Иной путь, или Как царь Иван Васильевич мог изменить судьбу России

Иван IV Грозный — один из самых знаменитых русских царей. Яркий, запоминающийся его образ так прочно вошел в нашу историческую память, что неспециалисту сложно уже разобраться, где в нем кончается правда и начинаются политическая пропаганда, фантазии писателей, художников и режиссеров разных эпох. Да и была ли эта правда? Ведь царь так любил облекать важнейшие политические решения в форму фарса, карнавала, игры, что, судя по всему, и сам довольно быстро утратил понятие о границе между представлением и жизнью… Только вот игры его часто были не просто мрачны, но и смертельно опасны для окружающих, да и на судьбе страны отражались роковым образом.

Для пытающихся найти в нашем прошлом «исторические развилки», точки, где возможно было иное развитие событий, а значит, и иное будущее, царствование Ивана Васильевича предоставляет практически неисчерпаемый материал для размышлений и догадок. Ведь, по общему мнению ученых, перед Россией в то время стояло множество важнейших исторических задач, «вызовов» (если использовать уже известную читателям по прошлой статье терминологию английского историка Арнольда Тойнби). Реагировать на эти «вызовы» можно было по-разному. В решениях же Ивана Грозного закономерное и парадоксальное переплетались так тесно, что, анализируя то и другое, поневоле задаешься вопросом: а как бы в этой ситуации поступил другой, более предсказуемый, «нормальный» политик? И все же попытаемся выделить самые важные из «развилок».

Восток или Запад?

В XVI веке этот вечный для России вопрос означал не совсем то, что во времена Александра Ярославича Невского. Позади были тяжелейшая, кровавая борьба Москвы за объединение русских земель и освобождение от власти монголотатар. Московские великие князья уже именовали себя «государями всея Руси», а в дипломатической переписке — «царями», подчеркивая тем самым свое равенство с крупнейшими европейскими монархами, в том числе и с императорами Священной Римской империи. На Руси постепенно утверждалось и представление о Москве как Третьем Риме — преемнике исчезнувшей Византийской империи, мировом оплоте православия. Так что Московия не просто превратилась в полноправного участника системы международных отношений. В глазах многих идеологов зарождавшегося русского мессианизма ее роль была куда масштабнее: распространять и утверждать во всем мире православную веру. В результате любая война с соседями воспринималась сразу в двух тесно переплетающихся измерениях — как «обычный» вооруженный конфликт, каких было много в жизни любого средневекового государства, и как своеобразный «крестовый поход».

Так что вопроса о «геополитической ориентации» или «цивилизационном выборе», как любят выражаться современные политики, перед русскими политиками XVI века просто не стояло. Был другой вопрос — как лучше распорядиться совсем не безграничными ресурсами в изнурительной борьбе с многочисленными противниками, и от его решения в судьбе страны зависело очень многое.

У Московского государства было несколько внешнеполитических задач, к середине XVI века уже ставших традиционными. Наследием эпохи монголотатарского ига явились сложные отношения с преемниками Золотой Орды — Казанским и Крымским ханствами, а также образованиями поменьше — Астраханским ханством и Ногайской ордой. При этом Крым все стремительнее подпадал под влияние могущественной Османской империи, безудержному росту которой с трудом противодействовали европейские державы. Постоянные набеги кочевников просто изнуряли Русь (в «полон» угонялись десятки тысяч людей, сжигались сотни сел и городов), не давали пользоваться пустовавшими плодородными землями Поволжья и черноземного пояса. Кроме того, набеги не позволяли сосредоточить силы на западных рубежах — приходилось постоянно иметь в виду угрозу нападения с тыла.

Не менее напряженной была вековая тяжба с Польско-Литовским государством — из-за западных русских земель, еще в XIII—XIV веках оказавшихся в его составе. Литва не только не собиралась поступиться этими территориями (а ведь без них титул «государя всея Руси» звучал как-то не очень обоснованно) — она претендовала на Смоленск, Псков и даже Новгород. Именно в Литву «отъезжали» представители русской знати, недовольные московским великим князем. В XVI веке такой отъезд уже квалифицировался как государственная измена. Наконец, почти всю Прибалтику занимали земли Ливонского ордена, который хоть и ослабел, потеряв былой крестоносный задор, но продолжал держать под контролем балтийскую торговлю. Орден не просто наживался на русских купцах (впрочем, так же, как на польских и литовских), он не пускал на Русь европейских ремесленников и даже наложил эмбарго на ввоз в нее оружия и цветных металлов.

Медленное, но верное расширение Московского государства вступило в решающую фазу в 1550-х годах, как раз в то время, когда повзрослевший царь Иван (он родился в 1530 году) все сильнее чувствовал, что может и хочет править сам. К этому времени государство походило на большое, но не очень ладное здание. К первоначальному маленькому сооружению пристраивали другие, причем делали их мастера со своими собственными привычками и вкусами (местная аристократия). Вынужденные считаться с указаниями главного архитектора, они в глубине души считали (и порой не без оснований), что не хуже его разбираются в строительном деле. У этих мастеров были свои сплоченные и преданные им бригады строителей (зависимые служилые люди). Конечно, когда что-нибудь загоралось, тушить старались всем миром. Зато у каждого было свое мнение о распределении ресурсов, руководстве работами, а некоторые даже считали, что вправе, отделив свою часть дома, перенести ее на другое место, коль скоро на прежнем их интересы игнорировались.

В таких условиях великий князь московский (главный архитектор), конечно, был серьезно ограничен в своих действиях. При этом у него был выбор: объединять страну (и прежде всего — элиту) не спеша, осторожно, стремясь к тому, чтобы неизбежные насильственные меры были понятны обществу, или же делать это жестко, подавляя любое действительное и мнимое сопротивление и опираясь не на общественное согласие, а исключительно на убеждение в абсолютном и сакральном характере монаршей власти. Дед и отец Ивана IV, активно утверждая представление о «самодержавстве» государя, в целом все же не демонстрировали склонности к радикальным решениям. Но, может быть, в середине века пришла пора более решительных действий?

Как это часто бывало в русской истории, внутренние и внешние проблемы туго сплелись в один узел. Хотя поначалу казалось, что узел этот может быть распутан без особого труда… В начале 1550-х годов русское общество было как никогда едино. Казалось, вернулись времена Сергия Радонежского и Дмитрия Донского. На этот раз стимулом к сплочению стала давно назревшая задача: завоевание Казани. И не случайно ее решение в 1552 году вызвало в стране настоящий всплеск чувства национальной гордости (отразившийся, например, в величественном Покровском соборе, больше известном как храм Василия Блаженного). Успехи следовали один за другим: царю присягнули на верность Ногайская орда, Сибирское ханство, в 1556 году была взята Астрахань, и в Москве всерьез задумались о покорении Крыма, о чем еще совсем недавно нельзя было и мечтать. Русские полки в союзе с «окраинными людьми» (будущими запорожскими казаками) и крупным русско-литовским магнатом Дмитрием Вишневецким стали теснить крымцев на их собственных землях.

В этот-то момент, когда, казалось, остался всего один шаг до избавления от опасности, веками державшей в напряжении всю страну, на противоположном ее краю достаточно неожиданно началась Ливонская война, которая продолжалась четверть века, совершенно истощила страну и закончилась полным провалом всех внешнеполитических замыслов Ивана Васильевича.

Альтернатива 1

Между двумя морями

Ливонский орден был слаб, серьезного сопротивления русским полкам не оказал, и к исходу лета 1558 года они заняли всю восточную Эстляндию, в том числе крупные города — Юрьев и Нарву (последняя на некоторое время превратилась в главный русский порт на Балтике). На первый взгляд Московское царство стояло на пороге небывалого внешнеполитического успеха. Однако впечатление это было обманчивым. Орден поспешил отдаться под покровительство Литвы, не меньше Москвы заинтересованной в балтийских землях и портах. Часть эстляндского дворянства признала над собой власть Швеции. Стало очевидно, что неизбежна затяжная война, в которой Руси будет совсем непросто найти союзников.

Ни одно государство мира не способно долго и успешно вести войну на два фронта. Необходимо было выбирать: Крым или Ливония, Балтийское море или Черное. Ближайшие советники царя — его духовник Сильвестр, Алексей Адашев и князь Андрей Курбский склонялись к тому, чтобы, выбрав юг, с Литвой не воевать. Царь же, напротив, считал, что нужно резко активизировать боевые действия в Ливонии и тем самым заставить противников пойти на уступки. Сильвестр был сослан в далекий монастырь, Адашев удален от двора и вскоре умер, а Курбский… Через 5 лет, сбежав в Литву, он стал одним из самых известных и высокопоставленных государственных изменников в истории страны.

Для необычайно самолюбивого и амбициозного Ивана Васильевича, приходившего в бешенство при столкновении с любыми препятствиями его воле, невыносима была сама мысль об отступлении, сдаче завоеванных позиций. Но что было бы, если бы его удалось убедить в том, что избавление от угрозы, исходившей из Крыма, куда важнее для страны, и главное — для его царской миссии «опоры православного мира»?Такое развитие событий вовсе не кажется невозможным. В отличие от своего далекого еще «потомка» Петра I Иван IV едва ли понимал, какую громадную роль в развитии страны играет международная торговля, да и к купцам относился, мягко говоря, пренебрежительно. Хорошо известно его письмо английской королеве Елизавете, в котором он саркастически недоумевает, как монархиня может столь сильно заботиться об интересах английских купцов, чтобы делать их привилегии непременным условием заключения союза с Москвой: «И мы чаяли того, что ты на своем государстве государыня и сама владеешь и своей государской чести сама смотришь и своему государству прибытка… ажно у тебя мимо тебя люди владеют, не токмо люди, но и мужики торговые… ищут своих торговых прибытков. А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая (то есть обычная, незнатная) девица». Понятно, что Ливонская война велась «из чести» (впрочем, не исключавшей заботы о «государских прибытках»), а не ради «торговых мужиков» (сама мысль об этом показалась бы царю оскорбительной!).

Но ведь в борьбе с Крымом такой чести было куда больше! Достаточно было напомнить царю, с каким воодушевлением встречали его на Руси после взятия Казани. А чем была для большинства русских людей далекая Ливония? Борясь за безопасность южных границ, он продолжил бы дело, начатое его отцом и дедом. Ливонская же война, по утверждению известного историка А.А. Зимина, находилась в прямом противоречии с их внешнеполитическими устремлениями.

Как известно, крымский вопрос не удалось решить даже Петру Великому, которого, впрочем, гораздо больше манили Европа и северные моря. В XVIII веке Черное море действительно не сулило России таких выгод, как Балтийское: выход из него был плотно закрыт Османской империей, да и татары после взятия Петром Азова не слишком беспокоили Россию. Но при Иване Грозном ситуация была совсем иной: достаточно вспомнить, что в 1571 году крымский хан Девлет-Гирей смог подойти к Москве, сжечь ее и беспрепятственно уйти в степи. Угроза с юга была более чем реальной, и малейшее ослабление Москвы (например, в ходе той же Ливонской войны) вело к мощному натиску не только на центр страны, но и на новоприобретенное Поволжье. «Крымскую карту» с успехом разыгрывали и многие европейские противники России.

Покорение Крыма в XVI веке (позволим себе пофантазировать!) означало бы, что Россия получает громадные, необычайно плодородные и практически незаселенные территории на 200 с лишком лет ранее, чем это произошло в действительности (интенсивное заселение так называемой Новороссии началось только в XIX веке). Но даже если бы Крымское ханство удалось не завоевать, а всего лишь серьезно потеснить, отодвинув границу Дикого поля далеко на юг, вся история нашей страны могла сложиться по-иному. Южные земли стали бы почти неисчерпаемым фондом для обеспечения дворянства. Верховная власть получила бы возможность создать себе здесь серьезную опору из служилых людей, обязанных только ей, не связанных вековыми узами со старой русской аристократией, в которой Иван Грозный видел своего главного врага. Активное освоение новых территорий полностью изменило бы социальную ситуацию в центре, да и сам этот центр, ядро русских земель, поневоле сместился бы к югу. Можно по-разному относиться к объяснению национального характера климатическими условиями, но отрицать влияние географического фактора на культуру и психологию любого народа бессмысленно. На южных окраинах страны и в реальной истории в XVI—XVIII веках складывалась уникальная культура казачества. Но речь идет не о пограничье, а об огромных территориях, которые могли бы стать внутренней Россией, сильно изменив ее привычный нам облик!

Конечно, спрогнозировать все последствия такого поворота крайне сложно. К чему, например, мог привести отток населения на окраины? Как известно, разорение и обезлюдение страны в ходе правления Ивана Грозного вылилось в закрепощение крестьян. Но крепостное право стало результатом глубочайшего кризиса, тогда как освоение южных просторов означало бы экономический и культурный подъем. А значит, жизнь вполне могла подсказать иные, не столь пагубные для страны способы решения этой проблемы. Можно представить себе, что помещики стремились бы удержать крестьян разнообразными льготами, что вело бы к росту благосостояния народа, как это, например, произошло в XIV веке в Европе после того, как страшная эпидемия чумы вызвала здесь острый дефицит рабочих рук.

Еще важнее было бы то, что здесь, на огромных пространствах плодородной земли, рядом с поместьями появилось бы множество свободных крестьянских общин, лишь государству обязанных платежом налогов. Подобно крестьянам севера России, также не знавшим гнета феодалов, жители юга стали бы гордым, свободным и независимым народом, привыкшим самому решать свою судьбу.

Верховная власть получила бы в их лице серьезную опору, которая позволила бы ей противостоять своекорыстию дворянства. Россия не стала бы «страной рабов, страной господ»…

Впрочем, фантазия, кажется, завела нас слишком далеко. А потому вернемся в середину XVI века.

Альтернатива 2

Чему помешала опричнина?

Один из результатов втягивания страны в Ливонскую войну проявился почти сразу. Порвав со своими ближайшими советниками, Иван IV все чаще и откровеннее стал давать волю своему крайне вспыльчивому и авторитарному характеру. Начались серьезные трения между ним и боярской элитой, всячески подогревавшиеся литовцами. Болезненно мнительный царь, выросший в тяжелой атмосфере не прекращавшейся борьбы аристократических кланов, местнических склок и нежелания бояр умерять свою сословную спесь даже перед ним, государем всея Руси, нашел простое и понятное объяснение внутренних и внешних проблем. Доходящее до прямой измены своекорыстие знати — вот в чем корень всех бед! Спасение же — в неограниченной власти царя, не обязанного отчетом никому, кроме Всевышнего.

Переломным оказался 1564 год. Серьезное поражение в войне, бегство Курбского, ропот бояр, начало убийств недовольных без суда и следствия, по одному приказу царя… А в декабре Москва была потрясена отъездом Ивана Васильевича в Александрову слободу. Наступило страшное для страны время опричнины.

Об опричном терроре написано очень много. Историки и публицисты вот уже который век спорят о его смысле и последствиях. Одни прямо или косвенно оправдывают действия царя, другие объясняют их его психической болезнью, третьи, проводя параллели с тоталитарными режимами XX века, говорят о собственной логике террора, который легко развязать, но очень трудно остановить, который обладает колоссальной развращающей силой и способен превратить в маньяка даже относительно здорового человека. Попробуем, однако, представить себе развитие событий без опричнины.

Была ли она неизбежна или даже просто необходима? Нет, если иметь в виду внутреннюю консолидацию, сплочение страны, а не устрашение ее, подавление всякого искреннего слова и уничтожение любой самостоятельной мысли. Но может быть, опричнина способствовала борьбе с внешними врагами?

По мнению современного историка Б.Н. Флори, на боеспособности дворянского ополчения (ядра русской армии) она сказалась отрицательно, нарушив сложившиеся связи, которые обеспечивали сплоченность отдельных дворянских отрядов («сотен»), формировавшихся из жителей одного уезда. Можно также отметить, что, когда наказанием за неудачу на поле боя является казнь, военачальники редко склонны проявлять инициативу и рисковать, а без этого побед не бывает. В свою очередь, опасаясь отстаивать свое мнение и даже просто отражать в донесениях реальное положение дел, дипломаты начинают угадывать, какие известия приятны «наверху», результатом чего становятся крупные дипломатические просчеты. Но, пожалуй, важнее всего другое. Успех в войне, которая велась под знаменем возвращения древних русских «отчин» (нынешних Прибалтики, Украины и Белоруссии), в значительной степени зависел от того, удастся ли завоевать симпатии или, по крайней мере, не вызвать противодействия местных жителей.

Понимая, насколько трудно русским заручиться поддержкой иноязычного и инокультурного населения Прибалтики, царь решил создать здесь вассальное «Ливонское королевство», на трон которого был посажен датский принц Магнус. Но вот беда: жители Ливонии к тому моменту были хорошо осведомлены об ужасах опричнины и воодушевления от идеи подчинения Москве не испытывали. «Если бы неприятель со стотысячным войском пробыл в России, воюя целый год, то немыслимо, чтобы он нанес Московиту такие убытки, которые тот нарочно наносил сам себе», — писал один из них, таллинский священник Бальтазар Рюссов, об опричном разгроме соседнего Новгорода. В сопредельных и далеких европейских странах и без того распространялись легенды о «варварской Московии». Свою лепту вносили в них и побывавшие на Руси путешественники, и «диссиденты» (так появилась знаменитая «История о великом князе Московском» князя Курбского). Тяжелая рука царя Ивана становилась притчей во языцех.

Отдельная тема — насколько опричнина усугубила социальный и экономический кризис в стране, внутренне ее ослабив. Наложившись на войну, татарские набеги, эпидемии и неурожаи (все эти бедствия, несомненно, обусловливали одно другое), она привела к тому, что в решающий момент борьбы с противником, уже на рубеже 1570—1580-х годов, государство оказалось просто не в силах воевать дальше, и правительству пришлось спешно заключать мир на условиях, которые никак нельзя было назвать удовлетворительными.

Словом, опричнина во всех отношениях пагубно отразилась на ходе Ливонской войны. Не будь ее, кто знает: быть может, у Руси появился бы шанс на победу над Швецией и Речью Посполитой (так стало называться объединенное Польско-литовское государство после заключения Люблинской унии 1569 года). В то время эти страны отнюдь не были необычайно сильными противниками. Почетный же мир означал, что страна получает выход к Балтийскому морю и прорубает «окно в Европу», причем не жертвуя собственной уникальной культурой, без механического заимствования европейских обычаев и нравов, как это произошло при Петре I, а следовательно, без раскола нации на европеизированную элиту и огромную массу чуждого ей народа. Даже не овладев Таллином и Ригой, с одной лишь Нарвой, превратившейся за годы войны в крупнейший русский порт и утраченной по мирному договору со Швецией, страна имела бы все шансы построить собственный флот и начать торговлю с европейскими странами. Русские корабли уже в конце XVI века могли появиться в Гамбурге и Копенгагене, Дувре и Амстердаме. Постепенное, без надрыва, вхождение Руси в Европу могло бы стать не самоцелью, достигнутой за счет разорения народа и напряжения всех его сил, а лишь средством обеспечения его культурного и экономического роста.

Альтернатива 3

Царь-государь и великий князь всея Руси, король польский, великий князь литовский…

Но независимо от победы на поле битвы у Ивана IV вроде бы появился шанс с триумфом завершить затянувшуюся войну. В 1572 году умер польский король и «по совместительству» — литовский великий князь Сигизмунд II, последний представитель династии Ягеллонов, по традиции правившей Польско-литовским государством. На вакантный престол объявилось несколько претендентов, в числе которых были… русский царь и один из его сыновей — Федор. На первый взгляд странная идея — даже думать об избрании своим монархом главы враждебного, воюющего с вами государства. Однако ведь и Речи Посполитой война обходилась очень дорого, конца ей видно не было, а подобный необычный шаг, казалось, сулил польской шляхте ощутимые выгоды. В ее глазах избрание русского короля совсем не означало, что на престоле на веки вечные воцарится русская династия — следующим королем могли выбрать кого угодно. Кроме того, почему бы новому королю (или его отцу) на радостях не передать Польше некоторые спорные земли (например, Смоленск или недавно взятый русскими Полоцк)? Надо только потребовать, чтобы он обязался беречь традиционные шляхетские свободы…

Конечно, эти иллюзии относительно намерений и склонностей Ивана Грозного, скорее всего, рассыпались бы в прах при ближайшем с ним знакомстве. Лучше же знавшее царя литовское дворянство изначально ориентировалось на кандидатуру слабого и неспособного кем бы то ни было управлять Федора Иоанновича, предполагая, что он станет удобной ширмой для владычества магнатов.

Предвидел такую возможность и царь, совсем не собиравшийся отпускать Федора. В свою очередь сам он, нереалистично оценивая свои шансы, активных усилий снискать благоволение шляхты не предпринимал, полагая, что это она, шляхта, должна отправлять к нему послов. В итоге королем был избран французский принц Генрих Анжуйский. Впрочем, он пробыл на троне недолго. Получив известие о смерти своего брата, Карла IX, Генрих предпочел польской короне французскую и попросту сбежал.

На новых выборах у Ивана IV появились еще большие шансы: в среде польской шляхты сложилась целая партия его сторонников, недовольных засильем литовских магнатов. Сам царь, учтя прежние ошибки и скрепя сердце, сумел сформулировать массу заманчивых предвыборных обещаний. Однако и на этот раз в самый ответственный момент умом его овладела очередная внешнеполитическая химера: он решил, поддержав кандидатуру императора Священной Римской империи Максимилиана II Габсбурга, поделить с ним Речь Посполитую, захватив Ливонию и Литву, а затем совместно двинуться на Османскую империю. В результате же на польском троне оказался энергичный полководец и злейший враг Москвы — трансильванский князь Стефан Баторий, сразу перешедший к активным боевым действиям против Руси.

Что было бы, окажись Иван IV умнее и дальновиднее? Даже и в этом случае он, скорее всего, потерпел бы в политической игре, сопровождавшей выборы, поражение. Зато маловероятный, но возможный успех совершенно изменил бы не только политическую ситуацию в Восточной Европе, но и внутреннее положение в Московском государстве. При всем своем желании царь, наверное, не смог бы «переварить» своеволия шляхты. Неизбежен был конфликт, в который были бы втянуты другие державы. Внутрироссийские проблемы оказались бы на втором плане; скорее всего, царь примирился бы с русской знатью (точнее, с тем, что от нее осталось) и обратил бы свои незаурядные способности на новых подданных. Дальнейшее развитие событий прогнозированию поддается с трудом. Ясно, однако, что Русскому государству внешнеполитические авантюры не принесли бы ничего, кроме новых бед.

Альтернатива 4

Ненаписанная пьеса Вильяма Шекспира

Во враждебном земном мире, полном своекорыстных лжецов и затаившихся предателей, у царя Ивана была одна очень странная отдушина, достаточно далекая, чтобы при ближайшем рассмотрении не оказаться такой же обманкой, как другие. Этой мечтой был… туманный Альбион. К Англии он испытывал необъяснимое с рациональной точки зрения чувство — по словам российского историка А.И. Филюшкина, в его общении с британцами проглядывала «странная смесь хвастливой спеси, мальчишеского желания поразить воображение заморских гостей с неосознанным преклонением». А чего стоит его переписка с Елизаветой I, фрагмент которой был процитирован выше! Даже сейчас, спустя четыре с половиной века, это письмо королеве шокирует английских ученых, занимающихся эпохой Тюдоров, своей бесцеремонностью и вместе с тем какой-то невероятной искренностью. Не зря недоброжелатель англичан дьяк Андрей Щелкалов (фактически — русский министр иностранных дел) сразу после смерти Ивана IV послал к британскому послу человека с известием, облеченным в саркастическую фразу: «Английский царь умер».

История русско-английских отношений началась в 1553 году, когда едва уцелевшее торговое судно экспедиции под командованием Ричарда Ченслера, искавшей северный морской путь в Китай, пристало к русскому берегу Белого моря. Англичане были милостиво приняты в Москве, организованная вскоре Московская компания получила разнообразные привилегии и землю в центре русской столицы (на Варварке). Царь, конечно, желал заполучить могущественную морскую державу в союзники. Однако его планы в отношении Альбиона были при этом очень далеки от банального прагматизма, тем более что мало-мальски трезвый расчет не оставлял бы здесь никакой почвы для иллюзий. Московия была для англичан далекой и варварской страной, вступать с которой в серьезный альянс не имело ни малейшего смысла.

Но мечта препятствий не знает. Уже в 1567 году, в разгар опричного террора, царь обратился к Елизавете с очень необычным предложением: королева и ее правительство должны гарантировать государю всея Руси, что в случае необходимости он найдет в Англии убежище и будет принят здесь с подобающими почестями. В свою очередь Иван IV вполне серьезно обещал при необходимости оказать британской королеве аналогичную услугу. Переговоры на эту тему отнюдь не были фарсом (хотя элемент политической игры в них, очевидно, присутствовал). Во всяком случае, к мысли об отъезде в далекую заморскую страну царь возвращался неоднократно. Не будем отыскивать корни этой навязчивой идеи. Очевидно одно — подобные ide fixe, как известно психологам, реализуются очень редко, в стрессовых, «пограничных» ситуациях. Ничто, однако, не мешает нам допустить возможность возникновения такой ситуации в крайне нестабильной обстановке конца 1560-х — начала 1580-х годов. Как много заманчивых картин рисует воображение при одной мысли о столь невероятном ходе событий! Иван Васильевич Грозный вникает в нюансы парламентской процедуры в Палате общин, наблюдает за казнью Марии Стюарт, ведет столь любимые им богословские споры с оксфордскими профессорами…

Всмотримся в одну из множества подобных фантазий. Приехавший в Лондон на рубеже 1590-х годов молодой актер, конечно, обратил внимание на странного старика, которого еще более странного вида слуги часто приносили на спектакли (ходить он был не в состоянии). Выразительное и даже жутковатое лицо необычного зрителя отражало во время представления целую гамму противоречивых чувств — от брезгливости до страха.

История русского царя, на чьей совести, как говорили, были тысячи жизней и который сейчас доживал свой век в изгнании и одиночестве, заинтересовала Вильяма. Но лишь полтора десятилетия спустя, в 1605 году, уже, казалось, забытый образ варвара вдруг воскрес и стал неотступно его преследовать. Шекспир знал: избавиться от него можно, только дав ему жизнь. Трагедия «Царь Айван» была поставлена на сцене «Глобуса» в том же году.

А была ли альтернатива?

Мнение историка

Игорь Павловский, кандидат исторических наук, доцент МГУ им. М.В. Ломоносова

Чего не сделал Иван Грозный?

Что же принесло русскому государству правление Ивана IV — величайший взлет или величайшее падение? Историк Р. Г. Скрынников видит именно в опричнине Ивана Грозного причину Смутного времени, наступившего на Руси в начале XVII века. При Иване Грозном с Россией действительно что-то случилось. Английские путешественники середины XVI века писали о ней как о богатой и сильной стране, но уже к 1580-м годам констатируются повсеместное запустение, нищета. Кто же виновник этого кризиса? Как правило, виновным признается царь Иван IV.

Надо признать, что отчасти причиной этих обвинений стал он сам. Он действительно был большим любителем политических спектаклей и сам создал образ Грозного царя, единолично управляющего судьбой своей страны. И хотя этот образ противоречит многочисленным и сложным факторам внутренней жизни России, сила таланта русского царя была настолько велика, что мы, не рассуждая, принимаем его театральный лик борца с самовластием боярства — государя, который, не жалея сил, вытравлял крамолу и предательство из своего государства. Между тем историки В.Б. Кобрин и С.Б. Веселовский, проведя исследование списков репрессированных Иваном IV людей, а также списки земельного реестра — до и после опричнины, — пришли к выводу, что репрессии не носили исключительно антибоярской направленности, а были по своему характеру куда сложнее.

Известно, что в организации опричнины участвовали знатные боярские фамилии. Читая письма Андрея Курбского, можно видеть его упреки царю в том, что тот устранил «хороших» советчиков (читай — Курбского) и поставил рядом с собой других — тоже бояр, но злобных, хитрых и «плохих». Но мы тем не менее привыкли верить царю в том, что он — самодержец, борющийся с боярством. Таковы воздействие и сила образа, созданного самим Иваном Васильевичем. Он ни в коем случае не желал выглядеть слабым, для него — лучше необоснованно жестоким, чем слабым. В известной полемике с Курбским царь мог бы легко парировать упреки в самовластии указанием на тот факт, что он первым в русской истории созвал русский парламент — Земский собор, но ни в одном историческом документе Ивана Грозного мы не найдем ни слова об этом историческом решении. Видимо, потому, что ему было стыдно говорить о том, что он считал слабостью, которая разрушала образ бесконтрольного владыки и хозяина Земли Русской. Можно указать и на земскую реформу Ивана IV, которая в совокупности с так называемой губной реформой, проведенной при его матери Елене Глинской, завершила создание русского самоуправления от крестьянской общины до Земского собора. Но опять же — где Иван с гордостью упоминает об этом своем судьбоносном деянии? Нигде. В нашем сознании Иван Грозный прочно связывается не с земской реформой, Земским собором, крупными успехами во внешней политике, процветанием экономики, а — с установлением самодержавия, опричниной, поражением в Ливонской войне, опустевшими деревнями, по которым разъезжали опричники, превосходящие в своей жестокости все мыслимые пределы, а еще — с хрестоматийным живописным полотном «Иван Грозный и сын его Иван»…

А так ли ужасен и кровав был пресловутый Иван IV? Не имея желания превратить его образ во что-то исключительно добродетельное, не могу и бездумно повторять наветы на него. По разным подсчетам (все они по понятным причинам не отличаются особой точностью), царь Иван за время своего царствования погубил от 3 до 30 тысяч человек. Хотя, ужасаясь этими фактами, к другим коронованным диктаторам и убийцам мы почему-то относимся с куда меньшей строгостью. Откуда же такой подход, такая двойная нравственная бухгалтерия?

Французский король Карл IX за одну только Варфоломеевскую ночь зарезал несколько тысяч своих подданных. А Генрих VIII — этот женолюбец и религиозный реформатор, разве ассоциируется у нас с образом кровавого безумца? Нет. А ведь этот монарх только по религиозным приговорам казнил около 100 тысяч человек. Но раз сам Генрих не говорил, что он кровавый диктатор, мы и не считаем его таковым. Напрасно автор материала пишет о репрессиях Ивана IV как о чем-то из ряда вон выходящем. Вопиющими были, скорее, их отнюдь не большие масштабы и определенная осмысленность.

Автор, достаточно интересно повернув проблему правления великого государя, пользуется широко распространенными стереотипами, как доказанными фактами, оперирует поэтически-политическими образами — как истиной. Так, он пишет о том, что «на Руси постепенно утверждалось и представление о Москве, как Третьем Риме, и о «русском мессианстве», и о «крестовых походах» применительно к Руси — как о само собой разумеющихся фактах.

О крестовом походе русских князей против половцев в 1111 году, не греша против исторической истины, говорить еще не зазорно, но что можно сказать о веке XVI? А потому сомнения в историчности такого подхода имеют место. Что же касается идеи «Москва — Третий Рим», то считать ее идеологической доктриной Московского государства, по моему мнению, не более чем политический стереотип. Определение это было впервые употреблено монахом одного из псковских монастырей Филофеем в письме к государю московскому Василию III. Письмо было ругательным. Страна, которая осталась единственным в мире оплотом православия, по мнению автора письма, погрязла в самых разнообразных грехах. С трудом представляется, что Василий III или Иван IV цитировали такое послание в идеологических целях. Трудов Василия не осталось, в текстах же Ивана и его сына Федора ничего подобного не встречается.

Византия, прежде чем обратиться к Западу и Римскому Папе за помощью против турок, много раз взывала к своим единоверцам. Но ни одного раза русские не выказали ни малейшей заинтересованности в подобных действиях. После этого Константинополь обратился к Риму и, заплатив за предполагаемую, но не состоявшуюся помощь позором флорентийской унии, пал под ударами турок. О каком же мессианстве Ивана Грозного можно говорить? Иван Васильевич принимал в подданство и мусульман, и язычников, даже не требуя от них акта принятия православия.

Нельзя согласиться с автором статьи и в том, что Адашев, Сильвестр и Андрей Курбский были удалены от царского двора из-за споров о Ливонской войне. Это один из центральных вопросов, где связываются воедино внешняя и внутренняя политика государя, но — связываются напрасно. Здесь не одна причинно-следственная связь, а целых две большие проблемы. Первая из них — причина разрыва царя с кругом его ближайших советников (избранной Радой), вторая — предпосылки Ливонской войны.

Идея этой войны родилась отнюдь не в теремах Московского Кремля. Когда мы говорим об открытии в конце XV века Американского континента, то редко задумываемся об огромных экономических последствиях этого события. В начале XVI века в трюмах испанских и португальских кораблей в Европу потекли реки серебра. Количество этого благородного металла было таково, что цена на него упала сначала в десятки, а потом и в сотни раз. В результате в Западной Европе произошла так называемая «революция цен» (выросших в те же десятки раз). При этом создалась очень большая разница в ценах между Западной и Восточной частями Европы. Даже в центр континента серебро не поступало в таких огромных количествах, а восточнее — и вовсе не доходило. Так что цены на продукты и сырье в Польше и Литве были немногим выше, чем в начале XVI века, в России же они не изменились вовсе. Покупать в восточных районах Европы все, что продадут, везти на Запад и там продавать, получая сотни процентов чистой прибыли, — вот что занимало умы европейских торговцев в течение XVI и XVII столетий, пока держалась эта разница цен. Если бы Московское государство не было отброшено от Балтийского моря, куда его привел Иван Грозный, то миллионы рейхсталлеров, которые Германия, Польша, Литва и Швеция надеялись получить на спекулятивной торговле, уплыли бы в карман московитов…

Так что Ливонскую войну Русь не выбирала. Война была навязана ей европейской дипломатией, европейскими экономическими интересами и внутренними проблемами.

Кажется, что прибывший через Архангельск к московскому государю английский посол Ченслер лукавил, объясняя, что он будто искал транзитную дорогу на Восток. Англия получила от России именно то, что хотела от нее получить Германия — монопольное право закупать по российским ценам российские же продукты и везти их в Европу.

Приезд английского посла и полученные им для своей страны права означали, что Русь фактически вступила в общеевропейскую борьбу на стороне коалиции молодых национальных монархий. Готов был сложиться военно-экономический союз — Англия, Франция Московия — против Германии, Испании, Нидерландов и Польши. Переписка Ивана Грозного с Елизаветой I — вовсе не проба пера в эпистолярном жанре, а разговор союзников. Не случайны упреки Ивана английской стороне в невыполнении взятых ею на себя обязательств. Англия просто использовала Россию, и иллюзии Ивана IV относительно честного союза с ней, несомненно, были его крупной внешнеполитической ошибкой.

Возможно, лучше было бы осваивать южнорусские земли, но такой возможности у страны не было, поскольку на территорию Руси пришла общеевропейская война. И война эта была не с Ливонским орденом, Речью Посполитой и Швецией (таковую войну русские еще могли бы выиграть). Война велась с потоками того самого американского серебра. И вот ее, да еще с учетом того, что в 1568 году император Священной Римской империи Максимилиан II Габсбург заключил мир с турецким султаном Селимом II, признав себя его данником, и направил военную экспансию Турции на Москву, Россия выиграть не могла никак.

Действительно, существовавшая альтернатива касалась методов ведения внутренней политики. Это очень непростая тема, которая, несомненно, заслуживает отдельного разговора. Однако и тут внешнеполитические проблемы наложили сильный отпечаток на весь ход внутриполитических процессов. Величайшее напряжение сил в многолетней войне имело следствием опустение русских деревень к 1580-м годам.

Если принять во внимание все упомянутые обстоятельства, то отношение к Ивану IV неизбежно меняется. В сознании возникает рассудительный и, когда надо, решительный государственный деятель, хотя и не лишенный иллюзий во внешней политике и осложняющий свою внутреннюю политику склонностью к театрализованным эффектам. Вот только правление его пришлось на тот период в истории Европы, когда для России сложилась крайне неблагоприятная внешнеполитическая обстановка.

Вначале царствования Ивана Васильевича его умение слушаться советов и желание проводить взвешенную политику привели страну к экономическому подъему и росту ее военного потенциала. Но именно эти события породили среди европейских держав зависть и недоверие к Московскому государству, создали условия для формирования против него «восточного барьера». В этой ситуации Ивану IV не хватило сдержанности и таланта не спешить, которыми обладал, например, его дед Иван III. Была ли возможность избежать катастрофы? Возможно, да. Эта возможность касалась методов ведения внутренней политики уже во второй половине 1560 — начале 1580-х годов, когда линия поведения Ивана оттолкнула от него русское общество. Царю не хватило мудрости увидеть источник суверенности его власти. Последствия такого выбора сказались не только на Московском государстве, но и на всем православном мире: решающий успех войскам Стефана Батория принесли недавние союзники русских — казаки Запорожской Сечи. Русь стала на пагубный путь борьбы государства и общества.