Большое творческое плавание: путешествуем с саратовскими символистами по трем рекам на выставке «Волга. Москва. Нева»

Представьте, что вы стоите на палубе теплохода. Вокруг кричат чайки, открываются великолепные виды, гудят проходящие мимо суда. Но путешествуете вы не только в пространстве: плывете сквозь время вместе с именитыми художниками из Саратова в Москву и дальше — в Петербург, открывая новые грани символизма.

Совершить такое виртуальное плавание можно на выставке Музея Москвы и ВДНХ «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде 1920-1940-х», которая проходит в павильоне «Рабочий и колхозница» до 17 мая 2026 года.

Великий художественный круиз

В начале XX века группа художников из Саратова, вдохновленная водными просторами родного Поволжья, отправилась в творческое плавание от истоков символизма до авангардных экспериментов.

Карьерный путь великих художников, которых подарил нам этот край, подобно течению великих рек, пролег от волжских круч до двух столиц, а сине-голубая гамма их полотен стала цветовым ключом к пониманию русского символизма и его удивительной жизни в советскую эпоху.

Рассказ об этом в картинах Виктора Борисова-Мусатова, Кузьмы Петрова-Водкина, Мартироса Сарьяна, Павла Кузнецова, Петра Уткина, Валентина Юстицкого и других живописцев — это и есть выставка «Волга. Москва. Нева. Саратовские символисты в Москве и Ленинграде 1920-1940-х».

Выставка выстроена многослойно: где-то картины вступают в диалог, и можно сравнивать манеры, сюжеты, работы разных временных отрезков, а некоторые залы становятся небольшими личными экспозициями художников, которых благодаря саратовской коллекции многие москвичи откроют для себя впервые.

Волга: колыбель символизма

Истоки этого путешествия — в Саратове, на высоком волжском берегу. Здесь, в Радищевском музее, молодой Петр Уткин впитывал уроки барбизонцев, а позже, став одним из основателей объединения «Голубая роза», учил студентов «чистой живописи». Его «Осокорь» — это портрет дерева на фоне бескрайней речной глади, написанный тончайшими созвучиями холодных тонов. И почти повторением ее становится картина «Окрестности Саратова», что дает нам понять, как важен был этот мотив для художника. И не только для него.

Эстафету у учителя переняли ученики. Константин Поляков процитировал «Осокорь» в своей работе «Ивы на Волге». Борис Миловидов в картине «Зима» создал похожий задумчивый, выдержанный в голубовато-серой гамме пейзаж, где тишина под застывшим деревом почти осязаема.

Евгений Егоров писал саратовские отмели, полные воздуха и света («Столбячи», «Перед грозой»), а позже перенес мотив встречи воды и неба в сухопутные пейзажи: так в «Улице в Дмитрове» встречаются уже небо и сугробы.

Кстати, слияние водной и небесной гладей также встречаем еще у Петра Уткина в его «Виде имения Новый Кучук-Кой» или «Крымском пейзаже. Дождь». Апофеозом этого слияния можно считать картину «Дороги на море», где синева и правда становится бескрайней. И этот же мотив встречаем у другого великого уроженца саратовских мест Кузьмы Петрова-Водкина в работе «Двое в лодке». Тут мы видим влюбленную пару, и будто созерцаем все красоты природы их глазами.

«Населял» свои волжские полотна и Владимир Кашкин, правда, героями его картин «Ремонт буксирных пароходов», «Лодочная пристань», «На водной станции», «Баржа на Волге», «Яхта на Волге» становились речные суда. Но полотна так же, как и у его товарищей по саратовской символистской школе, были наполнены особым сиянием, рожденным уникальным волжским светом.

Москва-река: синтез и аллюзии

Продолжая путь вверх по течению, саратовские художники обрели новую пристань в Москве. Павел Кузнецов, лидер группы «Четыре искусства», мечтал о монументальном синтезе искусств. Именно этот микс и был основной идеей творческого объединения живописцев, графиков, скульпторов и архитекторов.

Московские пейзажи 1950-х самого основателя общества — это удивительный сплав, где на фоне строящейся сталинской высотки можно вдруг заметить пасущееся стадо («Пейзаж со стадом»), а стены Кремля внезапно вступают в диалог с современной архитектурой («Московский пейзаж»).

Река в его работах встречается нечасто — она превращается в аллегорическую реку капусты, как, например, на картине «Сбор гусениц», по цвету, свету и манере отсылающей нас к эскизам Борисова-Мусатова «Капуста» и «Капуста и ветлы». Либо же обретает несвойственные воде тона: золотистые, пестрые, взбалмошные, отражающие в себя окружающий мир, а не несущие в себе спокойствие и негу, как пейзажи уже упомянутого Борисова-Мусатова, чьи отголоски видим практически у всех представителей саратовской школы.

Такая же река-отражение предстает и в картине Еленой Бебутовой «Салют» в зале, посвященном военным сюжетам в живописи символистов. Особое место в нем занимают виды Москвы, созданные Павлом Кузнецовым и Еленой Бебутовой, его женой и также основоположницей «Четырех искусств».

Они оставались в осажденной столице, но не переставали писать, правда, их заградительные аэростаты у Кремля и огни салюта Победы — это все-таки не документальная хроника, а фантазийное, лучезарное видение, где небо превращается в умиротворяющую речную гладь, дарящую надежду.

А вот работы Елены «Берег с лодками», «Три лебедя» и «Море с синим облаком», написанные уже в пятидесятые годы и показанные в зале-эпилоге — настоящее возвращение к подлинным природным пейзажам в манере Борисова-Мусатова или даже Чюрлениса.

Нева: формула нового пейзажа

На севере, у берегов Невы, саратовская традиция обрела новое воплощение в творчестве Алексея Карёва. Его картина «Нева» 1932 года — это квинтэссенция ленинградского пейзажа. Аскетичная, почти монохромная, выстроенная на тончайших отношениях серого, синего и изумрудного — она становится предвосхищением авангарда.

Карёв, как и Уткин, учил писать быстро, в один слой, доверяя первому впечатлению. Его взгляд на город — это взгляд на окраины, на «непарадный» Петербург, где вода и небо сливаются в единую, слегка меланхоличную стихию.

Этот метод подхватили мастера ленинградской пейзажной школы — Виктор Прошкин, Алексей Почтенный, Александр Ведерников. Их этюды, написанные часто из окна, в легкой, эскизной манере, полны внимания к изменчивой световоздушной среде над невскими берегами. А картина «Нева» Зои Матвеевой-Мостовой, созданная в блокадном Ленинграде, звучит как эхо «Невы» Карёва. На выставке она даже висит на соседней стене как ее отражение и продолжение одновременно.

Конечно, это не все речные пейзажи, что встретятся вам на просторах «Волги. Москвы. Невы». А значит, путешествие обещает быть еще более захватывающим. Следуя течению трех рек, можно «проплыть» сквозь время и пространство русского символизма от медитативной широты волжских пейзажей через синтетические идеи московских экспериментаторов к новаторским невским видам. Это путешествие — не по географическим точкам, а по состояниям души, запечатленным в бесконечно меняющихся отражениях на воде.