморщилось мучительной гримасой. Офицер даже протер глаза, чтобы удостовериться в том, что они его не обманывают. Аугулис после того, как его забросили в Курземе, вновь отпустил бороду, к ношению которой впервые пристрастился еще в начале своей партизанской деятельности. Но волосяной покров на его лице отрос пока не так сильно, чтобы затруднить процесс узнавания…

— Ты? — просипел офицер.

— Я! — с вызовом выкрикнул Аугулис.

Во взгляде Рихарда вспыхнула молния — и, если бы чувство могло испепелять, от офицера осталась бы кучка пепла. А тот никак не мог опомниться, даже невольно отступил на шаг. Ваффен-унтерштурмфюрер пребывал в полнейшей растерянности. Остальные присутствовавшие, пленники и пленители, тоже молчали. Они не знали, в чем дело, но ощущали, что между этими двумя людьми происходит нечто очень важное.

После той их злосчастной встречи в «Авотиньше», случившейся аккурат за месяц до начала войны, Рихард больше брата не видел. Он все-таки пожалел его тогда и не стал топить, рассказывая следователю о контрреволюционных антисоветских речах, что вел Харийс. А свидетели за соседним столиком эти речи то ли не расслышали, то ли осознанно промолчали. Куда Харийс делся после того, как его выпустили, брат не знал, да и, признаться, не интересовался. После той ссоры Рихард мысленно отрезал от себя Харийса, как человека совсем чуждого. А вскоре ему и вовсе стало не до того: закрутила военная круговерть.

За истекшие без малого четыре года Рихард вспоминал брата совсем редко. И по какой-то причине совсем не посещало его вполне логичное предположение о том, что Харийс может оказаться в рядах вражеской армии. Хотя, казалось бы, почему? Уж кому-кому, как не ему, Рихарду, прекрасно было известно, сколь многие его соплеменники, разобиженные на советскую власть, пошли на службу к немцам. Но, видимо, он надеялся, что Харийс, с негодованием отвергший саму мысль о службе в Красной армии, проявил подобную щепетильность и по отношению к вермахту.

С высоты донесся нарастающий свист. Девять человек автоматически вскинули головы, но прежде чем они успели осознать происходящее, артиллерийский снаряд ахнул совсем рядом — с противоположной стороны домика, у дверей которого они стояли. Грохот, пламя и взрывная волна моментально сложили домишко, как карточный, разбросали человеческие тела в разные стороны.

IV

Харийс Аугулис с натужным мычанием, непроизвольно рвавшимся из глотки, слегка приподнялся на руках, пытаясь открыть запорошенные землею глаза. В ушах звенело, по радужной оболочке под сомкнутыми веками растекались разноцветные круги. Он не чувствовал нижней половины тела и пробуждающийся рассудок перепугался: убит? искалечен? Потом пришла острая боль — в ногах, в груди, в области таза.

Харийс напряг мышцы рук. Открыл-таки глаза. Оказалось, что он лежал неподалеку от свежей воронки. Взрывная волна уложила его ничком на покрывало из мха, но мощно ударила о торчавшие из мягкой лесной почвы коряги, да еще и присыпала сверху какими-то деревянными обломками.

Вслед за этим снарядом могут последовать другие!

Харийс все же сумел подобрать под себя ноги, привстал на колени. От осознания того, что полученные его телом повреждения оказались менее тяжкими, чем ему сначала показалось, паника отступила. Он все с тем же мычанием поднялся на ноги. В голове по-прежнему звенела одна высокая нота. Его шатало, как пьяного. Из ушей сочилась кровь, но Харийс пока что этого не замечал. Начал водить глазами и первое, на кого напоролся взгляд — лежащий на спине Янис Клавс. Бывший счетовод, ставший солдатом рейха, раскинулся с широко распростертыми руками и запрокинутой головой, из груди торчит тоненький стволик молодой березки, обломанный посередине. За спиной раздался стон и Харийс медленно оглянулся. Там лежал еще один из его людей, Освальд Элиньш. Освальд был, как видно, еще жив — и Аугулис на негнущихся ногах побрел посмотреть: нельзя ли помочь?

Освальду, действительно, повезло — состояние его, хоть и довольно плачевное, смертью не угрожало. Видимо, парня довольно сильно огрело по хребту каким-то обломком. Харийс протянул ему руку и Освальд, громко стеная, встал. Затем они вдвоем помогли Карлису Боярсу — того изрядно завалило землей, и он барахтался, словно краб.

— Поднимайся, парень, — промычал Харийс, хватая того за шиворот и вздёргивая на ноги. — Хватит валяться…

А как же пленные? Внезапно вспомнив про партизан, Харийс начал оборачиваться — но удар тяжелым тупым предметом, нанесенный сзади, вновь сбил его с ног. Удар, впрочем, был нанесен не вполне твердой рукой — в противном случае ваффен-унтерштурмфюрер Аугулис мог бы никогда уже не встать. Однако, встал. Перед ним оказались два ненавидящих глаза. Старший лейтенант Аугулис схватил брата за шею и начал душить. Наверное, все на этом для ваффен-унтерштурмфюрера и закончилось бы, но его противник оказался слаб — контужен и, судя по всему ранен.

Ошеломленный Харийс, которому страх придал сил, вцепился в руки Рихарда и отодрал их от себя. Потом мощно его толкнул — так что партизан, не удержавшись на ногах, повалился на спину. Но даже падая, он умудрился так садануть ринувшегося на него брата носком ботинка по тестикулам, что тот взвыл: перед глазами заплясали искры. Харийс невольно ухватился руками за пораженное место и согнулся в дугу. Рихард откатился в сторону и, опершись локтями о мох, принялся подниматься — далеко не так быстро, как ему бы хотелось.

Харийс понимал, что все решают секунды. Поэтому он приказал себе отрешиться от бушующей боли. Стараясь надолго не выпускать Рихарда из поля зрения, метнул два быстрых взгляда по сторонам. Увиденное его не обрадовало. Трое из его людей лежали изломанными куклами — без признаков жизни. Видимо, их убил снаряд. Карлис уже сцепился с партизаном — они катались на земле и душили друг друга.

Третий из недавних пленников тоже оказался жив — выхватив из сапога спрятанное в нем лезвие, он метнул его в Освальда. Тот, ошеломленный контузией, не успел уклониться и нож мягко вошел ему в горло. Но падая, Освальд успел выстрелить в своего убийцу из «шмайссера». Кажется, попал…

Но больше глазеть по сторонам Харийс уже не мог. Брат поднялся на ноги и снова бросился на брата. В глазах Рихарда Харийс прочитал свой смертный приговор. И он испугался, действительно испугался — шарахнулся назад. Черт, где оружие? Его рука рванулась к кобуре, но Рихард вновь схватил его за горло потными лапищами и повалил.

Они катались, как обезумевшие звери, Рихард хрипел от натуги и ярости.

— Вот, значит, как? К фашистам? К фашистам на службу подался? Урод, выродок…

Но ужас придал Харийсу сил, тем более он физически превосходил изнуренного лишениями последних лет Рихарда. Изловчился врезать по телу противника ногой — и воспользовавшись тем, что тот на несколько секунд обмяк, вторично оторвал руки брата от своего горла. И тогда Рихард, дотянувшись, вцепился зубами в запястье Харийса. Сжимал челюсти, чувствуя во рту соленую кровь противника.

Харийс левой рукой начал изо всей силы колотить врага по виску — и добился-таки своего. Рихард ослабил прикус и Харийс вырвал кровоточащую руку из его зубов. Вскочил.

— Ах ты, мерзкая тварь! — выплюнул ваффен-унтерштурмфюрер.

Харийс стал избивать врага ногами — умело и безжалостно. По ребрам, по голове, по плечам. Он в своё время напрактиковался на допрашиваемых пленных — и теперь старался вышибить из Рихарда дух. Больше не должен существовать этот позор семьи! В какой-то момент Харийсу показалось, как хрустнуло под его ударом одно из ребер Рихарда. Тот теперь шевелился совсем уж слабо.

Ладно, решил Харийс, пора заканчивать. Выхватил из кобуры «люгер». И тут опять раздался характерный нарастающий свист. Снаряд вошел в землю в нескольких десятках метров от них. Взрыв, огонь — и Харийса вторично за несколько минут опрокинуло наземь. На сей раз он вскочил почти сразу. Его брат неподвижно валялся на спине, запрокинув голову и из раскрытого рта текла кровь. Вообще, никого из живых, кроме него, Харийса, не осталось — и его подчиненные, и партизаны лежали в самых разнообразных позах, как кого застала смерть. Мертвый Боярс застыл рядом с остывающим Грейчюсом, оба в форме легионеров СС: смерть их примирила.

Харийс почему-то не смог приблизиться к поверженному брату, но совершенно ясно видел, что тот мертв. Времени на то, чтобы осмысливать происходящее не оставалось — по каким-то причинам этот квадрат попал под огонь советской артиллерии.

Он все же наскоро осмотрел своих людей — для того, чтобы окончательно убедиться, чтобы потом не мучила совесть. А потом зашагал, убыстряя ход, прочь от проклятого места. В этот момент он не признался бы себе и сам, но в душе Харийс чувствовал нечто вроде суеверного страха. А еще пытался подавить душевную боль. Ему очень хотелось оставить меж собой и этим разбитым домиком с двумя большими воронками как можно большее расстояние.

Ушел он благополучно, ни один снаряд вблизи больше не взорвался.

V

Харийс Аугулис медленно ковылял по улицам Старой Риги. Что поделаешь, старость не радость… Зато он дожил до этих дней — о чем напоминал себе чуть ли не ежечасно. Пусть дожил дряхлой развалиной, но снова увидел Латвию свободной! Странная аберрация памяти — события молодости он помнил куда лучше того, что происходило с ним в течение последней пары десятилетий. Жизнь в Швеции была, конечно, спокойной и сытой, но больно уж однообразной. Он, как ему казалось, так и не сумел по-настоящему прикипеть к шведской действительности. Жил мечтой о крахе большевизма и возвращении на родину. В течение многих лет мечта казалась пустым миражом: СССР стоял, казалось, крепко и несокрушимо. И все-таки иллюзия облеклась плотью — советский режим рухнул практически в одночасье, а над Латвией после полувекового перерыва вновь взвилось красно-бело-красное знамя.

Харийс бродил по Риге и находил, что она очень изменилась за время его отсутствия: большевики многое переделали на свой лад. Но многое и осталось таким же, как было — в первую очередь узкие улочки «старушки», за века своего существования повидавшие немало иноземцев, всякий раз думавших, что они закрепились здесь насовсем. Однако ветер истории всех их выдул, чтобы отдать Ригу латышам. Теперь наша главная задача — обеспечить, чтобы латышская Латвия осталась стоять в веках. Жаль только, что работать над этим придется уже не мне. Я-то свое уже отработал…

Он вернулся на родину один: супруга Сармите и сыновья остались в Швеции. Хотелось бы надеяться, что Кришьянис и Валдис еще навестят страну своего отца. На сыновей старый Харийс возлагал надежды особого рода. Да, сам он стар, очень стар — и долго не проживет. Силы практически на исходе — строительству латышской Латвии он сможет отдать немногое. Но Кришьянис и Валдис еще достаточно молоды и вполне себе крепки. У них впереди десятилетия жизни, которые они способны отдать на благо родины. «А работы впереди много. Да, мы вышвырнули оккупантов, но они оставили слишком много следов своего присутствия. Необходимо очистить Латвию от оккупантской погани. Нужно сделать так, чтобы Латвия стала латышским раем — страной, куда может прибыть любой латыш из „тримды“* и ощутить себя по-настоящему дома», — неторопливо размышлял Харийс.

Бредя мимо уютного летнего кафе с видом на Домский собор, Харийс не удержался от соблазна — присел за один из столиков и попросил маленький стаканчик пива «Алдарис». Он так любил это пиво в молодости… Дождался все-таки: вкушает любимый напиток в родном городе!

Сидя над стаканчиком с «Алдарисом» Харийс задумался о том, что ему сейчас предстоит совершить. Тогда, в 45-м у него не было не только желания, но и времени осмыслять смерть Рихарда: нужно было думать о собственном спасении. В Швеции он оказался при драматических обстоятельствах. Уже покончил с собой Адольф Гитлер, уже был взят Берлин, а германское командование все еще строило планы переброски курляндской группировки морем для борьбы в Германии против Советов. Но 8 мая командующий группировки Гилперт подписал акт о безоговорочной капитуляции подчинённых ему войск. В 23 часа того дня боевые действия на территории Латвии официально были прекращены. Однако немцы не торопились понимать руки и мирно шествовать в лагеря для военнопленных.

Гилперт слукавил — большую часть своих войск, наиболее удаленных от линии фронта, он намеревался быстро отвести к Лиепае и Вентспилсу и, погрузив их на транспортные суда, отправить морским путем в Германию. И действительно, некоторые сумели эвакуироваться из портов Лиепаи и Вентспилса ночью 9 мая — они намеревались добраться до оккупационных зон западных союзников. Харийс Аугулис в их число не попал. Те, кто остался в Курляндии, начали мало-помалу сдаваться. Но сдались далеко не все — и вплоть до конца мая советским войскам пришлось прочесывать курляндские лесные массивы.

Бывшие гитлеровцы далеко не всегда сдавались по доброй воле, нередко встречая советских солдат огнем. В подобных случаях тех, кто оказывал сопротивление, не щадили. Среди скрывавшихся был выловлен генерал-лейтенант войск СС, командир 19-й дивизии группенфюрер Штреккенбах. Он переоделся в форму унтер-офицера, а его адъютант в одежду рядового. В числе пленных оказался сын фельдмаршала Кейтеля — майор Эрнст Вильгельм Кейтель.

Аугулис с самого начала решил советским не сдаваться. Лучше смерть! Впрочем, смерти он намеревался избежать — Харийс велел себе проявить змеиную живучесть и изворотливость, но выбраться с контролируемой Советами территории. Собственно, маршрут бегства был понятен: через море в Швецию. Переплыть Балтийское море даже на лодке, парусной или моторной, отнюдь не представлялось невыполнимой задачей. Разжиться надежным плавсредством не составило особого труда — и вскоре Харийс с десятком товарищей ступал на берег Готланда. Оказавшись на шведской территории, Аугулис позволил себе слоновий вздох облегчения: как ни горько было прощаться с родиной — тогда казалось, что навсегда! — но все же так хорошо ощущать, что война закончилась и все опасности позади.

Каким наивным он был тогда! Советы потребовали у Швеции выдачи беглых латышских легионеров — мотивируя тем, что, дескать, это «подданные СССР». И шведы в страхе перед победоносным Советским Союзом согласились выполнить требование! Харийс думал уже, что все пропало, но выручила случайность. Его тогда свалила дизентерия, что и уберегло от выдачи: больных шведы отдавать советским не стали. А когда Харийс поправился, он начал новую жизнь, вживаясь в приютившее его общество. Сначала, пока не выучил язык, перебивался в низах, а потом пошел в рост.

Харийс бросился в новую жизнь лихорадочно и самозабвенно, пытаясь отгородиться шведскими реалиями от воспоминаний. В частности, от мыслей о брате Рихарде, чей труп он оставил в курземском лесу. Лет через десять он был уже добропорядочным мелким шведским буржуа. Завел продуктовый магазинчик. Женился на латышке-соплеменнице Сармите, тоже из эмигрантов. Появились дети. Аугулис пытался вычеркнуть Латвию из памяти, но не смог. Редкие новости, поступавшие с покинутой родины, не радовали: коммунистическая власть казалась несокрушимой…

Одно из мощнейших в своей жизни потрясений он пережил в начале 80-х, когда к нему в руки случайно попал старенький уже номер «Советской Латвии». Харийс жадно прочитал номер от корки до корки, морщась от отвращения. Его все бесило — приторно-слащавые лица на фотографиях, рассказы об «успехах» во всевозможных сферах, тошнотворно-пафосная официозная риторика. Аугулис искал между строчек намеки о подступающем упадке, о нестроениях и шатаниях. Не находил — и от этого бесился еще сильнее. А потом его бешенство перешло в шок: с одной из страниц на него победительно взирал улыбающийся …Рихард. Да, он постарел, но оказался вполне узнаваем. Исключая возможность ошибки, рядом с фотографией был помещён текст интервью с «товарищем Аугулисом», заместителем начальника милиции Даугавпилса.

Рихард рассказывал о том, как после демобилизации из советской армии закончил партийную школу ЦК Латвии, а позже — Высшую партийную школу при ЦК КПСС в Москве. Работал в горкоме Лиепаи. А затем, почувствовав тоску по оперативной работе, вкус которой ощутил, будучи партизаном-подпольщиком в период нацистской оккупации, пошел на работу в милицию. Интервью было полно казенно-пафосных оборотов, на которые Харийс теперь не обратил внимания. Он бросил газету и долго вышагивал в невыразимом томлении. Он никак не мог сформировать свое отношение к новому для себя факту: Рихард жив! С одной стороны, радость — родной брат всё-таки, единственный! С другой — осознание того, что заклятый враг уцелел-таки, не погиб…

Со временем Харийс успокоился. Он понимал, что Латвии ему скорее всего уже никогда не увидеть, а стало быть — не увидеть и брата. Однако всего через несколько лет подули совершенно новые ветры. Власти СССР объявили Perestroika, а в Латвии появился Народный фронт, который сначала тихо, вкрадчиво, а затем и все более громко заговорил о курсе на выход из Советского Союза. Харийс отказывался верить своему счастью, напрасно убеждал себя в том, что это мираж, который вот-вот исчезнет. Но все оказалось правдой: советский гигант после непродолжительных корчей окончательно развалился, а над возрожденной Латвийской Республикой вновь взвилось красно-бело-красное знамя.

Как только чудо стало реальностью, Харийс засобирался на родину. Увы, он уже столь врос в шведскую почву, что даже организовать поездку в соседнюю Латвию оказалось не так просто. Неожиданно накатил ворох дел и проблем — и с бизнесом, и с сыновьями, влипшими в неприятные истории. В итоге Харийс ступил на палубу парома, направляющегося в Ригу, лишь в августе 1993-го.

Он крепко держался за поручни, глядя на наплывающий на него силуэт родного города, увенчанный Домским собором, храмом Святого Петра и собором Святого Иакова. Душили слезы. Когда делал первые — после сорокавосьмилетнего отсутствия! — шаги на родной земле, ноги подгибались, а сердце гремело в груди колоколом. Харийс боялся, что сердце не выдержит такой радости и он скончается тут же на пристани. Выяснилось, что огромную радость, как и большое горе, нужно суметь выдержать.

И вот теперь он шел к брату. Справки о нем Харийс навёл вскоре после того, как оказался в Риге. К счастью, деньги решили этот вопрос — Харийс обратился в частное сыскное бюро. Специально обученные люди быстро вышли на след Рихарда, тем более что в не успевшей еще уйти в мир далеких преданий Латвийской ССР тот был человеком довольно значительным. Оказалось, что даже выйдя на пенсию, Андрис не смог усидеть дома — во второй половине 80-х преподавал советское право и историю в профтехучилище при даугавпилсском Заводе химического волокна. А когда советская власть ушла в лету, переехал на постоянное место жительства в родную Ригу.

Когда Харийсу вручили бумажку с нынешним адресом брата, он сжал ее в кулаке и задумался. Его охватили глубокие сомнения: есть ли смысл в этой встрече? Достигнув заката жизни, Харийс уже давно перестал пылать чувством мести. С торжеством заявить брату — а я все-таки победил, а вы, коммуняки, на лопатках? Мысль об этом не особенно грела душу. Месть его уже давно перезрела. Вот если бы много лет назад, когда он, Харийс, был ещё относительно крепок и здоров… А сейчас, в восемьдесят с лишним лет свободная Латвия пригодится ему лишь разве затем, чтобы лечь в нее костями…

Просто поговорить с Рихардом? Опять же, зачем? Они оба — очень старые люди, стремительно приближающиеся к последнему закату. Оба прожили свои судьбы как могли, исполнив сделанный выбор до конца. Все, что могли, они высказали друг другу еще тогда, в сороковые: на языке не только слов, но и оружия.

Так-то оно так, но спустя некоторое время Харийс все-таки обнаружил себя в подъезде одной из пятиэтажек Пурвциемса*, поднимающимся по лестнице. Подниматься пришлось долго — Рихард обитал на пятом этаже. Харийс несколько раз останавливался и отдыхал, разглядывая в окна унылый пейзаж. С тех пор, как он был здесь в последний раз, Пурвциемс изменился радикально, превратившись в типичный советский спальный район…

Харийс чувствовал возрастающее волнение. Что все-таки он скажет брату? Что брат скажет ему? Оказавшись перед обитой кожей дверью, Аугулис встал, как вкопанный. Стоял он так довольно долго. Еще не поздно уйти… Но если он уйдет, то потом во все оставшиеся дни — сколько их ни выпадет — будет вспоминать этот миг и сожалеть…

Он нажал кнопку и раздалась мелодичная трель. Потом за дверью воцарилась тишина, которую через пару минут нарушило шарканье ног, одетых в мягкие тапки.

— Кто там? — спросил женский голос по-русски.

Русский Харийс почти забыл, но смысл вопроса понял.

— Здравствуйте, — произнес он на латышском. — Рихард Аугулис здесь живет? Мне нужно сказать ему несколько слов…

Дверь приоткрылась — и в проеме показалось увядшее женское лицо в очках. Она недоверчиво уставилась на Харийса. В подъезде царила полутьма — и женщина не могла толком разглядеть гостя.

— А вы кто такой? — спросила женщина, переходя на латышский. — Что вам от него надо?

Харийс поколебался — он не хотел открываться неизвестно кому.

— Скажите, что это его брат…

Старушка тихонько ахнула. Ее словно ветром сдуло и Харийс остался у опустевшей щели. Он терпеливо ждал. Прошло, наверное, минут пять, когда шаги раздались снова.

VI

Спустя полчаса они сидели на тесной кухне за обшарпанным столом, прикрытым старой клеенкой. На столе возвышалась бутылка «Рижского черного бальзама». Рихард вглядывался в брата — годы превратили лицо Харийса в подобие печеного яблока, но черты еще вполне узнавались. Таким же был в последние годы жизни их общий отец, Янис, доживший, слава Богу, до девяноста лет. Долголетие в их роду — это фамильное…

Рихард не сразу отошел от потрясения. В первое мгновение у него был позыв потянуться дрожащими руками и обнять потерянного и возвращенного брата. Но он этого себе не позволил. Запинающимся голосом пригласил Харийса войти: и вот они сидят друг напротив друга, ведут дуэль взглядов…

Историю своего спасения Рихард проговорил сразу — не дожидаясь вопроса. Рассказал брату, что тот снаряд его вовсе не убил, а всего лишь ранил, оглушил, контузил, лишил сознания. Когда очнулся, то увидел над собой лицо Ивара. Тот, как оказалось, тоже уцелел — и придя в себя, принялся хлопотать над командиром, туго перетянул ему раненую руку. Когда Рихард поднялся на ноги, то сразу же предпринял осмотр трупов. Харийса не нашел, а оставшиеся на снегу следы свидетельствовали, что брат покинул злосчастную поляну своими ногами. Ни сил, ни времени на то, чтобы его преследовать у партизан уже не было. Рихард решил немедленно возвращаться к отряду.

Харийс тоже поделился историей своих приключений — очень кратко, сжато, упомянув лишь основные вехи. А потом воцарилось неловкое молчание. Первым его нарушил, не выдержав затянувшейся паузы, Рихард.

— Ну что же, торжествуешь, наверное? Мы-то ведь проиграли в итоге…

Харийс смолчал.

— Ах, кто бы мог подумать, — вздохнул Рихард. — Сколько мы прекрасного совершили за эти годы, сколько построили — и все напрасно!

— Строили-то вы не на пустом месте, — ввернул Харийс, — а на могиле свободной Латвии. Конечно, вам теперь неприятно, что она восстала из гроба.

— А что мне она дала, твоя свободная Латвия? — парировал Рихард. — Тюрьму да каторжную работу на торфоразработке! Сон в дощатых бараках, на голых топчанах, едва прикрытых тонким слоем сена! Ржаной хлеб, кипяток и суррогаты жиров вместо пищи! Нет, такой свободы и даром не надо!

Подумав о событиях последних лет, Рихард начал закипать злобой. Но на кого, собственно, злиться? На врагов, тайных и явных, загубивших все, чему он отдал жизнь, или на собственных товарищей-единомышленников, позволивших по своей беспечности, чтобы советская держава обрушилась в пепелище? На себя самого, в конце концов — ибо нельзя снимать с себя ответственность? Не зная, как справиться с гневом, он обратил его на брата.

— Скажи честно, — Рихард повысил голос, — ты, наверное, с Арайсом* бегал в сорок первом?

— О чем ты? — вопрос застиг Харийса врасплох.

— Только не надо идиотничать, — это слово Рихард произнес по-русски. Он рубанул стол ребром ладони. — Все ваши тогда побежали к Арайсу! Что он творил — тебе объяснять не надо. Думаю, ты и сам мог бы куда лучше меня это рассказать! Если достанет храбрости признаться! А может ты и в Аудринях* был? Или творил «Зимнее волшебство»* и «Летнее путешествие»*? Или — как знать — петлю на шее Судмалиса* затягивал? Как жаль, что не довелось мне там с тобою пересечься!

Харийс отшатнулся от этого внезапного выплеска ненависти — ему показалось, что его ударили в грудь. Естественно, он прекрасно понял, о чём говорил брат.

Рихард хватил бальзаму.

— Эх, эх, не наказали мы вовремя нацистскую сволочь — вот теперь за это и платимся. Повылезали из-под своих коряг, черти… Это все мягкотелая политика властей… Я уже тогда ходил, предупреждал — добром не кончится! Меня не слушали, увещевали: вечно, мол, ты, сгущаешь краски… Вот и доигрались… Да знаешь ли, что даже если бы ты тогда не сбежал из Союза, с тобой все равно ничего страшного бы не случилось? Всех ваших вернули из ссылки уже через год!

Харийс одолел искушение уйти хоть теперь-то. Почему-то ему вдруг захотелось оправдаться перед братом. Хотя, казалось бы — с чего вдруг?

— Нет, к Арайсу я не пошел. И в убийствах евреев тоже не участвовал, если это ты имеешь в виду. И деревень не жег… Я не обагрил рук в крови невинных!

Последние слова он почти выкрикнул, но от брата не укрылась неуверенность, скользнувшая в тоне Харийса.

Рихард зло ухмыльнулся:

— Конечно же, я тебе поверил. Как же ты потом в легионе оказался? Или будешь сейчас мне рассказывать, что силой потащили?

— Нет, — возразил Харийс, — в легион я пошел по доброй воле. Рассуждал я очень просто: что русские, что немцы — оккупанты, враги свободной Латвии. Я выбирал из двух зол. Уверен и тогда, и сейчас, что русские были большим злом…

Рихард проворчал надтреснутым голосом:

— Ага, ну вот я тебя и поймал… Ты же сам говоришь, что не пошел к Арайсу, потому что знал, что он творил. То есть, ты представлял, что такое нацистский режим! И как же ты посмел считать его «меньшим злом»?

— А про то, что вы творили в сороковом — сорок первом году ты забыл? — отбивался Харийс. — Расстрелы, депортации… Огромную кучу народу депортировали буквально за несколько дней до войны… А расстрелянные, обнаруженные в рижской тюрьме? А послевоенные высылки? Погоди, может быть ты тоже к этому причастен? Ты же был идейный, партработник? Наверное, терся где-то поблизости от Шустина*?

Рихард отмахнулся:

— Ну, депортировали и депортировали…. Может кто и безвинно под горячую руку попал. В дни больших революционных преобразований так всегда бывает — лес рубят, щепки летят. Да и потом, почему ты считаешь, что тем, кого тогда выслали, так уж не повезло? Среди депортированных были, например, евреи. Считаешь, им лучше было остаться в Латвии?

— Послушай…, — попытался вклиниться Харийс.

— Нет, это ты послушай! — вскричал Рихард, загораясь, как в молодости. — Не знаю, откуда ты получил знания о зверствах полицаев вроде Арайса — надеюсь, что в самом деле не изнутри… А я вот насмотрелся… Я же не успел вовремя эвакуироваться из Риги. Сидел на нелегальном положении. Ходил вдоль стен гетто, где они сидели — живые мертвецы… А потом бывал на местах расстрелов в Бикирниеках* и Румбуле*, видел свежие могилы: казалось, земля еще шевелится. Десятки тысяч там закопали — мужчины, женщины, дети… А еще наших военнопленных там массово расстреливали… И это сделал режим, которому ты пошел на службу.

— Я не режиму тому служил, — упрямо гнул свое Харийс. — Мы сражались за то, чтобы вернуть Латвии свободу!

— Сражались за свободу Латвии в нацистской форме? — ехидно вопросил Рихард. — Интересно, ты ее, форму со свастикой, на память сохранил?

— У нас была своя собственная свастика, — возразил Харийс. — Громовой крест*. Впрочем, не в символике дело. У нас была твердая надежда, что немцы дадут нам независимость. У них дела шли уже плохо — дали бы в обмен на нашу кровь и наш воинский труд, никуда бы не делись… И Латвия получила бы свободу на сорок пять лет раньше.

Огонь гнева в глазах Рихарда угас, осталось только выражение боли и усталости.

— Эх, фантазер ты фантазер… Латвия и так была свободна и счастлива. Ты же все эти годы здесь отсутствовал и не видел своими глазами, что здесь происходило. И не увидишь уже… Ваши, буржуи и националисты, доламывают то, что мы строили более сорока лет. За последнее время десятки предприятий закрылись, уйма людей оказалась на улице. Поделили народ на граждан и неграждан, на правильных и неправильных — добром не кончится. Ох, попомнят еще наше время, да поздно будет. Эх, да что там!

Рихард безнадёжно махнул рукой и тоскливо уставился в окно. Потом сказал:

— Ну а ты — да, можешь радоваться. Пришла ваша власть — ты теперь герой…

Разговор свернул на другие темы — они начали перебирать общих знакомых, кого знали в молодости. Вспоминали — кто, когда и при каких обстоятельствах умер. Потом заговорили о родителях. Бутылка бальзама постепенно подошла к концу, а на улице стемнело. Харийс засобирался.

— Если хочешь, то можешь остаться у нас с Машей, — вдруг предложил Рихард. — Сын сейчас в Даугавпилсе, так что свободная комната и кровать найдутся.

Харийс смутился.

— Нет, я пойду… Я снял номер в «Метрополе». Там вещи… Но я могу зайти к тебе завтра, скажем, часам к трем. Ты не возражаешь?

— Лучше заходи к двенадцати, — предложил Рихард. — Съездим к отцу с матерью на Лесное кладбище. А то они уж заждались, когда ты их навестишь…

Харийс обрадовался.

— Конечно, зайду! А где мне завтра утром цветов купить, не подскажешь?