Павлов рок

«Дому твоему подобает
святыня Господня в долготу дней», -
цитата из 92-го псалма, размещенная на южном фасаде Михайловского замка в Санкт-Петербурге.

I

…отряд русской морской пехоты входил в Рим при всеобщем ликовании местных обывателей. Россияне совершенно не ожидали того экстаза, с коим их встречали римляне, а потому ощущали восторг и воодушевление. Весь путь отряда от самых ворот св. Иоанна до назначенных гостям квартир пролегал сквозь море эмоций. Массы народа выбежали на улицы — рукоплескали, вопили, бесновались от радости. Множество римлянок столпились у окон, на балконах — махали платочками, кидали цветы под ноги морпехов. Воздух дрожал от криков:

— Виват Павло примо! Виват московито!

Командовавшие отрядом полковник Антон Скипор и лейтенант Иван Балабин столкнувшись с таким буйством чувств, даже несколько пришли в замешательство. Они вступили в разговор с каким-то толстеньким коротконогим чиновником, владевшим, как выяснилось, французским языком.

— Вот, — экспансивно возгласил чиновник, — вот те, кто бьют французов и кого они боятся! Вот наши избавители! Недаром французы поспешили отсюда убраться!

Скипор обернулся к Балабину:

— Как же возрадуется его высокопревосходительство, узнав, сколь высокое мнение имеет о нас большая и самая важная часть римлян! Сколь много радости произвела в них столь малая наша команда! Вы посмотрите: на всех лицах искреннее удовольствие!

Плоская рожа полковника, поросшая редкой бородёнкой, сияла от удовольствия — чувства, которое сейчас испытывал каждый из восьмисот человек возглавляемого им отряда.

— Сей день каждый из нас на всю жизнь запомнит! — высокопарно сказал Балабин.

Россияне шагали по морю цветов, растерянно глазея на величественные здания Вечного Города, на экспансивных его обитателей.

— Эка нас встречают, — мичман Николай Субботин толкнул локтем своего приятеля Гаврилу Зайцева. — Кажись даже греки нас так не встречали!

— Ну, сие как раз неудивительно, — ответил легкомысленный Зайцев. — Рассчитывают римляне на нас, как на защитников своих. А боятся больше всего отнюдь не француза, а руффинцев этих поганых. Небось уже знают, что те сотворили в Неаполе… Такие вести быстро разносятся!

Гаврила, разумеется, был прав. Известия о преступлениях банд, набранных неаполитанским кардиналом Руффо, быстро облетели всю Италию. Члены этих банд, которых Руффо высокопарно именовал «верными монархистами», были абсолютно бесполезны против французских регулярных войск, зато наводили ужас на мирное население. И им не нужно было особых поводов для того, чтобы чинить над соотечественниками убийства, грабежи и всяческое насилие — жители городов и местечек, освобождённых от французов, скопом объявлялись «республиканцами», «пособниками безбожников». Мирные итальянцы стоном стонали от таких «освободителей».

— Всё-таки хорошо, что наш Фёдор Фёдорович ставит на место эту сволочь! — воскликнул мичман Василий Кошкин. — Раз уж мы здесь, то не допустим повторения того, что произошло в Неаполе. В случае чего, давать пощады этим чертям будем не больше, чем французам…

Николай поймал взгляд девушки, стоявшей на балконе — смуглая красотка, широко улыбаясь помахала ему изящной ручкой. Зайцев, тоже обративший внимание на эту наяду, осклабился:

— Женcкий пол будем защищать неукоснительно! Ты только посмотри на девку! Хороша чертовка!

Субботин хотел в ответ махнуть шляпой, но….

II

— Вставайте, ваш-блаародие! Вставайте, уже давно рассвело. Вы сами велели сегодня поднять пораньше. А тут ещё и ваш приятель прийти изволили… дожидаются…

Лейтенант Николай Субботин медленно приходил в себя. Яркий сон, однако, не спешил улетучиться — ибо привиделись Николаю события, реально имевшие место, относительно недавние, хорошо сохранившиеся в памяти. Субботин тяжело вздохнул. Ах, как славно было бы и в самом деле вернуться из промозглого Петербурга марта 1801-го от Рождества Христова в тёплый Рим октября 1799-го. Если рассудить: лучшие времена жизни. Каким замечательным оказался поход русских моряков на Средиземное море! Они совершали невероятные подвиги в прекрасных южных странах — легко, будто играючи. Бытие казалось прекрасным, будущее безоблачным…

Субботин упал головой в подушки в детской надежде убежать обратно в сон — но эта наивная попытка была немедленно пресечена Анисимом.

— Не время спать, ваш-блаародие!

— ….мммм…. Оставь же ты меня в покое, изверг мерзостный… Дай выспаться хоть раз-то по-человечески… Зачем мне отпуск был дан?

Но на верного Анисима не действовали ни просьбы, ни оскорбления.

— Если я вас не подниму, так сами же потом на меня ругаться станете… Мне оно надо?

Лейтенант, кряхтя, точно старец, приподнялся на своём смятом, пропитанном потом ложе. В комнату стремительно влетел Вася Кошкин. Склонив голову, критически окинул приятеля взглядом. Видимо, хотел высказать остроту, но удержал язык за зубами. Николай поёжился, зябко повёл плечами, поднялся — с трудом, будто марионетка…

Ополоснул лицо из рукомойника, а затем верный Анисим помог хозяину одеться.

— Чего рожа така тосклива? — удивился Кошкин. — Совсем что-то ты не похож на счастливого жениха? Или невеста тебе попалась совсем уж прекрасная? Ну так тебя ж к ней вроде не на канате тянут? Или может в вист вчера проигрался?

Раскурили трубки. Субботин подошёл к окну — ему открылся вид на Васильевский остров, спешащий по своим обычным делам. Николай приник лицом к стеклу и вжался в него. Рядом с окном прошёл матрос в холстинном сюртуке, замазанном дёгтем: видимо, спешил в Галерную гавань. За ним следовал молодой чиновник в форменном пальто с блестящими пуговицами. Внезапно он остановился, заглядевшись на молодую, бедно одетую девицу…

Перед умственным взором вставали картины последних полутора лет. Казалось бы, совсем недавно им посчастливилось участвовать в эпическом походе русской эскадры под командой Фёдора Фёдоровича Ушакова в Средиземное море, предпринятом в ходе войны с республиканцами-безбожниками. События этого феерического похода закрутились, словно кровавый, но захватывающий карнавал. Юным мичманам довелось и Корфу брать, и Неаполь от французов освобождать, и Анкону осаждать, и ещё в десятках других громких дел участвовать. Вступление русского отряда в Рим, кстати, оказалось отнюдь не самым увлекательным из этих приключений — были и куда ярче. Да и, к слову сказать, пребывание в Риме русского контингента, который главнокомандующий Ушаков согласился ввести в Вечный город не только ради изгнания французов-республиканцев, но и для спасения горожан от бесчинств монархических шаек, оказалось непродолжительным.

Отряд был отозван, а после этого Субботин и Кошкин успели принять участие в осаде Генуи. Однако вскоре император Павел охладел к участию России в составе антифранцузской Второй коалиции и решил её покинуть. Царь оказался сыт по горло недружественными, а то и откровенно предательскими поступками союзников — Австрии и Великобритании. Эти горе-союзнички то и дело норовили обтяпать свои эгоистические делишки руками русских солдат и матросов. В конце концов, раздражённый Павел отвернулся от партнеров по коалиции и велел Ушакову уходить со Средиземного моря.

По окончании средиземноморской компании Субботина и Кошкина перевели на Балтийский флот. Друзья-приятели встретили это назначение без всякой радости, да делать нечего — пришлось менять тёплый южный климат на промозглое балтийское ненастье. Досаду сгладило производство в лейтенантский чин, которого они удостоились за свои немалые боевые заслуги. И уже очень скоро им, с головой ушедшим в повседневную служебную суету в Кронштадте, райское Средиземноморье, Греция и Италия стали казаться лишь сном. Серая проза жизни целиком поглотила существование.

Каково чувствовать себя испытанным в огне ветераном, обладателем опыта кровопролитных штурмов, лихих абордажей и головокружительных походов — а тебе всего-то двадцать два года? В первое время новоиспеченные лейтенанты поглядывали на сослуживцев, пороху пока не нюхавших, а особенно на штатский люд с тайным высокомерием. Но очень скоро это чувство истерлось, как старая портупея. Бои и походы не то что забылись, а отступили в памяти на третий план.

Назначили их не на какое-нибудь заурядное суденышко, а на саму «Благодать» — сильнейший и крупнейший корабль флота российского, только-только спущенный на воду. Таких гигантов о ста тридцати пушках в отечестве любезном прежде ещё никогда не создавали. Когда Субботин и Кошкин прибыли на него, колосс достраивался на плаву под неусыпным присмотром своего командира, заслуженного моряка и воина князя Дмитрия Сергеевича Трубецкого.

В Кронштадте чувствовалась напряжённая тишина, наступившая после шумной екатерининской эпохи. Новые порядки и строгая экономия давали о себе знать: много где требовался ремонт; царила непривычная строгость. Гарнизон, хоть и исправно нёс службу, с тоской вспоминал прежние времена. Окунувшись в корабельную жизнь, Николай и Василий скоро ознакомились с ворохом баек, касавшихся императора Павла Петровича, самодержца всероссийского. Император был откровенно непопулярен у подданных, тайком с удовольствием делившихся друг с другом всё новыми сплетнями и анекдотами о выходках эксцентричного монарха. Делились, конечно, с большой оглядкой — никому не хотелось угодить в Тайную экспедицию…

Флотские офицеры любили Павла не больше своих сухопутных коллег. Среди прочего ему до сих пор не могли простить то, что он заменил привычные белые мундиры, введённые ещё Петром Великим, скроенными на прусско-голштинский манер тёмно-зелёными.

Перво-наперво Субботин и Кошкин узнали, что самим своим названием их гордый красавец-корабль, обошедшийся казне в полмиллиона рублей серебром, обязан фаворитке Павла I — Анне Лопухиной-Гагариной. Анна переводится с древнееврейского как «Благодать»: вот император и запечатлел таким образом имя своей любимицы. Спуск громадного корабля на воду прошёл неудачно: гигант застрял на стапеле. Тут же некий анонимный остроумец сочинил эпиграмму:

Всё противится уроду

И «Благодать» не лезет в воду.

Очевидно, автор эпиграммы состоял в царском окружении — ходили слухи, что он тайком засунул её царю прямо в раструб ботфорта, когда тот ярился из-за неудачного спуска…

Так или иначе, «Благодать» всё же удалось предать воле волн. На помощь призвали знаменитого изобретателя Кулибина. Осмотрев судно, он всю ночь провёл за расчётами. Утром под его руководством подготовили систему блоков; несколько тысяч человек впряглись в канаты, да и стянули-таки «Благодать» в воду… Царь, впрочем, этому уже не радовался — прочитав дерзостную записку, он раздувал ноздри, словно разъяренный бык, страстно желая найти её автора и стереть его в порошок. Сипло орал, срывая гнев на приближённых…

Новых далёких походов флота не планировалось. Самому мощному боевому кораблю на Балтике предстояло мирно отстаиваться в Кронштадте. Тоскливая рутина — об этой ли жизни мечтали юные лейтенанты, ещё недавно геройствовавшие в Средиземноморье? Впрочем, Николай сумел извлечь некоторую пользу для себя и из нынешнего — скучного донельзя — положения. Из Кронштадта легко было во внеслужебное время отлучаться в Петербург: а там у Субботина проживал родной дядюшка.

Надо сказать, что скоро у Субботина появился и куда более живой интерес для поездок в столицу, нежели встречи с дядюшкой Леонтием Петровичем, отставным бригадиром. Дядюшка присмотрел племяннику невесту — скромную девицу из бедного, но старинного рода. Катюша Небольсина оказалась девушкой на диво красивой и умной — за такую нужно сразу хвататься, не раздумывая! Николай с самого начала знакомства с ней испытал лёгкое головокружение, перешедшее в пылкое увлечение. Знакомство сразу пошло на лад: поскольку и самой Катюше, и её вдовой матушке Ольге Сергеевне молодой обаятельный лейтенант, да ещё и овеянный славой героического похода, тоже понравился.

Муж Ольги Сергеевны, отставной артиллерийский офицер давно скончался, оставив жене и дочери небольшой домик петербургской Коломне, а ещё убогое загородное именьице, а также нескольких дворовых людей. Коломна и служила прибежищем именно для такого люда: здесь обитали небогатые дворяне, мелкие чиновники, служащие и отставные; вдовы, живущие на небольшую пенсию; студенты, актеры, ремесленники, бывшие крестьяне…

Николая бедность Ольги Сергеевны с дочкой ничуть не смущала, тем более что и сам он был отнюдь не из богатой семьи. Субботин начал посещать домик Небольсиных всё чаще: вдова встречала его широкой улыбкой и тут же отправляла девку Палашку ставить чай. Катя застенчиво рдела и расспрашивала Субботина о пережитом на Средиземном море, сопровождая его рассказы своими ахами — то восторженными, то испуганными. Николай млел, глядя на неё. Влюбился, страстно влюбился — впрочем, а чего ещё ожидать человека в столь пылком возрасте? Общаясь с Катей под присмотром Ольги Сергеевны, Николай всё отчётливее осознавал, что встретил свою судьбу.

Очень скоро выяснилось, что у него есть и соперник — штабс-капитан Яков Шкурин, вышедший в отставку по здоровью сразу после окончания войны с французами. Шкурин был прилично старше Кати, что не помешало ему положить глаз на юную очаровательную блондинку. Однако Ольге Сергеевне, не говоря уже о самой Кате, этот претендент совершенно не нравился: Шкурин страдал пьянственным недугом в тяжёлой, запущенной форме. Будучи во хмелю — а в таковом состоянии он пребывал практически всё время — Шкурин становился до крайности нагл и беззастенчив. В конце концов, госпоже Небольсиной пришлось решительно отказать ему от дома. Субботин при мысли о Шкурине испытывал некоторое беспокойство: он побаивался что тот под воздействием винища однажды предпримет какую-нибудь наглую выходку по отношению к Кате. Николай положил себе при первом удобном случае как следует разобраться со Шкуриным и научить его уму-разуму.

Естественно, прежде чем затевать женитьбу, требовалось получить согласие папеньки и маменьки. Николай списался с родителями, проживающими в Ярославской губернии, рассказал им о своём желании, расписал Катеньку в самых превосходных и благоприятных тонах. Созрел, дескать, до честного брака, прошу вашего, батюшка и матушка, родительского благословения. И получил ответ: жди, едем, желаем самолично познакомиться с девицей. Субботин стоически принял это известие. Что ж, батюшка Илларион Андреевич давно хотел съездить в стольный град, а тут и повод подходящий подвернулся. Особых опасений Николай не питал — родители люди не злые, не тиранствовали даже над дворней, и сыну в его желании наверняка не откажут. Тем более, что Катя — это настоящее сокровище, она покорит Иллариона Андреевича и Наталью Эрастовну не только пригожим своим видом, но и изрядным разумом.

В преддверии прибытия родителей Субботин отпросился у начальства в двухнедельный отпуск. Он получил его без особенных стараний — Кронштадт был всё ещё скован льдом и начало навигации ожидалось в лучшем случае в конце апреля. Верный Анисим приискал для хозяина относительно недорогую квартиру на Васильевском острове, достаточно просторную для того, чтобы в ней смогли бы разместиться и родители по приезде. Николай ожидал прибытия батюшки с маменькой дня через три-четыре.

III

Неожиданный визит Васи Кошкина в это воскресное утро был Николаю приятен — они дружили с давних пор. Кошкин тоже пребывал в отпуске, но в кратком, двухдневном. Поделившись свежими корабельными новостями и позавтракав вместе с приятелем, Василий отчалил: ему нужно было навестить родственников, обитавших здесь же, на Ваське. Вскоре после этого покинул квартиру и Николай, оставив Анисима в одиночестве над нумером «Санкт-Петербургских ведомостей».

Субботин отправился в центр, к Адмиралтейству. Погода была необычайно для марта тёплой и безветренной, крайне способствующей прогулкам. Ему захотелось полюбоваться величественными видами Петербурга, освежить голову, да хорошенько продумать стратегию: как бы наилучшим образом обставить встречу Иллариона Андреевича и Натальи Эрастовны с Ольгой Сергеевной и с Катей, как держаться, что говорить и тому прочее…

Фланируя по Большой Луговой улице, Субботин случайно встретил друга, кузена и старого сослуживца — Гаврилу Никитича Зайцева, капитана Лейб-гвардии Преображенского полка, вместе с которым Субботин когда-то входил в Рим. Увидев родича, Зайцев крайне оживился:

— Фортуна на моей стороне! — вскричал он. — Я и так-то собирался тебя искать, а тут ты сам из-за угла вывернулся! На ловца и зверь бежит!

Гаврила сразу же затащил Николая в ближайший трактир. Субботин досадливо морщился. Он опасался, что родственничек попытается втянуть его в запойную пьянку — а это сейчас в планы без пяти минут жениха не входило.

В трактире было пусто: что по-видимому Гаврилу Никитича вполне удовлетворило. Зайцев выбрал отдалённый стол и кликнул полового. Ошибка выяснилась почти сразу — непривычно суровая физиономия Гаврилы свидетельствовала о том, что на сей раз кузен понадобился ему не для бахусова служения. Штоф водки с закуской, правда, Зайцев затребовал, но, как оказалось, лишь для более плавного сопровождения беседы.

Лейб-гвардейцем Гаврила Никитич стал относительно недавно — его перевели в Преображенский полк за храбрость, проявленную им в Средиземноморском походе Ушакова. В походе этом он был лейтенантом морских гренадёр: блестяще проявил себя при осаде Корфу, а потом и в итальянских делах. Получил серьёзное ранение и отправился в Россию на лечение — а там влиятельная родня добилась его перевода в Петербург, поближе к царю, а, стало быть, к карьерным возможностям.

Выпили, вспомнили, как под начальством Фёдора Фёдоровича били супостатов. Но эта часть разговора вышла скомканной — Субботин сразу почуял, что родственник предаётся воспоминаниям чисто для порядка, чтоб было с чего начать разговор. И предчувствие его не обмануло.

— … да, при Фодже вломили им славно…, — невпопад произнес Зайцев, разливая водку по чаркам. — Ты, кстати, слышал, что урод-то наш удумал?

— А…? Какой урод?

Не сразу Николай осознал, что речь идёт об императоре Павле I. Впрочем, столь непочтительное обозначение особы царской его ничуть не шокировало. Царя откровенно не любили. Его не выносили и в офицерской среде, и в великосветском сообществе — причём к тому были весомые поводы. Эксцентричный, взбалмошный и непредсказуемый самодержец успел многих обидеть индивидуально, но что для него хуже — неоднократно задевал своими указами всё дворянское общество целиком. Павел повёл себя так, что уже вскоре после его восшествия на престол дворянство начало с тоской вспоминать об эпохе его матушки Екатерины Алексеевны, ныне казавшейся временем неслыханной вольности. Беда его заключалась в том, что Павел, умудрившись до крайности раздражить подданных, был им не столько страшен, сколь смешон — каждый мог втихомолку рассказать надёжному собеседнику свежий анекдот об императорских чудачествах. Царя

живописали маловменяемым самодуром, практически сумасшедшим. И в самом деле, его указы ввергали петербуржцев в крайнее раздражение: то запретит скачку галопом, то велит после десяти вечера никуда не ходить без пропусков — лишив дворян возможности посещать балы и карточные собрания! — то поставит вне закона вальсы, бакенбарды и круглые шляпы, то потребует не носить костюмы, вызывающие своей расцветкой ассоциацию со французским республиканским флагом, то ещё что-нибудь выдумает… Царь стремился установить свой пристальный единоличный контроль над государством, регламентировать жизнь подданных до мелочей — и подданных это, естественно, безумно злило. Он мыслил себя главой огромного рыцарско-монашеского ордена, в который желал перестроить Россию. Недаром же Павел принял гроссмейстерство над Мальтой!

Многие павловские указы, кстати, были вполне толковыми — но их, естественно, сплетничающая толпа не замечала. И в особенности не любили императора в офицерской среде — за стремление Павла Петровича уменьшить в армии пьянство, разврат, карточную игру. Офицеры с удовольствием делились друг с другом анонимными стишатами, высмеивающими преклонение Павла перед его кумиром Фридрихом Великим, королём прусским:

Нет, Павлуша, не тягайся

Ты за Фридрихом Вторым:

Как ты хочешь умудряйся –

Дон-Кихот лишь перед ним.

Мало кто из его современников осознавал, что этот император являлся куда более сложной и интересной личностью, чем его изображают в сплетнях. Был он одновременно и мистик и, романтик, и незаурядный ум. Магистр Мальтийского ордена, он мечтал перенести папскую резиденцию из разорённого французскими республиканцами Рима в Петербург. А ещё Павел стремился реформировать своё государство, облегчить положение крепостных крестьян. Царь ограничивал ростовщичество, насаждал веротерпимость, хотел сделать Россию независимой величиной в геополитике. Отказался таскать каштаны из огня для англичан и австрийцев — отчего и вышел из войны с Францией. Да, он, страдая, видимо, какой-то разновидностью нервного расстройства, являлся личностью крайне импульсивным и несдержанной. Но в то же время Павел был человеком отходчивым, искренне желавшим добра государству и своим подданным. Не был чужд своеобразного юмора. Сознавал свою непопулярность, но мечтал навести в стране порядок. Не раз говорил окружающим, в чём видит цель свою, как монарха:

— Блаженство всем и каждому!

Сразу после восшествия своего на престол Павел распорядился устроить в нижнем этаже своего дворца обширное окно, в которое всякий мог бросить своё прошение на имя императора. Монарх хранил ключ от той комнаты у себя, и ежеутренне отправлялся в неё в семь часов утра –

собирать прошения. Прочитывал их и всегда потом распоряжался отвечать посредством газет. Иногда просителю предписывалось обратиться в какое-либо ведомство, или в суд, и затем известить Его Величество о результате этого обращения. «Этим путем обнаружились многие вопиющие несправедливости, и в таких случаях Павел был непреклонен: никакие личные или сословные соображения не могли избавить виновного от наказания; остаётся только сожалеть, что Его Величество иногда действовал слишком стремительно и не предоставлял наказания самим законам, которые наказали бы виновного гораздо строже, чем-то делал Император, не подвергая его тем нареканиям, которые влечет за собою личная расправа», — размышляет современник Павла Николай Александрович Саблуков, бывший офицер-конногвардеец.

Такой монарх как Павел — прямодушный, предпочитавший рубить сплеча, но в то же время наивный и доверчивый — изначально не был приспособлен к роли правителя, для которой требовалась змеиная хитрость и иезуитская расчётливость.

Что касается Субботина, то он относился к Павлу …ну, достаточно безразлично. Не испытывал к царю ни любви особой, ни ненависти. Офицер флота, он часто слышал и сам порой произносил ритуальные фразы о беспредельной преданности российского воинства своему обожаемому монарху — но сам монарх оставался для Николая скорее безличным символом. Пожалуй, во время всего длительного Средиземноморского похода Субботин лишь один-единственный раз ощутил толику теплоты к императору. Это было как раз тогда, когда отряд Скипора и Балабина вступал в Рим, а торжествующие римляне кричали гостям: «Виват Павло примо!»

Хотя нет, произошло это и ещё один раз. До того, как они попали в состав отряда, брошенного на Рим, Субботин и Кошкин служили под началом Григория Григорьевича Белли, храбрейшего и умнейшего русского офицера шотландского происхождения. В мае 1799-го капитан второго ранга Белли, будучи высажен с небольшим отрядом на итальянский берег, совершил там легендарные подвиги: c боем овладел крепостью Фоджа, а затем и Неаполем — вышвырнув оттуда французов и восстановив власть неаполитанского короля. За покорение Фоджи Белли пожаловали орденом Святого Иоанна Иерусалимского, а за взятие Неаполя он был награждён орденом Святой Анны 1-й степени. Это всех поразило: на «первостепенную аннушку» могли рассчитывать лишь обладатели высших чинов, до которых Белли пока не дотянулся. Но весь личный состав средиземноморской эскадры тогда облетели сказанные Павлом I слова: «Белли хотел удивить меня, и я удивлю его». Когда об этом услышал Субботин, в душе его шевельнулось приятное чувство: надо же, наш высокочтимый монарх, оказывается, тоже живой человек… Способен оценить высокий подвиг и на него откликнуться!

Когда Николая перевели на Балтику, император перестал быть для него абстрактной фигурой: за последние месяцы ему доводилось видеть царя неоднократно. Однако практически ни у кого из моряков появление характерной фигуры в огромной треуголке, длинном мундире и ботфортах с широкими голенищами восторга, приличествующего подданным при виде самодержца, не вызывало. Павел, буквально помешанный на воинской дисциплине, нередко навещал Кронштадт и самолично инспектировал размещённые там флотские части. И буквально каждый обитатель города-крепости прекрасно знал: под горячую руку повелителю всея Руси лучше не попадаться, ибо может закончиться — да как правило всегда и кончалось — весьма плачевно. Субботина этот жребий пока по счастью миновал, но он прекрасно усвоил: император подобен бомбе с зажжённым фитилем — взорваться может в любое мгновение.

Ещё не успели утихнуть толки о недавнем случае. Павел посетил в Кронштадте один из фрегатов — и внезапно бросилась ему там в глаза маленькая щепочка, валявшаяся на палубе. Царь рассвирепел, налетел на капитана боевым петухом:

— Почему у вас на палубе брёвна валяются?!

Заслуженный боевой офицер обиделся — царь-то ты царь, а мог бы и повежливее держаться с человеком, который и старше тебя, и кровь за отечество проливал в войне со шведами. А обидевшись, он демонстративно велел сотне человек из числа экипажа «навалиться дружно» и общими усилиями «бревно» убрать. На том его флотская служба и закончилась.

— Когда же этот ад закончится? — бубнил Гаврила. — Нельзя иметь тупей, на лоб опущенный, нельзя носить широкие большие букли, запрещены немецкие кафтаны и сюртуки с разноцветными воротниками и обшлагами; но чтоб они были одного цвета… Чтоб кучера и форейторы, ехавши, не кричали. Даже повальсировать с дамой — и того нельзя! Как же хорошо было при матушке Екатерине Алексеевне! Почто же она нас, горемык сирых, оставила столь рано?

Он, однако, обратил внимание, что его собеседник ушёл в себя, погрузился в какие-то свои думы.

— Да ты меня слушаешь, Николя? — рассердился Зайцев. — Или, как только я с тобой об уроде этом заговорил, так душа в пятки и ушла?

Окажись это кто другой, Субботин сильно бы рассердился — стал бы требовать сатисфакции, а если был бы пьяным, то мог бы сразу полезть в драку. Но перед ним сидел старый друг, родственник, собутыльник, собрат по оружию, вместе с котором пришлось пройти не одно испытание. Поэтому Николай лишь досадливо махнул рукой:

— Задумался тут… Так что, говоришь, учинить изволил наш урод? Вернее, его императорское величество…

Зайцев вдруг опасливо оглянулся — необычный жест для человека, известного всем в качестве бесстрашного воина и гуляки. Убедившись, что ни одной пары нежелательных глаз и ушей рядом не наличествует, принялся повествовать заново. Рассказывал хоть и приглушённым голосом, но максимально эмоционально, пуча глаза и делая резкие жесты руками.

— Гулял он тут недавно по Эрмитажу… Услыхал звон колокола и велел узнать: где это звонят? Доложили ему, что это колокол баронессы Строгановой, созывавший к обеду. Как он разгневался! Как так, почему баронесса обедает так поздно, в три часа? И сейчас же послал к ней полицейского офицера с приказом впредь обедать в час.

— И что тут такого? — с удивлением осведомился Субботин.

— Как что? — с горестью вскричал Зайцев шепотом. — Сей деспотизм, мелочное тиранство уже так в нас въелись, что мы больше не обращаем на них внимания! Мы смирились с тем, что теперь даже не имеем свободы выбирать, в который час обедать! И так во всём! Благородное сословие нынче даже не может по своему усмотрению выбрать книжку, чтобы почитать! Нельзя выбирать, какую музыку послушать! Слышал небось, в прошлом году урод указ подписал: мол, так как чрез вывезенные из-за границы разные книги наносится разврат веры, гражданских законов и благонравия, то отныне впредь до указа повелеваем запретить впуск из-за границы всякого рода книг, на каком бы языке оные ни были, без изъятия, в государство наше. А равномерно и музыку… Книги, ноты запрещают — без числа!

Субботин смотрел на кузена с ещё большим удивлением — никогда он в нём не подозревал склонности к чтению и меломанству.

— А мы, офицеры! — продолжал Гаврила с возрастающим жаром. — Когда-то арест для офицера был таким же позором, как если бы его публично раздели и высекли. Когда урод только начал царствовать, то помню, какое сильное действие произведено было по всей публике арестованием двух офицеров за какую-то неисправность во фронте. Дотоле подвергались аресту только отъявленные негодяи и преступники закона. Арестованные были в отчаянии и хотели застрелиться со стыда. А сейчас что? Привыкли… Сколько всего нашего брата подверглись гонениям за эти четыре года? Сотни, тысячи… Ссылают в каторгу, лишают чинов и дворянства… У нас, гвардейцев, уже в обычай вошло таскать за пазухой все деньги, какие есть: неровен час, нарвёшься на царя в раздражении, а он тебе велит сию же минуту ехать в ссылку. Доколе мы ещё будем это терпеть? Царь покровительствует каким-то хамам, двигает вперёд купчишек… А мы? Где наши былые права и свободы? Слышал, тут новые вирши ходят?

Гаврила с удовольствием стал декламировать:

Не венценосец он в петровом славном граде,

А варвар и капрал на вахт-параде.

Дивились нации предшественнице Павла:

Она в делах гигант, а он пред нею Карла.

— Впрочем, это ещё что! Есть и похлеще:

Не все хвали царей дела.

— Что ж глупого произвела

Великая Екатерина?

— Сына.

Удивление Николая сменилось тревогой. Зачем кузен завлёк его в этот трактир и заставляет слушать речи, которые, так-то, уже тянут на государственное преступление? Неровен час, услышит кто — и тогда… Вдруг перед ним забрезжила догадка: да никак Гаврила чем-то навлёк на себя государев гнев и подвергся наказанию или, того хуже, оскорблению со стороны царя?!

Но что же делать? Субботин ощутил острейшее чувство неуюта. Захотелось быть в версте и от этого трактира и персонально от Гаврилы. Вообще-то, он, Николай, должен сейчас заниматься совсем другими вещами: готовиться к приезду родителей и думать о том, как бы поудачней представить им свою будущую невесту, показать её в наивыгоднейшем свете… А он вместо устройства своих личных дел сидит тут и рискует угодить на каторгу, если вдруг кто донесёт… Субботин, как и любой его современник, прекрасно знал о каре, которой может подвергнуться за «дерзкие разговоры» — даже в том случае, если сам держал язык за зубами, но слушал и не пресёк. И куда более серьёзные люди за это страдали, повыше полётом птицы, чем скромный лейтенант. Да вот хотя бы известная история с полковниками Копьевым и Елагиным, которых Павел за их невоздержанные языки велел поместить в крепость пожизненно. Другое дело, что через какое-то время император смилостивился и велел обоих освободить. А вот унтер-офицера Мишкова, всего лишь только подозреваемого в авторстве злой карикатуры на царя, Павел приказал, не произведя над ним никакого следствия, наказав кнутом и вырвав ноздри, сослать в Нерчинск на каторгу…

— Друже, — Николай постарался говорить елико возможным мягким тоном. — Зачем всё это? Давай отыщем иной предмет для беседы, более приятный…

Но Зайцев не слушал, он явно не хотел слезать с оседланного им опасного конька:

— Он всем надоел до невозможности! Недовольны все, кроме городской черни и холопов!

«И солдат», — прибавил про себя Субботин, но вслух не сказал. Действительно, простые солдаты Павла в массе своей любили — даже при его пристрастии к утомительной шагистике и муштре. А всё потому, что император прижал к ногтю совсем распоясавшихся при матушке-Екатерине воров-интендантов, следил за тем, чтобы солдатское довольствие всегда выдавалось точно и даже до срока, приказывал при каждом случае щедро раздавать в петербургском гарнизоне мясо и водку. А совсем недавно, на исходе 1800 года солдатам, поступившим на службу до вступления Павла на престол, объявили, что по окончании срока они станут однодворцами, получат по пятнадцать десятин земли в Саратовской губернии и по сотне рублей на обзаведение хозяйством.

— А нашего брата офицера действительно ведь стеснили, — раздумчиво сказал Николай. — Солдат, полковник, генерал — теперь это, считай, всё одно… Офицеров наказывают, оскорбляют, даже бьют при рядовых. Зато нижние чины теперь могут жаловаться на высших. Я тут слышал как-то — мне рассказывали: царь, увидев денщика, который нес шубу и шпагу офицера, перевёл офицера в рядовые, а солдата — в офицеры.

— О чём я тебе и толкую! — воодушевился Гаврила. — Неужели тебе нравится такое поругание офицерства, дворянского сословия?

— Нравится…, — неопределённо буркнул Николай и вновь погрузился в свои мысли. Раньше у него не было повода хорошенько об этом задуматься. А теперь вот задумался. Пережитое им во время средиземноморского похода сблизило Субботина с нижними чинами. Когда ты вместе с кем-то постоянно находишься в тени смерти, то быстро привыкаешь смотреть на этих людей без сословного чванства — в конце концов, они них может зависеть твоя жизнь. Поэтому Николай и не мог в полной мере разделить возмущения кузена по поводу того, что в павловской армии взяли курс на уравнение офицера с нижним чином.

— Солдатам, конечно, такое приятно, — сказал Субботин. — А офицеры перестали нежиться и стали лучше помнить свой чин. Царь, может и вспыльчив, но часто и справедлив. Ты ведь слышал эту историю? Его императорское величество заметил пьяного офицера на часах у Адмиралтейства и приказал его арестовать. Тот возьми и напомни: «Прежде чем арестовать, вы должны сменить меня». Так царь велел наградить этого офицера следующим чином: «Он, пьяный, лучше нас, трезвых, своё дело знает».

Гаврила взглянул на кузена исподлобья.

— Не ожидал от тебя такого… А про Кирпичникова ты забыл?

Нет, конечно, этой громкой истории Николай забыть не мог. Хоть она и случилась ещё до его прибытия в Кронштадт, о ней ему многократно рассказывали. История эта потрясла офицерство. На скромного штабс-капитана Кирпичникова донесли, что он скаламбурил об ордене Святой Анны, горячо любимом Павлом — мол, на самом деле орден назван в честь возлюбленной царя Анны Лопухиной-Гагариной. Узнав об этом, Павел Петрович велел всыпать Кирпичникову — офицеру — тысячу палок! Беднягу прогнали сквозь строй, осыпав ударами шпицрутенов, а потом увезли замертво…

— А про Рибопьера слышал? — наседал Зайцев. — Сего бедного юношу заточили в крепость, его мать и сестёр — в ссылку, а имущество всё конфисковали. А за что? За то, что вышел на дуэль с оскорбителем, а царю показалось, что в этом деле как-то замешана его любовница Гагарина. Да ещё и собственного наследника Александра Павловича арестовал — за то, что он, мол, не представил вовремя рапорт о дуэли…

Николай промолчал. Про Рибопьера он, конечно же, тоже слышал — соответствующая сплетня широко разошлась по Петербургу.

— А забыл, как деспот обошёлся с Суворовым? — продолжал Гаврила.

И это тоже прекрасно было Николаю известно — немилость, которую обрушил Павел на обожаемого армией и народом Александра Васильевича, великого полководца, только что вернувшегося из невероятного итальянско-швейцарского похода, стала притчей во языцех. В Петербурге триумфатору отказали в торжественной встрече; сам Павел не захотел его принять. Когда же вскоре герой скончался, его хоронили без подобающих чину генералиссимуса почестей, а император не счёл нужным почтить погребение своим присутствием. При этом хоронили Суворова всенародно, всем Петербургом — и в этой массовости, шептались, Павел усмотрел стихийную акцию протеста, намёк на угрожающую ему опасность.

— Да уж… С Суворовым, конечно, обошлись нехорошо…, — пробормотал Николай.

Гаврила хлобыстнул водки и в сердцах ударил кулаком по столу.

— И если бы только деспот, так ведь ещё и безумец! Ну скажи, разве разумный человек прикажет, чтобы никто ни в разговорах, ни в письмах не употреблял слово «курносый»? Чтобы козам и кошкам не давать прозвище «Машка»? Мол, это оскорбляет императрицу…

— Так может не сам он распорядился? — усомнился Николай. — Может полиция по собственному почину такие приказы выпускает? Сам знаешь, дураков у нас много.

— Да разве дело только в этом? — отмахнулся Гаврила. — То, что царь не здоров, очевидно по всему. Сначала он всюду ищет якобинцев, всякого подозревает в якобинстве — а теперь что? Сейчас он уже с этими якобинцами мирится и Бонапарт теперь его лучший друг! Его запальчивость не знает пределов — ни один из тех, кто с его окружает, не может поручиться за себя даже на завтрашний день. Он не умеет управлять собой, не владеет своими чувствами! Эти его каждодневные безумные указы… Разве такой самодержец нужен нашей империи?

— Ну, какой ни есть, а другого нет, — тихо сказал Субботин, всей душой мечтавший убраться из этого трактира.

— Как это нет? А как же его императорское высочество Александр Павлович?! Чудесный человек! Диво как умён, тонок, образован! И к людям добрый. Вот кого бы нам в цари!

— Ну так он и будет царем — по прошествии лет. Рано или поздно родитель его нас оставит — и взойдёт на трон Александр Павлович…

— Ну так пока тиран нас от себя избавит, так это много лет может миновать… Да если б только это… Слушай, друг, давай я посвящу тебя в тайну великую. Знаю, что человек ты верный…

Николай не испытывал ни малейшего желания узнать не имевшую к нему никакого отношения тайну, но деваться было некуда — Гаврила навалился ему на плечо и жарко зашептал, извергая из себя вместе со словами водочный перегар:

— Тиран ненавидит и супругу свою Марию Фёдоровну, и цесаревича Александра Павловича, и великого князя Константина Павловича — и мечтает от них избавиться. А наследником хочет сделать немца Евгения Вюртембергского!

— Возможно ли такое? — отшатнулся Субботин. — Откуда тебе это знать?

— Не беспокойся, известия надежные… Сей Евгений — племянник Марии Федоровны и стало быть, двоюродный брат детей Павла. Дабы усилить его права, царь хочет женить этого немчика на своей дочери Екатерине. Сам же он намерен жениться на Гагариной… Какое это будет поругание для всей державы!

Субботин почувствовал дрожь: неужели правда? Само ощущение прикосновения к запретному привело его в ужас — и этот неустрашимый офицер, не кланявшийся вражеским пулям и ядрам, испытал сейчас такой страх, как никогда прежде в своей недолгой ещё жизни.

— Ты пойми, — продолжал нашёптывать ему на ухо Гаврила, — тирана можно было терпеть только ради Александра Павловича. Ради надежды, что когда-нибудь он нас от себя избавит — и мы воспрянем под скипетром его величества императора Александра Первого. Но это — конец надежд. Наследника лишат законных прав, отправят в ссылку, а там где-нибудь тишком и задавят — от урода всего можно ожидать! И будет он над нами куражиться ещё долгие годы, а потом отдаст престол какому-то непотребному вюртембержцу!

У Николая появилось малодушное желание прямо сейчас встать и выбежать из трактира со всех ног.

— И что же делать? — по-детски пролепетал он.

— Ну, способ известен. Знаешь ведь, как без малого сорок лет назад избавились от папеньки этого урода? Тоже был изрядный любитель покуролесить! Ну так на него быстро окорот нашли. Жаль, этого так долго терпели…

У Субботина от ужаса ноги стали ватными.

— Как… ? Неужели вы хотите…? Его — что…?

Он так и не решился произнести страшное слово.

— Нет-нет, — заторопился Гаврила. — Об убийстве речи не идёт. Его просто заставят подписать отречение в пользу сына. А как подпишет — гуляй на все четыре стороны…

Зайцев издал неприятный дробный смешок, снова быстро обернулся — никого рядом. Немногочисленные посетители трактира не обращали никакого внимания на пару офицеров, негромко о чем-то переговаривавшихся, сидя у своего столика у окна.

Субботин наконец-то задал вопрос по существу:

— Ну а мне ты это зачем рассказываешь?

— А ты и не догадался до сих пор? Ну, брат, а я-то по боевым делам помню, что ты смышлёный. Осчастливить тебя желаю, вот что. Что, чтобы ты и отечеству вновь смог послужить, и чтобы выгоду немалую себе через то приобрёл. Ты человек верный, я же всю жизнь тебя знаю… Не выдашь… Вот и помысли: разве впервой нашему брату-офицеру царей на Руси менять? В своё время посадили на престол и Елизавету, и Екатерину — а теперь возведём и Александра! А сколь почестей в своё время выпало участникам этих дел! Просто тогда люди не побоялись рискнуть — и выиграли.

У Субботина, с детства интересовавшегося родной историей, тут же нашлось, чем парировать.

— А про Мировича ты забыл?

— Что ж, может быть и такое, — спокойно ответил Гаврила. — С этим приходится считаться. Всё-таки не на волка в лесу — на царя идём! Но в нашем случае возможность неудачи невелика. Ведь Мирович, по сути, был одиночкой, за ним никого не стояло. А в нашем случае…

Он многозначительно умолк.

— Значит, вас много? — автоматически переспросил Субботин.

«Ох, зачем я это спрашиваю?»

Гаврила хитро улыбнулся.

— Милый друг, как ты сам видишь, беседа наша достигла такого предела, что дальше её уже невозможно продолжать без известных обязательств с твоей стороны. Повторяю, в твоей верности не сомневаюсь, доноса не опасаюсь — причин любить урода у тебя не больше, чем у меня. Но если участвовать в нашем деле ты не хочешь, то и подробности тебе ни к чему. Просто сделаем вид, что разговора сего никогда не было.

Николай вздохнул с облегчением. Какое счастье, Зайцев оставляет ему возможность нестыдной ретирады! Но… как подобрать нужные слова? Удивительно, но одновременно с облегчением он ощутил укол стыда. Не подумает ли Гаврила, что он струсил? Он, Николай Субботин, герой взятия Корфу, Неаполя и Рима и ещё десятков более мелких дел?

Николай зримо представил, как Зайцев складывает губы в презрительной полуусмешке — да-а-а-а, жидковат ты, братец, оказался…

Сверкнула нечаянная мыслишка — а может и согласиться? В конце концов, Гаврила прав во многом, если не во всём. Павел крайне несимпатичен — и как монарх, и как человек. Очевидно, что большая часть того плохого, что рассказывается о нынешнем императоре — истинная правда. Наверное, правдой является и то, что Александр Павлович окажется куда лучшим царём: при нём Россия после четырёх с лишним лет угнетения вздохнёт свободно, полной грудью.

А раз так, то почему бы не присоединиться к тем, кто задумал благое, очевидно же, дело? Гаврила уверяет, что на жизнь Павла никто покушаться не собирается: достаточно отстранить его от правления. А там, возможно, новый царь Александр I вспомнит тех, кто поспособстововал его возвышению, а может даже и спасению. Если верить Зайцеву, нынешний император способен покуситься на права или даже на жизнь своего наследника. Да нет, это вряд ли — каков бы ни был Павел, он не станет убивать своего старшего сына…

Гаврила не торопил, терпеливо ждал. Николай виновато поднял глаза. И вдруг — откуда что и взялось! — полилось из него жалкое:

— Понимаю, что дело ваше правое… Понимаю, но… Не смогу я… Французов бил, а на помазанника поднять руку не смогу.

Зайцев нахмурился. Предупреждая слова, которые сейчас мог высказать приятель, Субботин заторопился — совсем уж постыдно:

— На меня, конечно, можешь рассчитывать… Ты же меня знаешь — доносчиком никогда не был. Фискалить — последнее дело!

Тут уж задумался Гаврила. По его лицу видно было, что он испытывает сожаление о затеянном разговоре. Видимо, заранее был уверен в том, что получит от родича согласие на участие в дерзновенном деле, а тут такая осечка… И уже не сделать ничего — высказанных слов не воротишь.

Зайцев, судя по всему, колебался — а не продолжить ли уговоры? И чтобы предотвратить такую попытку, Николай зашептал:

— Вам же от меня всё равно никакого толку не будет. Рука дрогнет, оступлюсь где-нибудь… Видишь — я открыто признаюсь тебе в слабости своей… Ни коем ином случае никому такого не сказал бы, а теперь говорю… Вам же нужны люди с твердокаменной душой — уж больно страшное дело затеваете!

Казалось, его язык молол сам по себе: разум за ним не поспевал. Субботин словно бы раздвоился: один Николай с лихорадочным страхом убеждал не вовлекать себя в готовящийся грех цареубийства, а второй с изумлением смотрел на это со стороны. Лишь позже Субботин осознал, что его в те минуты так и не посетила самая естественная мысль, приличествующая доброму подданному: скрутить государственного преступника, да орать во весь голос «слово и дело».

— Ладно, — процедил Гаврила. — Забудем. Разговора этого между нами не было.

Дальнейшая беседа у них не заладилась. Да и о чём говорить после такого? И вскоре они, расплатившись с половым, покинули трактир и разошлись в разные стороны.

IV

Несколько часов подряд Субботин бродил по Петербургу в величайшем смятении. Сначала он своими ногами измерил расстояние до Дворцовой площади — а оттуда двинулся на Невский проспект. Добрался по Невскому до Фонтанки: и там, словно бы на минуту опомнившись, огляделся. Над пёстрыми крышами домиков Ямской слободы парили главы Владимирского собора и его колокольня. Совсем в отдалении различались красноватые стены и башни Александро-Невской лавры. За спиной возвышалась увенчанная золотой иглой башня Адмиралтейства.

Николай перевёл взгляд на протекавшую мимо него по булыжной мостовой Невского грохочущую вереницу карет и всадников, колясок и колымаг. Потом устремился в сторону Лавры — ощутив сиюминутное желание увидеть вблизи Благовещенскую церковь, где так недавно нашёл упокоение великий Суворов. Но это побуждение вскоре исчезло: Субботин побрёл в обратную сторону. Двигался, словно заводная кукла, смотрел вперёд невидящими глазами, машинально избегая столкновений со встречными прохожими. Прошёл мимо булочной, равнодушно скользнув взглядом по гладко выбритой физиономии немца-булочника, беседовавшего через форточку с покупателем… Вспомнил о том, как Зайцев как-то рассказывал о шалости, что они учинили вместе с товарищами-сослуживцами — всю ночь занимались перевешиванием вывесок. Наутро оказалось, что над булочной красуется вывеска гробовщика, над мясной лавкой — сапожника, над аптекой — модной модистки…

Проклятый Гаврила! Он навесил на него, своего приятеля и родственника, неподъёмный камень. Субботин пытался взять себя в руки и рассуждать разумно. Строго говоря, у него сейчас было два пути. Один — самый простой: заставить себя успокоиться, вернуться к повседневной жизни. Гаврила сказал — не было этого разговора! Ну и забудь, веди себя как ни в чём ни бывало. Тут, конечно, есть известный риск. Положим, заговор проваливается, и все незадачливые заговорщики — в том числе и Гаврила — оказываются в стенах Тайной экспедиции, где подвергаются пристрастному дознанию. Зайцев — человек крепкий, да и в любом случае у него за душой сейчас накопилось много секретов куда более страшных, чем рассказ о кузене, который знал, да не донёс. Но всё-таки, всё-таки… Как бы и ему, Субботину, не оказаться в числе судимых заговорщиков — за пассивное соучастие…

Потом его мысли приняли другое направление. Удивительно, но только сейчас он вспомнил о чувстве долга. Какой бы царь ни был, плохой ли, хороший, ни ему, Николаю Субботину, офицеру императорского флота, об этом судить. Его долг прост и понятен — защитить монарха, над которым навила опасность. Память послушно воспроизвела строки утверждённого Петром Великим «Артикула воинского», которые Николай учил наизусть в Морском кадетском корпусе: «…ежели что вражеское и предосудительное против персоны его величества, или его войск, такожде его государства, людей или интересу государственного что услышу или увижу, то обещаюсь об оном по лутчей моей совести, и сколько мне известно будет, извещать и ничего не утаить…»

Волею судеб он узнал, что готовится заговор. Заговорщики злоумышляют на жизнь государя. Подробности неизвестны, но их можно вытрясти из Зайцева — уж в Тайной-то экспедиции мастера своего дела!

Но как же донести на друга и родича? На собрата по оружию, вместе с которым они плечом к плечу выдержали многотрудный средиземноморский поход?! Ему вспомнился великий и страшный день 18 февраля 1799 года, когда они оба оказались в десантной партии, брошенной на штурм острова Видо, ключа к крепости Корфу. Перед началом атаки русская эскадра засыпала укрепление на Видо пушечными ядрами: беспрерывная, страшная стрельба и гром больших орудий привели в трепет все окрестности. Видо был весь распахан железным градом. Пушки с французских батарей оказались сбиты: большинство людей при них погибли, прочие же, приведённые в животную панику, кидались из куста в куст, не зная, куда укрыться. Назначенные в десант части — всего более двух тысяч человек — поспешно бросились на приготовленные у бортов кораблей баркасы, катера, лодки и устремились к трём намеченным для высадки небольшим бухточкам.

Высадившись с невероятной скоростью, десантники принялись выбивать уцелевшего противника из складок местности. Они пробились к центральному редуту — и здесь завязался свирепый рукопашный бой с опомнившимися французами. Именно тогда Гаврила Зайцев и спас жизнь Николаю Субботину, увлёкшемуся фехтованием с французским су-лейтенантом. Пока они звенели клинками, подобравшийся к Субботину аджюдан уже готов был выстрелить ему в спину, да не успел — Гаврила вовремя продырявил супостату череп. Уже после боя, когда остатки французов капитулировали, Николай наскоро поблагодарил Гаврилу и больше они об этом случае не говорили. На первый взгляд, дело на войне обычное: сегодня ты меня спасаешь, завтра — я тебя. Но Субботин запомнил тот случай на всю жизнь.

Нет, не мог, ну никак не мог он сдать своего спасителя в Тайную экспедицию! А что же ещё остаётся делать? Может быть, найти Гаврилу и попытаться его отговорить от участия в преступном деле? А что это даст? Во-первых, Гаврила откажется покинуть заговор — Николай заранее это знал, ибо прекрасно изучил характер кузена. Во-вторых, даже если бы Зайцев и согласился отстать от злодеев, это ничего бы не дало. Из обмолвок Гаврилы со всей ясностью понятно, что заговор разветвлён, что в нём задействовано много людей. Если Гаврила выйдет из дела, это не помешает остальным заговорщикам совершить цареубийство.

А речь идёт именно об убийстве — как бы Гаврила ни внушал, что они с сообщниками собираются лишь низвергнуть Павла, передав власть Александру и оставив жизнь сверженному монарху. Субботин, невзирая на молодость, понимал, что это сладкая ложь, которой Зайцев, возможно, успокаивает и себя самого, чтобы совесть не мучила. По заведённому обычаю царская власть отнимается вместе с жизнью. Без малого сорок лет назад заговорщики, свергнувшие Петра III, отца нынешнего царя, тоже успокаивали себя, что они, мол, не собираются его убивать. И сколько, в итоге, прожил Пётр после свержения? То-то и оно…

Тут как ни думай, всё равно придётся кого-то предать: либо друга, либо государя. Субботин начал перебирать всё плохое, что ему доводилось слышать о Павле I, вспоминать обо всех жестокостях, сумасбродствах и недостойных монарха эксцентрических выходках этого странного императора. Он старался преисполниться неприязни к Павлу, внушить себе, что Гаврила с товарищами замыслили благое для России дело.

Не получалось. Конечно, Павел успел натворить огромное число разных нелепостей, но он же совершил и немало добрых дел. Воспроизведя в памяти какую-нибудь очередную совершённую царём глупость или мерзость, Субботин тут же вспоминал и какой-нибудь акт благородства — тоже авторства Павла. За примерами тут далеко ходить не надо: Николай их прекрасно знал. Своё царствование Павел Петрович начал с освобождения всех бедолаг, содержавшихся в застенках Тайной экспедиции. Он даровал всеобщую амнистию чинам, находившимся под судом и следствием. Простил всех, кто попал в опалу при Екатерине. Наложил запрет на продажу дворовых людей и крепостных без земли, запретил заставлять крестьян работать по праздникам. Даровал казённым крестьянам самоуправление, земельные участки, простил им недоимки. Из своих личных средств выделил пособие пострадавшим от пожара старообрядцам. Создал дом инвалидов для старых солдат, которые в силу увечий или болезней не могли более служить. А чего стоит одно только желание императора лично принимать жалобы от своих подданных — а ведь он искренне старался разобраться в каждом деле и навести справедливость!

И чем больше Николай об этом думал, тем отчётливее понимал — он уже не сможет жить, делая вид, что ничего не случилось. Царя нужно спасать. И если ради спасения Павла ему, Николаю Субботину, предстоит преступить свою честь, выдав на казнь близкого человека — что ж, так тому и быть. Пусть уж лучше совесть тиранит за это, чем за соучастие в убийстве монарха.

Поддавшись внезапному душевному движению, Субботин зашагал твёрже и быстрее. Теперь его движение по Невскому перестало быть бесцельным блужданием и приобрело цель: Николай вознамерился посетить место, служившее пугалом всего Петербурга. Сообщение о заговоре надлежало принести прямо в то самое учреждение, которое займётся расследованием. И это же учреждение вызывало всеобщий страх — о нём если и говорили, то шёпотом. Тайная экспедиция располагалась в Петропавловской крепости, в Алексеевском равелине. Там по слухам недавно выстроили новую каменную тюрьму под названием «Секретный дом» — предназначалась она для самых отъявленных злодеев. И там же, как шептались, находилась пытошная, где развязывали языки наиболее упрямым и несговорчивым.

Надо сказать, что нынешний начальник Тайной экспедиции Александр Семёнович Макаров не пользовался столь жуткой репутацией, как предшественник его Степан Иванович Шешковский — вот уж перед кем подлинно все дрожали, за исключением разве что матушки-государыни Екатерины Алексеевны. Рассказывали, что Александр Семёнович умел не только выбивать показания, но и обладал способностью располагать к себе преступников — и они со слезами раскаяния рассказывали ему всё добровольно.

Николай покинул Невский, миновал Дворцовую площадь, Зимний дворец, вышел на берег Невы и устремился к Исаакиевскому мосту, ещё не убранному в преддверии ледохода. Однако по мере приближения к мосту сиюминутная уверенность стала улетучиваться; вновь охватили тягостные сомнения. Ну хорошо, объявится он, сообщит, всё что знает. Ввиду важности дела рассказывать ему это придётся наверняка лично Макарову. А дальше? А потом, конечно, сразу же возьмут Зайцева. Им наверняка устроят встречу и заставят Николая повторить всё, что он знает, глядя в глаза Гаврилы. Представив эту сцену, Субботин судорожно поёжился. Господи, как тяжело! А может всё же отступиться от этого дела?

Из крепости он, Николай, так скоро уже не выйдет: его будут удерживать, пока ведётся следствие. Чем-то оно закончится? А ведь Зайцев запрётся и скажет, что всё это — бессовестная ложь. Его слово против зайцевского — кому скорее поверят? Никаких свидетелей нет. А если Гаврила сумеет отпереться — тогда он, Николай Субботин, окажется в глазах закона клеветником.

Как и любой житель России, Николай прекрасно знал, как нелегко может прийтись изветчику,

если он слышал преступные слова без свидетелей, один на один — особенно когда ответчик на следствии не винился. А наказанием за извет, признанный ложным, могут стать плети, каторга и даже смертная казнь. Ну и пусть! В любом случае, сообщение об извете доведут до государя — и он примет предосторожности на время следствия. Это затруднит задачу заговорщикам. Не исключено что они, узнав, что царь настороже, вовсе откажутся от своего замысла.

С другой стороны, если его, Николая правота подтвердится, то его ждёт награда, как спасителя государя — деньги, орден, и, наверняка, очередной чин. Да и вообще жизнь начнётся безоблачная: император Павел отнюдь не чужд такого чувства, как благодарность — это даже его недруги признают. Да, Николай, конечно, собирается действовать отнюдь не ради награды, но мысль о ней оказалась приятна.

С другой стороны, нужно осознавать — заявившись сейчас в Тайную экспедицию, выйдет он оттуда… если выйдет, конечно… нескоро. Даже если в ходе следствия его показания подтвердятся, это произойдет… когда? В лучшем случае, через неделю-две. А может и через месяц-два. Между тем, через два дня прибывают родители, которые собираются познакомиться с сыновьей избранницей. Но если по приезду они выяснят, что сын сидит в застенке, то им, понятно, станет не до Кати. Какое это будет жуткое испытание для папеньки и маменьки! Да и сама Катя изведётся этим жутким страхом, усиленным неизвестностью.

Так может отложить поход в Тайную экспедицию? Дождаться родителей, познакомить их с Катей… Да и заодно предупредить их, намекнув, что намерен дать показания по важнейшему государственному делу — и потому какое-то время проведет в отсутствии.

Вот и Исаакиевский мост. Субботин шагал, глядя себе под ноги, меряя свои шаги напряжённым взором — и чуть не сшиб бабу с коромыслом, пришедшую к Неве по воду. Игнорируя её возмущённый визг, двинулся дальше и оказался на Васильевском острове. Затем предстояло пройти мимо Кунсткамеры, мимо складов и амбаров торгового порта на Стрелке, добраться до Никольского моста и пересечь Малую Неву. Петропавловка с её одетыми камнем стенами и золочёным шпилем соборной колокольни стояла, величавая, на фоне расстилавшегося за нею полусельского пейзажа, казалось, совсем рядом.

Однако Субботин неожиданно для себя самого двинулся в сторону своей квартиры на Ваське. Мозг напряжённо работал, прикидывая все возможные варианты… Возможно ли, что заговорщики попытаются осуществить свой план в ближайшие дни? Это маловероятно. Судя по всему, они пока ещё на этапе планирования — присматриваются, подыскивают надежных людей. Вряд ли в течение этой и следующей недели что-то случится. Ведь подготовка заговора — то дело тончайшее, требующее особого тщания и мастерства….

С другой стороны… Вдруг Субботина прошибла новая мысль, доселе его не посещавшая. А может теперь уже это в его собственных интересах — побыстрее оказаться в Тайной экспедиции? А что, если заговорщики, пытавшиеся заполучить его в свои ряды, теперь, когда он узнал достаточно много, попытаются заткнуть ему рот? Как заткнуть? Скажем, подстеречь как-нибудь ночью, ножом по шее, да мёртвое тело — в Неву?

Когда перед его глазами мелькнула сия жуткая картинка, Николай попытался взять себя в руки — в конце концов, боевому офицеру стыдно так дрожать! Давай-ка прикинем, братец ты мой… Тут весь вопрос: пытался ли Гаврила вовлечь его в замысел только по собственному почину, не ставя в известность сообщников? Это вполне могло быть. С точки зрения Зайцева, он таким образом заботился о сородиче, пытаясь вовлечь его в дело, в перспективе сулящее карьеру и почести. В этом случае он мог известить товарищей о появлении в их рядах нового сообщника только после успешного исхода дела. Предприятие не увенчалось успехом — и Гаврила промолчал. Теперь же Зайцев, возможно, надеется на то, что и он, Николай, приятель и родственник, смолчит — и таким образом всё останется под спудом.

А если нет? А если Зайцев предварительно спросил позволения прочих заговорщиков? Так и так, есть у меня на примете человек верный, надёжный, для нашего дела пригодный… А сейчас сии злодеи спросят у Гаврилы: ну и как прошёл разговор с твоим человеком? Что? Отказывается? Ну что ж, придётся от него отделаться. Дело наше и так слишком опасное, чтоб допустить лишнюю угрозу.

Прикинув всё это, Субботин вдруг снова успокоился. А как они до него доберутся? Ведь он не успел сообщить Гавриле о своём нынешнем петербургском адресе. Недаром Зайцев так обрадовался, увидев его на улице! Это потому, что Гаврила не знал, где искать его, Николая! Размотав эту мысль, Субботин почувствовал огромное облегчение. Судя по всему, Гаврила случайно встретил кузена и у него родилась мгновенная мысль: осчастливить его! Если бы Зайцев заранее договорился о приглашении Николая в заговор, то он искал бы его в Кронштадте. Но в разговоре Гаврила ни словом не дал знать, что ездил или собирался съездить в Кронштадт для встречи с ним.

Однако, какой же этот Зайцев легкомысленный! Опытные заговорщики так себя не ведут. Если ты будешь делать такие предложения направо и налево, то быстро окажешься в каземате, а потом и на плахе. Впрочем, это вполне в духе Гаврилы с его бесшабашным характером. И как такого вовлекли в столь опасное дело?!

Вывод прост: Гаврила не скажет сообщникам о своей неудаче. Промолчит, чтобы не подвергнуться жестоким упрекам с их стороны — о нарушении секретности. А это значит, что он, Николай, может чувствовать себя в безопасности.

Теперь Николаю стал понятен план дальнейших действий. Дождаться родителей. Познакомить их с Катей. Постараться всех их успокоить, убедить, что на некоторое время исчезнет из вида, поскольку будет занят важными государственными делами. И сразу же идти в Тайную экспедицию, рассказывать всё, что знает.

И тут он снова споткнулся. Александр Семёнович Макаров обязательно уточнит: а когда упомянутый вами Гаврила Зайцев посвятил вас в свои злодейские планы? Ах, ещё четыре дня назад? А почему же ты, мил-человек, не побежал доносить в сей же час? Чего ждал? Может быть, сомневался, чья жизнь важнее — монарха, помазанника Божьего, или твоего приятеля-преступника? Так ты у нас получаешься отчасти сообщником!

…раздался оглушительный треск погремушек. Мимо Николая пронёсся пожарный поезд: впереди верхом брандмейстер, следом — помпа с флагом, телеги с людьми и инструментом, бочки… Буквально из-под лошадиных копыт вывернулся зазевавшийся человечек в старой шинели и измятой шляпе, рассыпавший по мостовой ворох бумаг. Поезд скрылся за поворотом — так же молниеносно, как и появился. Воистину, пожары — бич Санкт-Петербурга…

Субботин, невзирая на промозглый холод, вспотел. Простое соображение разом ниспровергло построенный только что план. Нет, всё-таки надо идти сейчас. Но… Хотя бы одну вещь ему сделать стоит. Прийти сейчас домой и наскоро составить два письмеца: одно родителям, второе — Кате. Никаких подробностей, упаси Боже, просто предупредить, что дела службы вынуждают срочно отлучиться. А затем можно будет и собираться в Тайную экспедицию — не тратя времени ни на что прочее. И совесть окажется вполне спокойна: не стал откладывать спасение императора в долгий ящик, безукоризненно исполнил долг подданного.

V

Воцарившаяся ясность приободрила Николая. То, что ему предстояло совершить, было трудно, ужасно трудно — но у Субботина появилась надежда, что он выдержит выпавшую ему дорогу. Медлить не имело никакого смысла. Нужно было успеть с поездкой домой и написанием письма до наступления комендантского часа — в противном случае, он рискует быть остановлен первым же патрулём, когда отправится в Петропавловскую крепость.

Молодой офицер изловил извозчика и назвал адрес своего жилища на 8-й линии — куда без приключений и добрался. Встретивший его Анисим, огорошил хозяина словами:

— Тут вас девка дожидается…. Барышня изволили прислать-с…

— Какая девка? — опешил Субботин. — Что ты болтаешь?

Навстречу ему выбежала взволнованная Палашка.

— Барин, вы! Едемте скорее! Барышня просили вас поспешить! Только вы помочь сумеете!

— Да что случилось-то? — возопил Субботин.

Он не на шутку обеспокоился — до такой степени, что мигом забыл и про заговор, и про выпавшую ему миссию. Живая, любимая Катя была ему во сто крат важнее, чем далёкая и во многом абстрактная фигура самодержца.

— Поедем, барин, — твердила Палашка, размазывая слёзы по конопатому, широкому как блин лицу. — Кто ж, окромя вас, сударь, сего злодея усмирить может? Шкурин, лиходей, в полное помрачение впал… Боюсь, дабы над барышней чего непотребного не учинил…

Шкурин!

Николай побагровел от гнева. Никаких иных объяснений ему больше не требовалось. Не слушая Анисима, пытавшегося что-то сказать, лейтенант велел Палашке поспешить вслед за ним и вылетел на улицу — снова искать ваньку.

— Куда вы, барин? — орал вслед Анисим. — Я только голландку растопил!

Спустя десять минут, трясясь в дрожках, Субботин принялся расспрашивать девку: так что же именно стряслось? Неграмотная Палашка оказалась не Бог весть какой рассказчицей — она была взволнована до глубины души, путалась в словах и частила. Николаю пришлось несколько раз переспросить, повышая голос, пока перед ним не развернулась более-менее связная картина.

Катина мамаша, Ольга Сергеевна отбыла на не несколько дней — навестить захудалую дачу на Петергофской дороге, оставшуюся ей от покойного мужа. Катю же она весьма неосмотрительно оставила вместе с Палашкой в Петербурге, присмотреть за коломенским домиком. За самой же Катей должна была присмотреть соседка Авдотья Семёновна, к которой Ольга Сергеевна обратилась с соответствующей просьбой. Однако человек предполагает, а Бог располагает: у Авдотьи Семёновны открылась жестокая подагрическая боль. Вызванный медик велел ей соблюдать строжайшую тишину и не выходить из покоев.

Каким-то образом обо всех этих событиях прослышал негодяй Шкурин, который стал отираться у домика Кати, фланируя прямо у забора и под окнами. Попытки уговорить его образумиться результата не возымели. Злодей был вдрызг пьян — и слышать увещеваний не хотел.

Катюша в сопровождении Палашки пыталась было выйти из дома по делам, чтобы навестить Гостиный двор на Невском проспекте. Она намеревалась присмотреть там товары для рукоделия и галантерею, а также навестить книжную лавку. Однако поход пришлось отменить — Шкурин самым беззастенчивым образом подступил к Кате и, извергая ей в лицо перегар, попытался облапить девушку, бормоча о «пламенной любви».

— Повелевай мною, прекрасная наяда! — взывал он. — Раб твой у ног твоих! Ради того, чтобы добиться руки твоей, я способен на всё…

Перепуганные Катя и Палашка ретировались в дом. Катя, пребывавшая в сильнейшем испуге, велела служанке бежать за Субботиным, благо адрес его был ей известен.

— Барышня просит у вас защиты от изверга, — с плачем закончила свой рассказ Палашка. — Это что ж получается-то — злотворец честной девушке прохода не даёт!

Узнав о проделках Шкурина, Николай чувствовал прямо-таки зуд в руках. Бешенство он испытывал такое, что готов был наброситься на оскорбителя с кулаками — хоть такое было совершенно не по-дворянски. В то же время ощущал Субботин и злую радость: он уже давно подумывал о том, как оградить Катю от этого пьяницы, а тут подворачивается столь прекрасный случай! И он подгонял ваньку, стремясь скорее добраться до места. Его томило беспокойство — а вдруг Шкурин обезумел до такой степени, что попытается пробраться в дом к Кате!

Когда они прибыли в Коломну, уже начало темнеть. Домик, где обитали Небольсины, находился на берегу Пряжки. Субботин уже успел в мелочах запомнить облик этого простого одноэтажного здания с мезонином, выкрашенного в бледно-жёлтый цвет, с темно-зелёной крышей и облупившимися ставенками. Дом стоял в глубине участка, отгороженный от улицы деревянным забором с калиткой. Во дворе был небольшой садик с парой яблонь, кустами сирени и жасмина, колодец. В дальнем углу возвышались деревянный нужник, крошечный флигелёк и помещение для дров.

Спрыгнув из повозки на деревянную мостовую, Николай метнул взгляд в сторону ворот, но никого не увидел.

— Не ушёл ли, однако, злодей? — вопросила Параша.

Николай расстроился — в своих мечтах он уже сводил счеты с негодяем, раз и навсегда уничтожая в нём охоту подступаться к Кате. Субботин сгорал от нетерпения сравнять Шкурина с землёй.

От голого куста сирени, разросшегося у забора, отделилась человеческая тень. Её обладатель был облачён в добротный, но помятый тёмно-зелёный редингот, из-под которого виднелся выцветший бархатный камзол. Кюлоты были заправлены в грязные сапоги. Надвинутая на затылок двууголка открывала влажный лоб. В одной руке он сжимал трость, другой поправлял криво повязанный галстук. Облик довершало обильно напудренное лицо, с буклями и косой по артикулу.

Мутный взгляд, упав на Субботина, загорелся яростью.

Николай отнюдь не собирался соблюдать политес и сразу перешёл к делу:

— Что вы здесь изволите делать, сударь? Может, кого-либо ожидаете?

— А тебе-то что за нужда, щенок? — рыкнул Шкурин. — Катись, прошу не мешать!

Субботину только того было и надо:

— Особа вам известная, в сём доме обитающая, воззвала ко мне о защите и покровительстве от ваших притязаний. Довольно вы испытывали её терпение… Избавьте её от ваших преследований. Покиньте сию минуту место сие, либо будете к тому принуждены силою!

Шкурин осклабился:

— Легко сказать! Сейчас я протолкаю эти слова в глотку твою, сударик!

Он сделал шаг вперёд на подгибающихся ногах, извлёк из кармана и отбросил в сторону пустую бутыль.

Николай испытал острейшее желание выхватить клинок и вогнать его наглецу в горло. Но он обуздал себя.

— Подобные споры решаются поединком. Вы — человек благородного звания, хоть и себя унизивший. Требую от вас удовлетворения за нанесённую мне обиду

— Куда тебе, молокососу, до поединка! Я тебя сейчас дубиной отделаю!

Шкурин был по своему обыкновению пьян — чем и объяснялось его поведение. Схватив трость, как дубину, он ринулся на молодого лейтенанта, стремясь размозжить ему голову. Николай, невзирая на бешенство, своевременно сообразил всё-таки, что применять саблю против пьянчуги нельзя: ушёл в сторону от удара, перехватил левой рукой руку Шкурина с тростью, а правой — нанёс негодяю мощный удар кулаком в челюсть. А потом, не давая ему вырваться, ударил снова и снова. Ну а поскольку Господь силушкой Николая не обидел, злодею пришлось солоно — тот взвыл во всю глотку.

Затем Субботин отпустил Шкурина и отпрыгнул назад — не из трусости, а чтобы сподручнее его было бить, когда тот вновь бросится в атаку. Однако добавки не потребовалось: Шкурин с воем пробежал мимо, и затерялся в ночи. На месте битвы осталась трость, оборонённая лиходеем.

Палашка захлопала в ладоши:

— Лихо вы его, барин, отделали! Жаль, мало…

Николай отдышался, постепенно успокаиваясь. Дверь за его спиной скрипнула, растворяясь. Выбежала статная рыжеволосая девушка с чистым правильным лицом, облачённая в простое палевое платье с высокой талией и длинными рукавами. На плечи наскоро наброшена большая серая шаль, один кончик которой перекинут через голову. В руке она сжимала зажжённый фонарь.

Субботин бросился к ней и склонился низко, как перед божеством.

— Катенька! — вскричал он. — Ангел мой! Какое счастье! Не слишком ли вы испугались этого безумца?

— Он не причинил вам вреда? — осведомилась Катя.

— Нет-нет, со мною всё в порядке… А вот ему довелось выдержать небольшое внушение. Получил должную острастку сей нахал…

Катюша просияла и предложила войти.

В жилище Небольсиных Субботин уже бывал прежде — но никогда в отсутствие почтеннейшей Ольги Сергеевны. Переступив порог, он оказался в холодных, темноватых сенях с грубыми, некрашеными половицами, протёртыми до сероватого оттенка. В помещении царил лёгкий запах воска, дёгтя и сушеных трав от веника у порога. Николай повесил свой плащ на медный крюк и прошел вслед за молодой хозяйкой в гостиную. Мазнул взглядом по обоям из дешёвой бумаги с блёклым мелким узором и фамильным портретам в скромных рамах, по иконе в красном углу с теплящейся лампадкой, по почтенного вида шкапу. Помещение озарялось светом небольшой хрустальной люстры с подвесками, но в ней горели самые простые сальные свечи. На столе возвышался медный шандал с такой же свечой.

Катя попросила его занять место в несколько потёртом, но добротном кресле, стоявшем рядом с дубовым столиком с неоконченным рукоделием. Сама — заняла место на самом уголке дивана красного дерева, накрытого домотканым покрывалом от моли. Однако тут же вскочила в нервическом припадке и встала у большой печи-голландки, облицованной расписными изразцами с цветочным узором. Лежащий на печи кот Зефир встал, выгнул спину и снова улёгся, свысока поглядывая на людей.

— Как вы полагаете, может ли он вернуться? — спросила девушка.

Субботин замялся с ответом. Вообще-то, от Шкурина можно было ожидать всякого. Конечно, даже если и вернётся, то вряд ли полезет через ограду — но и в этом полной уверенности не было.

— Сдать бы этого Шкурина в бедлам, — проворчал офицер. — Там ему самое место быть подобает…

Катя решительно потребовала:

— Вы должны остаться здесь на эту ночь и следующую! Без того не усну от страха!

Сердце Николая затрепетало от радости, но, проформы ради, он попытался возразить:

— Помилуйте, прилично ли будет…?

Однако Катя уже всё продумала:

— Поспите на кухне. А Палаша переночует со мной в комнате! А сейчас будьте добры, разделите со мной ужин…

Через некоторое время Субботин в обнимку с выданным ему тюфяком, набитым соломой, оказался в помещении, ещё недавно служившем Палашке её безраздельным владением. Огляделся, выбирая себе место для ночлега. В центре возвышалась массивная русская печь с лежанкой. Рядом стоял деревянный стол, заскобленный до белизны. Другой деталью обстановки были полки с фарфоровой, медной и глиняной посудой, начищенной до блеска. В углу — ларь с мукой и крупами, связки лука и трав. Табурет.

Николая охватило лирическое настроение. Дом дышал тихой, немного грустной жизнью. Это был мирок, где память о прошлом благополучии соседствовала с духом бережливой повседневности. Запах вощёного дерева смешался с ароматом супа и лёгким благоуханием ладана. Чувствовалось, что почти каждая вещь здесь имеет свою историю и служит десятилетиями.

Субботин вздохнул и бросил тюфяк на пол. Устроился на нём сам. Было не очень удобно, но его грела мысль, что он охраняет спокойный сон возлюбленной. Думая о Кате, лейтенант блаженно улыбался от умиления. Но потом вспомнил о Шкурине — и на скулах его заиграли желваки ярости. Мало, ох мало он ему всыпал! И как смела эта скотина докучать Кате! Как дерзнула даже взор свой поганый на неё поднять!

Предаваясь каскаду этих мыслей, Субботин вдруг подумал об императоре Павле. Вскочил с пола и врезался головой в батарею висевших на печи ухватов, чугунков, сковородников.

Как он мог забыть! Даже из-за Кати!

Николай, тщетно приказав себе успокоиться, взгромоздился на табурет. Он просидел перед окном довольно долго, глядя на тусклый свет уличного фонаря. Разумеется, бросить невесту он не мог — от Шкурина действительно можно ожидать всякого. Что ж, поход в Тайную экспедицию придётся отложить до завтра. Шанс на то, что императора убьют именно этой ночью, ничтожен. Наверное, это дело недель, а то и месяцев. У него ещё будет время на то, чтобы постараться спасти Павла.

Спал Субботин плохо. Он, как опытный воин, умел мириться с самым неподходящим ложем, но томили дурные сны: часто просыпался и таращился в чёрный потолок. А чуть свет был уже на ногах и с нетерпением ждал появления молодой хозяйки, чтобы как можно скорее отпроситься.

Катя с Палашкой тоже проснулись рано — и, одевшись, приступили к приготовлению скромного завтрака: гречневая каша на разбавленном молоке, ржаной хлеб с домашним вареньем, яйца всмятку и чай из самовара.

Покончив с завтраком, Николай вышел на улицу. Проверил: за забором кипела утренняя повседневная жизнь, но никаких признаков Шкурина не наблюдалось. Видимо, полученной им трёпки оказалось достаточно: убрался в своё логово, где бы оно ни находилось — и сейчас отлёживается, залечивая синяки. А может и не только синяки там, но и нечто более существенное… Не исключено, что он и вовсе вчера до дома не добрался — задержан ночным патрулём, принялся спьяну дерзить и препровождён куда надо… Наверняка в ближайшие дни он к жилищу Кати сунуться больше не дерзнёт.

Субботин вернулся в домик. Вид Кати Небольсиной сейчас не доставлял ему привычной радости: он сидел как на иголках и размышлял о том, как бы отпроситься от доверенного ему дежурства. Однако сделать это надлежит тонко — а то как бы Катя не подумала, что он переменился к ней и разлюбил.

Что же делать? Может, рассказать всё, как есть? Нет, поступать так нельзя — дело это секретное, жизни государевой касающееся: знать о нём должны только лишь те, кому по должности положено.

Так Николай ничего и не придумал. Когда же он, набравшись духу, неловко заикнулся было о том, что должен отлучиться по делам, Катя, поддерживаемая Палашкой, стала горячо уговаривать его остаться.

— Я думала, — сказала девушка, — что вы в отпуску и в ближайшие дни вам возвращаться на корабль не надо.

— Так и есть, — промямлил Субботин, не в силах врать возлюбленной. — В ближайшие дни на корабле меня не ждут. Но…

И он замолчал, не в силах ничего к этому «но» добавить.

— Маменька воротится самое позднее завтра утром, — сказала Катя. — Истинно сказать, я очень опасаюсь этого Шкурина. Да, правда, вы его прогнали — а что, если он вернётся в ещё большей злобе? И выяснит, что вы ушли…. Упаси Боже, ведь он тогда может и через ограду перелезть!

Это предположение показалось Субботину маловероятным, но всё-таки не сказать, чтобы совсем невозможным. Да, Шкурин может вернуться, хоть шанс на это небольшой. Но каким бы небольшим он ни казался, его, Николая долг, как жениха и влюбленного — стоять на страже. Как он может отказать Катюше? Да никак — язык не повернётся.

Что ж, остаётся дожидаться маменьки. Дожидаться — и придумывать достойное оправдание, которое ему потребуется, когда в Тайной экспедиции потребуют ответа: что ж ты, подлец, не заявился сразу, как только узнал о грозящей государю опасности? Ах, охранял невесту от пьяницы-дебошира? А неужели ты не знаешь, что по сравнению со священной жизнью государя всё остальное не имеет никакого значения?

Катя не понимала, что творится с женихом: он весь побледнел, молчал, выглядел больным и подавленным. Девушка хотела бы приписать это воздействию своих чар, но они с Николаем были хорошо знакомы — Субботин уже давно миновал период первоначальной робости, держался с Катей хоть и почтительно, но уверенно, обычно с удовольствием поддерживал разговор.

— Уж не заболели ли вы? — спросила она с искренней заботой.

Субботин уверил её, что нет, он абсолютно здоров. Понимая, что выглядит сейчас по меньшей мере странно, Николай попытался встряхнуться, напустить на себя обычный свой вид. Но получалось это у него не очень хорошо. Катя с тревогой на него взирала, сообразив, что у молодого офицера что-то стряслось. Но что именно? Почему он не хочет поделиться? Наверное, что-то связанное со служебными делами, оглашать которые рядом с ушами штатских лиц строго запрещено…

Катя по просьбе Субботина отправила Палашку на квартиру Николая, чтобы объяснить причину отсутствия хозяина Анисиму, который, верно, уже извёлся от беспокойства. У девушки оттого что суженый неспокоен самой заскребло на душе. Мысли о возможном повторном визите Шкурина на время её оставили. Она больше не пыталась расспрашивать Николая, но задумалась о том, как как его приободрить. И придумала: устроить сеанс чтения вслух. Книг в доме Небольсиных имелось немного — и все любознательная Катя успела перечитать неоднократно. Самой любимой у неё была «Бедная Лиза» Карамзина — и она решила, что чувствительное это произведение как нельзя лучше сгодится для того, чтобы отвлечь Субботина от его тяжёлых дум, чем бы они ни вызваны.

Николай не стал возражать — послушно открыл книжку и начал с самых первых строк: «Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я, потому что никто чаще моего не бывает в поле, никто более моего не бродит пешком, без плана, без цели — куда глаза глядят — по лугам и рощам, по холмам и равнинам. Всякое лето нахожу новые приятные места или в старых новые красоты. Но всего приятнее для меня то место, на котором возвышаются мрачные, готические башни Си…нова монастыря…»

Субботин с повестью этой знаком не был — и сюжет его действительно увлёк, помог ненадолго уйти мыслями от одолевавших его дум. История юной поселянки Лизы, на беду свою позволившей увлечь себя молодому повесе Эрасту, взволновала Николая. В какой-то момент Катя прервала чтение и предложила обсудить прочитанное.

— Не правда ли, у господина Карамзина великолепный слог? — спросила она. — «Бедная Лиза» неизменно трогает мне сердце. Она заставляет проливать слезы нежной скорби — поэтому я так люблю её перечитывать. Раньше мне очень нравилась «Непостоянная фортуна, или Похождения Мирамонда» господина Эмина — но я нахожу, что Карамзин его намного опередил по части слога.

Николай выразил своё согласие и добавил, что хотел бы и сам обладать даром подобного слога, чтобы писать столь чудесные и возвышенные вещи.

— Правда? — вскричала Катя. — Так почему бы не попробовать?

Потом они возобновили чтение, а когда повесть закончилась — битый час ещё обсуждали несчастную судьбу Лизы и подлость Эраста. Затем Субботин начал — в который раз! — повествовать о приключениях, испытанных им во время достопамятного средиземноморского похода. И хотя он рассказывал им об этом походе уже неоднократно, всякий раз в его памяти отыскивались всё новые приключения, до которых черёд не доходил раньше. Девушки слушали и поминутно ахали, всплёскивая руками.

— Как вы занимательно говорите, Николай Алексеевич! — не выдержала Катюша. — Вам бы самому книжку написать!

Польщённый Субботин сообщил, что во время похода составлял дневниковые заметки, чтобы сохранить самое главное в памяти.

— Как знать, может когда-нибудь и напишу такую книгу, — скромно прибавил он.

Затем беседа перешла на ожидаемый вскорости приезд родителей Николая. Конечно же, нет никаких сомнений в том, что они одобрят выбор своего сына и благословят брак. А потом… потом годы ничем не омрачённого счастья! Убеждая в этом девушку, Субботин невольно ёрзал по дивану. Эх, знала бы Катя, какое жуткое дело предстоит ему свершить до свадьбы!

Так за разговорами и прошёл день — их никто не потревожил.

— Маменька должна приехать завтра, — напомнила Катя. — А пока, будьте добры, проведите, пожалуйста, у нас ещё одну ночь.

— А прилично ли будет, если Ольга Сергеевна застанет меня здесь? — снова забеспокоился Николай.

— Ну, вы же ночуете в отдельном помещении, — весело молвила Катя, — никак на мою честь не покушаясь, охраняете меня от злодея. Да и мы же ведь…

Она не закончила — по-простонародному прыснула в ладошку.

Пришлось Николаю снова заночевать у Небольсиных — чему он был бы только рад, кабы не висевший над ним долг. «Завтра с утра, не заходя даже на квартиру, сразу поеду в Петропавловскую крепость», — порешил Субботин. И приняв такое решение, ощутил жуткое волнение: как-то его встретят орлы Тайной экспедиции? Ох, как же солоно придётся… А когда Субботин вспомнил, что придётся выдать на расправу Гаврилу Зайцева, приятеля и родича, что придётся стоять с ним на очной ставке, стало ещё тошнее…

Его вновь посетило искушение, почти неодолимое — забыть, забыть обо всём, с головой уйти в устройство личных дел, в подготовку к свадьбе. Николай лежал на кухонном полу, ощущая, как в нём происходит это жуткое борение… Он сделал над собой сверхусилие — нет, нельзя дезертировать, долг подданного будет выполнен! Субботин принялся молиться — жарко и истово. Прежде он частенько пренебрегал религиозными обязанностями и сейчас сильно об этом сожалел. Воистину, только Вседержитель способен извлечь его из того гибельного лабиринта, в котором он, Николай, оказался волею злой судьбы…

VI

Мать Кати действительно явилась утром — как раз к кофею. И на присутствие в доме Субботина она сначала обратила внимание куда меньшее, чем ожидали её дочь и сам Николай.

— Вы слышали, что говорят в городе? — вскричала Ольга Сергеевна буквально с порога. — Государь император скончался!

Николай почувствовал, будто его контузило — как тогда на Корфу, когда рядом разорвалась брошенная турком граната. Он побелел, опёрся спиной на стену, ноги подогнулись. Катя забросала мать вопросами, но та твердила лишь одно:

— Все говорят… умер… ночью… во дворце.

Николай не мог больше оставаться в этом доме, ему нужно было немедленно выбраться на улицу. Только тут Ольга Сергеевна по-настоящему заметила присутствие жениха дочери. Катя поспешила объяснить этот факт матери — она в самых восторженных выражениях расписала героизм Субботина, избавившего её от назойливых домогательств пьяного изверга.

Пока она рассказывала, Николай сумел немного овладеть собой.

— Вы меня простите, Ольга Сергеевна и ты… Катя, — сказал он, слегка запинаясь. — В свете открывшихся обстоятельств мне нужно срочно ехать в Кронштадт. Если государь император скончался, то в такое время я должен быть на корабле. Могут последовать важные распоряжения…

Распрощавшись с матерью и дочерью — и та, и другая не преминули отметить, что прощался Субботин без всякой сердечности, но приписали это огорчению от смерти дражайшего монарха — Николай побежал в сторону Дворцовой площади. Он так разволновался, что, не обратив внимания на шум колёс, чуть не угодил под огромную ломовую лошадь, тащившую роспуск, тяжело нагруженный дровами. Отскочил в последний миг — тяжело отдуваясь, таращась выпученными обессмыслившимися глазами…

Улицы были наполнены народом, причём многие изъявляли признаки радости: обнимались, поздравляли друг друга.

— Какое счастье! — неслись крики. — Пришёл наконец-то сей день!

Субботин бросился к какому-то хорошо одетому господину:

— Прошу прощения! Будьте добры, объясните, что происходит?

— Как, разве вы не слышали? — отозвался тот, блестя глазами. — Умер тиран! Не далее, как сегодня ночью! Говорят, что апоплексический удар…

— Откуда известие? — осведомился Субботин.

— Передали из Михайловского дворца… Ну а дальше, как видите, моментально разлетелось. Как пожар в лесу…

Николай побежал дальше. В голове творился сумбур, постепенно выкристаллизовывающийся в одно-единственное слово — опоздал, опоздал, опоздал… Господи! Да если бы он сразу прибыл в Тайную экспедицию, то сейчас император был бы жив! Да ещё даже вчера было ещё не поздно! Зайцева бы задержали: заговорщики узнав об этом, подняли бы тревогу и залегли на дно… А может быть и нет? Может, узнав об аресте сообщника, они только постарались бы ускорить своё чёрное дело? Да, но Павел был бы уже предупреждён и принял бы меры безопасности: велел бы усилить охрану, призвал бы вернейших людей… Может вовсе уехал бы из Петербурга в свою любимую Гатчину, смешав злодеям все карты…

Из разговоров на улицах — а люди вдруг заговорили громко, расправив плечи после страхов павловского правления — Субботин узнал, что рано утром сегодняшнего дня гвардейские полки, находившиеся в Михайловском замке, были построены для принесения присяги новому государю Александру I. Офицеры и солдаты, расходясь после церемонии, разнесли новость о смерти Павла по всему городу. Моментально раcпространилось и известие о манифесте, разосланном по органам власти. В этом документе, подписанном, как уверяли, самолично императором Александром Павловичем, сообщалось, что предыдущий самодержец скончался скоропостижно апоплексическим ударом в ночь с 11-го на 12-е число сего месяца. Услышав об этом, Николай злобно усмехнулся.

Так в состоянии умственной горячки Субботин пробегал по городу весь день. Его трясло чувство вины, он ощущал, что сходит с ума от отчаяния. К счастью, его вид на фоне толпы возбуждённого народа не привлекал никакого внимания. Очень скоро Николай заметил, что ликуют далеко не все: чем беднее был человек, тем меньше радости выражало его лицо. Некоторые бедняки открыто высказывали сожаление по «батюшке Павлу Петровичу», который был «строг да справедлив».

— Сгубили баре государя, — сказал какой-то крестьянин, опасливо оглядываясь.

Субботин с душевной болью вспомнил, что нижние чины и беднота Павла Петровича любили, видели в нём своего заступника перед господами. Но может новый император тоже станет заботиться о простом народе? Недаром шептались о либерализме Александра Павловича, о том, что он намерен завести в России чуть ли не конституцию…

Субботин явился к себе на квартиру вечером. Его трясло. Ему почему-то показалось очень обидным, что вечером город был обильно иллюминован, хотя никаких приказаний на этот счёт не последовало. Тем не менее, иллюминация оказалась блистательнее, чем обыкновенно в большие праздники. Николаю подумалось, что, если б не узнал заранее о заговоре, что поставило его перед необходимостью сделать выбор, сейчас он мог бы радоваться наравне с другими. Ведь особых причин любить Павла, если вдуматься, у него не было…

Увидев своего господина, изведшийся беспокойством Анисим отнюдь не просиял от радости, а перепугался ещё больше: Николай выглядел больным. Денщик потребовал, чтобы барин поскорее улёгся в постель. В этот момент с улицы донёсся шум и треск. Одуревшему от событий последних дней Субботину показалось было, что на Петербург напали враги, открывшие огонь из пушек. Оказалось — фейерверк!

Анисим очень боялся, что Николай сляжет с горячкой. Но на следующее утро тот встал, как ни в чём не бывало, хотя и очень поздно: часы приближались к двенадцати. Большую часть ночи он ворочался на ложе, пытаясь успокоить мятущиеся мысли. Лишь под утро молодой офицер сумел себя уговорить, что, в сущности, корить ему себя не за что. Отказался участвовать в заговоре? Отказался. Собирался поставить в известность Тайную экспедицию? Собирался. Намеревался во имя спасения императора принести в жертву Гаврилу Зайцева? Намеревался.

Получается, что ему помешала сама Судьба, Его Величество Случай. Это она, Судьба, направила Ольгу Сергеевну на инспекцию загородного владения, и она же привела Шкурина под забор к Кате Небольсиной. Катя, естественно, воззвала за помощью к суженому, ну а он? Ужели мог не повиноваться этому отчаянному зову? Оставить свою невесту во власти безумца? Нет, конечно же, не мог. И потом, он же совершенно искренне был уверен, что у него есть время, что заговорщики не нанесут удар так скоро! Кто же мог знать…

Как правило, человек всегда может найти убедительные доводы для того, чтобы убедить себя, что он ни в чём не виноват. Отыскал их для себя и Субботин. А найдя, погрузился, наконец, в сон — и проспал несколько следующих часов. Анисим, напряжённо прислушивавшийся к метаниям барина за стенкой, приоткрыл дверь. Услышав по спокойному дыханию Николая, что тот пребывает в объятиях Морфея, верный слуга и себе позволил отойти ко сну. Пробудился же он раньше своего господина и быстро приготовил ему завтрак: яичницу с ветчиной и гречневую кашу.

Поглощая нехитрые яства, Николай, естественно, вернулся к мыслям, обуревавшим его ночью. Теперь ситуация не показалась ему столь выгодной для его совести, как непосредственно перед сном. Субботин нащупал узловую точку, обрушившую всю ту оправдательную конструкцию, что он наспех соорудил в уме накануне. Николай живо вспомнил, как двинулся было в Петропавловку, как уже находился неподалёку, но…

Он не решился в тот момент сразу же пойти до конца. Стал изобретать себе разные поводы для отсрочки: уж очень страшно было оказаться в наводящем на всех ужас следственном учреждении. И тогда Субботин порешил отложить дело на несколько дней: сначала дождаться родителей, познакомить их с Катей, а уж потом идти подавать свой донос. Правда, он тогда практически сразу же спохватился, но одну уступочку сам у себя выторговал: мол, сначала всё-таки сбегает к себе на квартиру, напишет письма родителям и Кате — и лишь потом отправится исполнять долг. А если бы он, Николай Субботин, не дрогнул, если б сразу твёрдым шагом добрался до Петропавловки, то царь Павел I возможно был бы жив!

А окажись император жив, то что случилось бы с Катей? Полноте, какой бы ни был Шкурин пьяной скотиной, вряд ли бы его дерзости хватило бы на большее, чем держать Катю в осаде, отираясь у неё под забором. А если бы хватило? Если бы он в конце концов распалил бы себя выпивкой до такого состояния, что попытался б проникнуть в дом? Вопросы и сомнения, которые, как ясно ощутил Николай, будут мучить его до конца жизни, сколько бы она ни продлилась…

…Анисим вскользь упомянул, что услышал в лавке, куда только что бегал за ветчиной, что тело усопшего государя выставили на всеобщее обозрение в его бывшей резиденции — в Михайловском замке. Это известие почему-то очень возбудило Субботина, и он засобирался из квартиры. Анисим переполошился.

— Куда это вы собрались, барин-с? Вам бы в покое остаться, опамятоваться… Вчера пожаловали — насилу ноги волочили!

Не слушая его клекотанья, Субботин наскоро оделся и вызвал ваньку. Велел везти себя до пересечения Невского с Караванной — оттуда он намеревался добраться до Михайловского пешком, понимая, что на подступах к замку творится столпотворение. Но уже и Караванной доехать оказалось сложно: Невский оказался забит транспортом, двигавшимся и центру города. Такое впечатление, будто всё петербургское население, составлявшее свыше двухсот двадцати тысяч человек, возбуждённое новостями, устремилось на Дворцовую площадь. Устав томиться в заторах, Николай отпустил ваньку, не доехав до Фонтанки — и дальше стал пробираться к Михайловскому самостоятельно.

На подходе к Воскресенскому каналу Субботин ввинтился в толпу, окружившую резиденцию погибшего императора. Все эти люди стремились туда же, куда и он — отдать последний долг падшему величию. Николай сообразил, что, очевидно, представителей знати запускают отдельно, что где-то неподалёку находится чинная, организованная процессия экипажей, из которых выходят дворяне, и их быстро пропускают внутрь. А здесь живое, шумное и пёстрое скопище простого народа, движущееся потоком, чтобы на несколько мгновений увидеть своего «батюшку-царя». Субботин не стал искать для себя привилегированного входа.

Рядом с Николаем оказались жилистый вертлявый юноша в поддёвке и треухе; стриженный под горшок мужчина в грубом холщовом фартуке; дородный бородатый мужик в тёмно-сером кафтане; сгорбленная нищенка, завёрнутая в несколько слоёв тряпья. В отличие от представителей господского сословия эти простолюдины не выражали никакой радости. Молчали, угрюмо посматривая по сторонам.

Минута томительно тянулась за минутой, пока они подступали к угрюмым стенам замка — медленно, словно ползёт улита. Низко нависшее небо в тяжёлых тучах роняло редкие слёзы скорби. Со стороны Невы задувал злой ветер. Вода во рвах, окружавших квадратный замок, шла крупной рябью.

– Плохо нам, сиротам, ноне без государя, – вдруг сказал бородатый мужик. – Он за нас, убогих, стоял… жалел… Ох, как же дальше-то будет?

Мужик жалостно скривил сосредоточенное своё усталое лицо и зябко переступил ногами в опорках.

— Что будет? — бросил юноша. — Лихо будет. Слыхал я, будто батюшку-царя за то и задушили, что волю хотел мужикам дать.

Сказал — и, спохватившись, покосился на стоявшего рядом Субботина, облаченного в тёмно-зелёный флотский мундир. Николай сделал вид, что не услышал этих слов.

— А ты бы, братец, язык свой прикусил! — прикрикнул на юношу мужчина в фартуке. — К чему попусту вздор молоть?

Помолчали, шаг за шагом приближаясь к замку.

— Охти, горюшко! — заблажила нищенка. — Кто ж теперь за нас, убогих, заступится, как не стало государя Петра Павловича?

Не скоро они оказались под сводами замка, но наконец высокие резные двери распахнулись и перед Николаем. В ноздри ударил запах сырости; бархат на стенах был весь в плесени. Невзирая на тысячи горевших повсюду восковых свечей, в замке господствовал полумрак. В общей очереди Субботин вступил в небольшую комнату, где тело императора было выставлено для прощания в окружении почётного караула. Недавний властелин одной из самых могущественных держав мира лежал в гробу облачённый в мундир и высокие сапоги — ногами к окнам. Очередь двигалась быстро: люди делали поклон и проходили мимо. У Николая не было довольно времени, чтобы хорошенько разглядеть покойника в гробу, однако сразу бросилось в глаза — и навеки запомнилось! — что мёртвое лицо императора густо нарумянили и наложили на него обильный грим. Лицо выглядело неестественно, как у куклы. Высокий стоячий воротник начисто скрывал шею. Шляпа надвинута на левую сторону головы, скрывая висок. Зрелище было жутким.

«Но отчего? — спрашивал себя Николай, выходя из зала. — По какой причине он выглядит так странно?»

Субботину, человеку военному, не было нужды долго гадать. Очевидно, заговорщики, убивая царя, так его изувечили, что покойного пришлось густо гримировать, дабы скрыть раны. Апоплексический удар, как же… Выходит, убийство не прошло легко и просто: убиваемый оказал отчаянное сопротивление. Интересно, кто нанес царю последний удар? Уж не Зайцев ли? Он там точно был — и, без сомнения, тоже приложил свою руку…

VII

Удаляясь от Михайловского замка, Субботин, погружённый в думы, вернулся на Караванную, оттуда свернул на Невский. Только тут он обратил внимание, что город резко переменился. Повсюду виднелись крамольные прежде короткие прически, круглые шляпы и отвороты на сапогах — а форменные букли и косы исчезли, подобно миражу. Женские туалеты поражали новизной фасонов. Повсюду носились лихие упряжки с кучерами в армяках, сменившие прежние чинные экипажи.

Николай вяло подумал о том, что возвращаться домой совсем не хочется — оставаться наедине с собой не желалось совершенно. Пойти, может быть, посмотреть, что творится на Дворцовой? Хотя, нет, наверное, не стоит — там сейчас, судя по всему, толпа собралась ещё побольше, чем у Михайловского замка: ждут вестей.

Лучше уж сходить к Небольсиным. Вчера он удалился, кажется, довольно, бесцеремонно: надо постараться это по возможности загладить. А то как бы они, не дай Бог, не решили, будто он потерял к ним интерес… Главное — постараться не думать о том, что произошло прошлой ночью. Но как не думать, если действительность напоминает об этом ежеминутно?!

Вдруг чья-то тяжёлая рука фамильярно хлопнула его по плечу — Николай даже присел от неожиданности, а в следующее мгновение, придя в слепую ярость, хотел броситься на обидчика.

— Привет, братец, — прогудел знакомый голос. — Второй раз тебя за неделю встречаю. Хотелось бы мне знать, к чему это?

Гаврила!

Неожиданная встреча с Зайцевым подействовала на Николая самым ошеломительным образом: сначала ему показалось, что перед ним фантом, порождение его нечистой совести. Отступив на шаг, он рассматривал хохочущее усатое лицо Гаврилы — родственник пребывал в отличном настроении и, судя по аромату, пьян, шибко пьян.

А ведь ещё вчера утром он, Субботин, вообще-то намеревался сдать Гаврилу в Тайную экспедицию. Его лицо заалело от нестерпимого стыда — такого, что он ещё никогда в жизни не испытывал. По счастью, хмельной Гаврила ничего не заметил.

— Эх, друг, — сказал Зайцев задушевно. — А хорошо же мы обделали дельце! Как же есть, хорошо! Вся Россия вишь как засияла — точно от нестерпимого сна пробудилась!

Субботин ждал, что приятель попрекнёт его отказом от участия в столь удачно завершившемся заговоре, но Зайцев, к чести его, ничего такого не сказал.

— Прости, друже, спешу, — подмигнул он. — Делишки тут срочные, любовные… Но ты не унывай: мы ещё позвеним кубками!

И неунывающий Гаврила растворился в толпе. Субботин беспомощно смотрел ему вслед, чувствуя во всём теле зябкость — и не только от мартовского холода. Потом он жалко повёл плечами, махнул рукой, пошёл своей дорогой и….

…и чуть не угодил под копыта гусарского коня, на котором его хозяин гарцевал прямо по тротуару — теперь свобода, теперь можно! Тут же рядом весёлая кампания хлестала шампанское и поздравляла друг друга с началом весны. Какой-то оратор, вставший напротив одного из проёмов Гостиного двора, вещал:

Умолк рёв Норда сиповатый,

Закрылся грозный, страшный взгляд;

Зефиры вспорхнули крылаты,

На воздух веют аромат;

На лицах Россов радость блещет,

Во всей Европе мир цветёт

В прореху сквозь нависшие над городом тучи вдруг пробился солнечный луч. Век осьмнадцатый, грозный и блистательный, завершился окончательно. Начался девятнадцатый — и население огромной империи верило и надеялось, что он окажется более тихим, спокойным и добрым, чем предшественник.

Примечания

Аджюдан (adjudant) — старший унтер-офицер французской армии.

Большая Луговая — так в течение большей части XVIII века и начале XIX называлась улица, ныне известная, как Малая Морская.

Букли (фр. boucle) — завитые локоны либо пряди вьющихся от природы волос. Во времена Павла I в российской армии введены были по прусскому образцу солдатские твердые парики с буклями и косицей, которые полагалось, намочив пивом или квасом, обсыпать мукой.

Воскресенский канал — прорыт при строительстве Михайловского замка в 1797–1800 гг. вдоль его южного фасада. Имел исток из реки Фонтанки, соединялся с прудами Михайловского сада и далее по кирпичной трубе впадал в реку Мойку. В 1879–1882 гг засыпан.

Исаакиевский наплавной мост — соединял Васильевский остров с центральной частью Санкт-Петербурга. Существовал с 1727-го по 1916 гг.

Комендантский час при императоре Павле I действовал после восьми вечера: выходить из дому было запрещено.

Кюлоты (фр. culotte) — короткие, застёгивающиеся под коленом штаны, которые носили в основном только аристократы.

Василий Яковлевич Мирович (1739 — 1764) — подпоручик Смоленского пехотного полка, организатор неудачной попытки дворцового переворота. Хотел освободить из заточения и возвести на престол свергнутого императора Иоанна Антоновича, но потерпел неудачу и был казнён.

Морские гренадёры — так в России конца XVIII и начала XIX вв назывались части морской пехоты.

Редингот (фр. redingote) — костюм, представлявший собой нечто среднее между пальто и длинным сюртуком с прямыми полами и шалевым воротником.

Александр Иванович Рибопьер (1781, Санкт-Петербург — 1865) — придворный и дипломат, управляющий государственными банками, действительный тайный советник, масон. Знаменитый в молодости красавец, прославился в царствование Павла I скандальной историей, когда он дрался на дуэли с князем Борисом Четвертинским. Узнав об этом, император велел посадить раненого Рибопьера в заключение в крепость.

Роспуск — несамоходное транспортное средство, предназначенное для перевозки разнообразных грузов.

Фабрицио Диониджи Руффо (1744 — 1827) — кардинал, государственный деятель Неаполитанского королевства в годы революции. Возглавлял в 1798-99-м роялистское движение, члены которого жесткого расправлялись со всеми, кого заподозрили в симпатиях к республиканцам и пособничестве оккупантам-французам, наводили страх своим пристрастием к грабежам и убийствам.

Су-лейтенант (sоus-liеutеnаnt) — первый офицерский чин во французской армии эпохи Наполеона. Обладатели этого чина, исполняли, как правило, обязанности младшего помощника командира роты.

Тайная экспедиция — орган политического сыска в Российской империи в последней трети XVIII — начале XIX веков.

Тупей (фр. toupet — «пучок волос») — взбитый хохол на голове. Тупей вошёл в моду в России во второй половине XVIII века.

Фоджа — город в Неаполитанском королевстве, который 19 мая 1799 года во время войны Второй коалиции против Франции отряд русских моряков под началом капитана 2-го ранга Григория Белли освободил от французов.

Фёдор Александрович Эмин (1735 — 1770, Санкт-Петербург) — писатель, переводчик, журналист, издатель сатирического журнала «Адская почта», автор нескольких романов, популярных в среде русского дворянства во второй половине XVIII века.

Ямская слобода — исторический район в центральной части Санкт-Петербурга. Располагался между Лиговским и Загородным проспектами, Кузнечным переулком и Звенигородской улицей.