Безумное чаепитие: как ученые ищут смыслы в бессмыслицах «Алисы в Стране чудес»

Второе столетие подряд математики и психологи, физики и лингвисты находят в бессмыслицах «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла все новые и новые смыслы. Приглашаем присоединиться к безумному чаепитию, чтобы разобраться, какие глобальные вопросы о мироустройстве скрываются за шутками и каламбурами.

«Алиса в Стране чудес» родилась из шутливых историй, которые Кэрролл сочинял на ходу для своих юных друзей — детей профессора Лидделла. Однако седьмая глава книги — «Безумное чаепитие» — не была экспромтом. Она появилась только в третьем и окончательном варианте книги.

Любители чая ведут с семилетней девочкой странный разговор, который куда глубже, чем кажется. Собеседники Алисы — это Шляпник, Мартовский заяц и Мышь-Соня. Откуда взялись эти персонажи? В английском фольклоре есть поговорки «безумен, как шляпник» и «безумен, как мартовский заяц». Поговорка про зайца отсылает к безумным прыжкам самца в период спаривания. Поговорка про шляпника, скорее всего, обязана своим происхождением английским шляпникам, использовавшим в своем ремесле ртуть. Хроническое отравление вызывало у них судороги, а то и психические расстройства.

Мышь-Соня (зоологическое название орешниковая соня) — это миловидный грызун, впадающий в зимнюю спячку. У Кэрролла она почти непрерывно спит, лепеча сквозь сон всякую нелепицу.

Оживляя персонажей поговорок и заставляя Соню спать, писатель делает переносный смысл буквальным. Точно так же поступают дети, еще не понимающие переносных смыслов и метафор. Чуковский в своей знаменитой книге «От двух до пяти» отмечал: «…когда, например, отец говорит угрожающе: „Покричи у меня еще!“ — сын принимает эту угрозу за просьбу и добросовестно усиливает крик». Итак, о чем же два безумца и грызун говорят с английской школьницей?

Чем ворон похож на письменный стол?

Этот вопрос задает Алисе Шляпник, чем ставит ее в тупик. Действительно, что здесь общего? Как и многие шутки Кэрролла, эта загадка поднимает глубокие вопросы об устройстве мира и человеческого мышления. Так, больные шизофренией порой склонны находить самые неожиданные связи между чем угодно. В одном эксперименте испытуемым называли пары слов и спрашивали, есть ли между этими понятиями что-то общее. Здоровые люди обычно отвечали, что между керосином и симфонией ничего общего нет. А вот пациент с шизофренией отметил, что керосин может вытекать из бидона с мелодичным звуком. Несомненно, между птицей и мебелью он тоже нашел бы сходство.

Переиначим вопрос: какая разница между вороном и столом? Очевидно, первый — живое существо, а второй — неживой искусственный предмет. Но шизофрения мешает отличать существенные признаки от случайных, так что больной мог бы ответить, например, так: ворон может сесть на стол, но не стол на ворона. Конечно, неожиданные ответы не обязательно свидетельствуют о болезни, это может быть остроумие и живость воображения.

Физик XX века сказал бы, что животное и стол, равно как океан или Солнце, состоят из одних и тех же элементарных частиц. И вообще, физические законы — это и есть законы, которым подчиняются все объекты во Вселенной. Так что задача физики состоит в том, чтобы как можно полнее выяснить глубинное родство между птицами, мебелью, звездами и всем прочим.

А что имел в виду сам писатель? Кэрролл признавался, что специально придумал загадку, не имеющую отгадки. Читатели предложили множество остроумных вариантов ответа на вопрос Шляпника. В основном они основаны на каламбурах, которыми, кстати, полна вся книга. Некоторые ответы обыгрывают перья, чернила и стихотворение Эдгара По, вероятно, написанное за столом. Другие каламбуры — чисто англоязычные. Например, воронов со столами роднят bills and tales. Bill — это одновременно и «клюв», и «счет/вексель», tale — это и «хвост», и «рассказ», который можно написать за столом.

Позже, уступив просьбам читателей, Кэрролл предложил собственный изящный ответ: «Because it can produce few notes, tho they are very flat; and it is nevar put with the wrong end in front!». Попытаемся перевести: «Тем, что от них можно получить несколько заметок/нот, хотя они очень плоские/бемольные; и их никогда не ставят задом наперед!» Писатель каламбурит: notes — это в одном значении «заметки», в другом «ноты», а flat — это и «плоский» и «бемольный». Вместо «никогда» (never) великий острослов написал nevar, то есть английское слово «ворон» (raven), записанное наоборот — вопреки своему утверждению, он все-таки поставил «ворона» задом наперед!

Как нарисовать множество

Соня рассказывает Алисе сказку о сестрах, рисовавших то, что начинается на М. «Они рисовали мышеловки, месяц, математику, множество… Ты когда-нибудь видела, как рисуют множество?

— Множество чего? — спросила Алиса.
— Ничего, — отвечала Соня. — Просто множество!»
(Перевод Н. М. Демуровой).

Здесь конкретные предметы, которые можно нарисовать — мышеловки и месяц (moon), — смешаны с абстрактными понятиями, которые нарисовать, конечно, нельзя. Правда, в оригинале место «математики» занимала «память» (memory). Переводчице пришлось заменить это слово ради буквы «м», и это лишь малая толика трудностей, с которыми сталкивается человек, дерзнувший переводить непрестанные языковые игры Кэрролла.

Интереснее всего мысль нарисовать множество, причем не чего-то конкретного, а «просто множество». Случайно или нет, но Кэрролл прозревает одно из величайших открытий, навсегда изменивших математику. Речь идет о теории множеств.

Немецкий ученый Георг Кантор начал развивать ее в 1870-е годы. Математики и раньше говорили о множествах чисел или точек, но Кантору хватило смелости, таланта и воображения первым заговорить о «множествах неважно чего», прямо по Кэрроллу, и доказать о них великие теоремы.

Интереснее всего оказались бесконечные множества. Математик нашел способ сравнивать бесконечности между собой и открыл, что одна бесконечность может быть больше другой. Затем новатору пришло в голову рассмотреть множество всех множеств. Однако он обнаружил, что это понятие столь же противоречиво, как «пятиугольный треугольник», и пользоваться им нельзя. Допустить хоть одно противоречие означает обрушить все здание теорем и теорий, так что это открытие послужило толчком к бурной дискуссии о допустимом и недопустимом в математике, продолжавшейся десятилетиями.

Трудно сказать, читал ли Георг Кантор «Алису», опубликованную в 1865 году. Однако Кэрролл и сам был математиком по профессии. Хотя он не сделал крупных научных открытий, его труды предвосхищают некоторые идеи математической логики. Возможно, за шуткой о нарисованном множестве стоит предчувствие истины, явить которую во всем блеске выпало уже Георгу Кантору.

Кроличья нора и кротовые норы

У Шляпника, Зайца и Сони всегда шесть вечера, а значит, пора пить чай. Как же так получилось? Два месяца назад Шляпник пел, чтобы убить время, и время на него обиделось — здесь Кэрролл снова буквализирует переносный смысл. С тех пор оно не хочет и пальцем шевельнуть для всей честной компании. Поэтому персонажи обречены на бесконечное чаепитие. Не успевая вымыть посуду, они просто пересаживаются к очередному чистому прибору вдоль длинного стола — и не хотят думать о том, что будет, когда стол закончится. Удивительно, что Кэрролл написал это до того, как временные петли стали излюбленной темой фантастов.

Глядя на персонажей, для которых время остановилось, можно задуматься: почему оно течет? Почему мы не можем «остановить мгновение», но непрерывно движемся из прошлого в будущее? Физики и философы спорят об этом не первое столетие. Где только ни искали исток реки времени: в непрестанном движении молекул, в расширении Вселенной, в свойствах элементарных частиц и даже в понятиях причины и следствия. Удовлетворительного ответа все еще нет.

А можно ли застрять в бесконечном цикле, как персонажи Кэрролла? Да, если в природе существуют гипотетические объекты — кротовые норы, или червоточины. Теоретически по червоточине можно отправиться в прошлое, хотя и не дальше, чем в день ее создания. Допустим, бильярдный шар вкатывается в кротовую нору, попадает по ней в собственное прошлое и толкает «более молодого себя», заставляя вкатиться в эту самую червоточину. Похоже, шар будет повторять этот цикл вечно.

Но что будет, если шар толкнет «более молодого себя» в другую сторону — так, чтобы пролететь мимо червоточины? Получается классический фантастический сюжет: герой вернулся в прошлое и изменил историю.

Физики опубликовали несколько серьезных и сложных исследований на тему бильярдного шара в кротовой норе и связанных с ним парадоксов. Вариаций — множество (и это мы еще не касались такого туманного вопроса, как свобода воли мыслящего существа: даже если персонажи застряли в моменте чаепития, обречены ли они пить чай?).

Вполне возможно, что червоточины существуют только в выкладках теоретиков, и уж точно викторианский писатель ничего о них не знал. Но поднятые вопросы не становятся от этого менее глубокими.

* * *

В эту игру можно играть еще долго. Комментаторы усматривают в сказках Кэрролла параллели с этикой и квантовой механикой, семиотикой и историей науки. Зачастую — и мы тоже этого не избежали — веселые нонсенсы писателя ассоциируют с великими открытиями, сделанными после его смерти.

Сам же автор настаивал, что обе его «Алисы» — не шифр, не скрытое послание, а просто игра ума и воображения. Однако это был проницательный ум и великолепное воображение человека, всю жизнь размышлявшего над устройством языка, мышления и окружающего мира. Чем дальше наука проникает в природу вещей и человека, тем глубже оказывается нора, в которую читатель ныряет вслед за Белым кроликом.

_{Материал опубликован в журнале «Вокруг света» № 6, июль–август 2026}