Книга диковинных странствий

01 декабря 2007 года, 00:00

Однажды теплым ноябрьским днем 1349 года при дворе премудрого марокканского султана Абу Инана из династии Маринидов появился некий немолодой уже человек. Весь облик его выдавал странника и мудреца, немало повидавшего в жизни. Пришелец назвался Абу Абдаллахом Мухаммедом ибн Абдаллахом ал-Лавати ат-Таджи, а по прозванию просто — Ибн Баттута.

Хотя в султанском дворце нравы царили довольно простые и никаких «рекомендаций», чтобы быть в нем принятым, не требовалось, все же имелись особые люди, отвечавшие за безопасность повелителя, — ведь как ни будь он добродетелен, всегда найдутся желающие расправиться с ним. Так вот, премудрые и осмотрительные мужи из марокканских «спецслужб» навели справки о новом госте. Выяснилось, что он отнюдь не самозванец. Последняя часть его имени, нисба («приставка») ат-Танджи, действительно соответствовала месту рождения незнакомца, Танжеру, знаменитому порту к северу от Феса, где располагался двор Маринидов, на африканском берегу Гибралтарского пролива. Город этот, знаменитый и ныне, был основан еще финикийскими колонистами (само название происходит от финикийского «тигисис», «гавань»), после них Танжером владели многие народы, от римлян до арабов-мусульман. Сам Ибн Баттута, как показал подручным Абу Инана нехитрый лингвистический анализ, происходил не из финикийцев и не от греков, а из коренных обитателей Северной Африки, берберов, которые, оказавшись под властью халифата, приняли ислам. Вторая нисба, ал-Лавати, говорит о том, что семья путешественника относилась к одной из главных берберских племенных групп, лавата. Далее, и это уж Аллах ведает почему, некий его далекий предок получил прозвище Баттута, что на марокканском диалекте арабского значит «уточка», так что все мужчины в роду стали волей-неволей с некоторых пор Сыновьями Уточки. Личное же прозвание рожденный 24 февраля 1304 года в этом клане от некоего Абдаллаха мальчик получил в честь самого пророка — Мухаммед. Ну, и наконец, он повзрослел и сам сделался отцом первенца, тоже Абдаллаха, Абу Абдаллахом. Так и сложилось пышное имя султанского гостя.

Семья Ибн Баттуты слыла весьма уважаемой в Танжере. Все члены ее издавна занимались самым почетным в мусульманском мире делом — торговлей, да и учености были не чужды, знали Коран и учились в религиозных школах. Поэтому неудивительно, что уже в раннем возрасте Мухаммед собрался совершить хадж, паломничество в Мекку и Медину. Тут и случилось самое интересное: уйдя с караваном на восток, в сторону Триполи, Александрии, Каира и далее, к святым городам, юноша… исчез средь бела дня. И уж в живых его не чаяли, но через двадцать пять лет он объявился в родных местах зрелым мужем, бывалым странником и стал сначала развлекать рассказами о неведомых странах родственников и соседей, что вечерами сходились на общинные сходки-маджлисы. А потом вот решил отправиться в Фес попытать счастья у султана — может быть, тот возьмет его на службу.

Вот что удалось султанским соглядатаям выведать про Ибн Баттуту. Такие сведения вызывали скорее уважение и интерес, нежели опасения. Справедливо было решено, что пришелец не представляет опасности. И стал наш путешественник завсегдатаем придворных вечерних собраний при дворе Абу Инана. Там бывали и сановники, и видные военачальники, и богословы, и светски образованные эрудиты-адибы. Все они с удовольствием и интересом слушали пришельца. Правда, некоторые, самые дотошные, находили в «россказнях» много неправды, так как речи их нового собрата подчас были нимало не похожи на то, что доводилось читать в сочинениях классиков арабо-мусульманской географии IX—X веков — у Ибн Русты, Ибн Хордадбеха, ал-Масуди и других ученых, которым привыкли беспрекословно верить. Однако все равно Баттута говорил так интересно, что хотелось сидеть и слушать его чуть ли не до утренней молитвы. Другие же, менее искушенные, ценили не столько так называемую истинность, сколько живость и очарование умелого устного рассказа.

Так проходил вечер за вечером. О речах танжерца доложили самому государю, и он вскоре не преминул почтить маджлис своим высочайшим присутствием. Там, сидя на почетном месте, но всего лишь как первый среди равных, Абу Инан подпал под чары Ибн Баттуты и в один прекрасный день велел-таки принять его на официальную службу и назначить бывалому страннику пристойное жалованье.

Однако о чем же вещал красноречивый муж?

  
Горевать о сыне, отправляющемся на «встречу c Аллахом», — великий грех, но и самый правоверный родитель печалится, не зная, увидит ли когда-нибудь его вновь
Муза дальних странствий

Был он совсем молодым человеком, и жизнь, казалось, лежала пред ним размеренная до могилы, как у всех его предков и родственников. Но Господь отметил его неким стремлением к лицезрению небывалого. И вот зародилось в сердце Ибн Баттуты намерение отправиться в хадж, дабы не только обойти вокруг Каабы, поцеловать знаменитый Черный камень и поклониться могиле Пророка, да пребудет с Ним благословение и приветствие Аллаха, в Медине, но и чтобы посмотреть, как живут сыны Адамовы в других мусульманских странах. Члены семьи и особенно родители не могли не горевать о нем — путь паломника из Марокко многотруден и опасен, нередко в пути и умирают. Однако перечить сыну не смели — он совершеннолетний, а в путь отправляется ради святого дела. И вот, предварительно договорившись с начальником каравана, Ибн Баттута выступил из родного Танжера 14 июня 1325 года. По лунному мусульманскому календарю то было 2-е число седьмого месяца раджаба… Караван, с которым шел благочестивый юноша, использовал древний путь купцов и паломников, через крупнейшие города на побережье Магриба: Алжир, Бужи, Константину, Бон, Тунис, Триполи. И все они в то время переживали подъем — торговый обмен с Южной Европой процветал, и местные ремесленники с торговцами едва успевали исполнять заказы. Ибн Баттута живо интересовался всем увиденным, много расспрашивал. Откуда прибывает тот товар, откуда этот? Какова технология литья металлических украшений, ревностно ли оберегают ее, может ли дознаться посторонний? До всего было дело молодому путнику, и только одну группу людей он намеренно игнорировал — европейцев-христиан. Такой манеры поведения на чужбине наш пилигрим придерживался и в других странах, где ему удалось побывать, и этим значительно отличался от своих предшественников, арабо-мусульманских географов и путешественников более ранних веков — ал-Йакуби (IX), ал-Масуди (Х век), Ибн Джубайра (XII—XIII века) и прочих. Те-то живо интересовались обычаями и обрядами иноверцев. А Ибн Баттуте предстоит пространствовать долгие годы, прежде чем он даст себе труд описать хотя бы колокольный перезвон…

Покинув столицу Ифрикии (современного Туниса), наш герой познакомился с неким почтенным паломником из тех мест. Тот как раз собирался в путь в сопровождении дочери, которая приглянулась пылкому молодому человеку, и не успел караван добраться до Сфакса, как они поженились. Однако недолго пришлось новобрачной наслаждаться семейным счастьем — недалеко от Александрии Баттута с ней развелся, благо, по мусульманским установлениям, соответствующая процедура весьма проста. И опять женился тут же! — на дочери другого товарища по походу. Впрочем, судя по рассказам путешественника, прекрасная Александрия, недаром прозванная Невестой Средиземного моря, пленила его не меньше молодой жены. Прибыв туда весной 1326 года, он имел счастье видеть не только торговые суда и изобилие товаров, но и первые в его жизни значительные архитектурные красоты, «древности». Может быть, даже наш путешественник успел застать Александрийский маяк, к XIV столетию, правда, сильно пострадавший из-за пожаров и перестроек. А в том же 1326-м случилось землетрясение, и славное на весь мир сооружение окончательно разрушилось — можно лишь гадать, приезжал ли Ибн Баттута в Александрию до или после этого прискорбного события.

Далее караван двинулся пустынной дорогой через дельту Нила, которая произвела огромное впечатление на Ибн Баттуту, привычного прежде лишь к пескам и морю, достигнув Каира. Основанный в Х веке при Фатимидах, к XIV столетию он насчитывал огромное по тем временам количество жителей — около полумиллиона. Все они, рассказывал удивленным слушателям Ибн Баттута, живут не вперемешку, но в кварталах, объединенных по признаку расы, веры, достатка, то есть по этническим, религиозным и социальным признакам, и все отличались необыкновенно беззаботным нравом. Буквально готовы веселиться по каждому поводу!

Между тем паломники, конечно, не забывали о цели своего путешествия. Собственно, затем ведь они и направились в сторону Каира, чтобы от него спуститься примерно до первого нильского порога, добраться до Красного моря и оттуда (из порта Айдаб, ныне пребывающего в развалинах) переправиться к святым городам. Но, совершив нелегкий путь, они узнали, что в Западной Аравии идет война между египетскими мамлюками и бедуинами. Так что дорога в Хиджаз закрыта. Пришлось возвращаться тем же путем в султанскую столицу, а оттуда идти в Заповедные земли кружным путем через Сирию и Палестину. Проехав туда через Синайский полуостров, наш странник посетил древний Хеврон, где сохранилась могила Авраама — прародителя и евреев, и арабов. (Авраам по-арабски — Ибрахим.) Сохранились и великолепный Иерусалим, и ливанский Триполи, и древний финикийский Баальбек, и Хаму, и малоизвестный христианам, но для мусульман важный Мааррат ан-Нуман, родина великого поэта XI века ал-Маарри. Правда, внимание магрибинца привлек не уцелевший до наших дней дом слепого стихотворца и мыслителя, сколь могила халифа-праведника Омара ибн ал-Азиза — странник с печалью отмечает, что она в его время была совсем не ухожена.

К сентябрю 1326 года удается добраться до Дамаска. Здесь путешественник женится в третий раз (история, кстати, не сохранила для нас имени ни одной из этих мимолетных жен), однако и теперь более интересуется красотами главнейшего города Сирии. Между тем уже шел одиннадцатый месяц, зу-л-када, 726 года по мусульманскому летоисчислению. В следующем, двенадцатом месяце, зу-л-хиджже, полагалось совершать паломничество. Следовало поспешать в священный Хиджаз.

  
Впервые в жизни этот мусульманин отправляется с официальной миссией в цитадель иноверцев — Константинополь. В паланкине — золотоордынская ханша Байалун, дочь базилевса Андроника III
У святынь ислама

Присоединившись к очередной группе таких же, как он, искателей благодати, герой нашей истории довольно скоро оказался у цели своего путешествия. Кстати, стоит заметить, что мусульмане-паломники, в особенности арабы, не оставляют присущей им страсти к вечерним разговорам даже и во время хаджа. Наш странник, как и большинство его сотоварищей, тоже общался со своими новыми знакомыми привычным образом. А среди них, на удачу, оказалось много уроженцев Ирана и Междуречья (будущего Ирака), наперебой восхвалявших красоты и святыни своих родных мест. Движимый благородным любопытством, он решил по окончании паломничества непременно отправиться от Мекки на северо-восток.

Заря следующего года застает его уже в Басре, главном городе южной части Месопотамии, основанной в первой половине VII века сподвижником пророка Омаром ибн ал-Хаттабом в качестве военного лагеря для бедуинов, которые отправлялись завоевывать для ислама земли Сасанидского Ирана. Нашего странника, при всей его учености, поразили тут более всего не мечети и диспуты, а именно огромные корабли чуть ли не со всего света. Двигаясь на север, он побывал и в священных Неджефе и Кербеле. В первом городе находится могила четвертого халифа Али ибн Абу-Талиба, во втором — гробница его сына ал-Хусайна, погибшего в бою с Омейядами. И наконец, он добрался до очередного важнейшего пункта на пути своих странствий, Багдада. Великий город, некогда политический центр исламского мира, правда, оставлял печальное впечатление. Незадолго — по историческим меркам — до визита Ибн Баттуты, в 1258-м, он пережил страшное разорение полчищами монгольского хана Хулагу, и последний аббасидский халиф, сдавшийся на милость победителя, был безжалостно умерщвлен. В те годы монголы опустошили все восточные земли мусульманского мира.

Набожного путешественника неприятно поразило то обстоятельство, что в Багдаде он не услышал ни одной проповеди, произнесенной в мечети на правильном, кораническом арабском языке...

Далее путь танжерца лежал через Абаданский порт в глубь таинственной Персии. Здесь он побывал в одном из прекраснейших городов страны — Ширазе, оттуда перебрался в знаменитый своим ковроткачеством Исфахан, который местные жители называют «половиной Вселенной». Затем странствия (вполне бесцельные, лишенные непосредственного пункта назначения — по собственному признанию) привели Ибн Баттуту на восток, в один из самых главных религиозных центров страны Мешхед. В наше время этот город превратился в громадный центр афганских беженцев, тогда же он был дорог, особенно для иранцев-шиитов, как место нахождения еще одной важной гробницы — восьмого имама их конфессии Али Ибн Мусе, по прозванию ар-Рида (то есть Богоугодный). Шииты устремляются сюда на поклон, тем более что, по чудесному совпадению, как раз в тех же местах, только несколько раньше, смерть застигла знаменитого Гаруна ар-Рашида. Со временем обе могилы оказались под одним и тем же куполом. Однако Ибн Баттута с гневом рассказывает, как паломники лобзают надгробие ар-Риды, застеленное шелковыми покрывалами и украшенное множеством золотых светильников, а на «Гаруна ар-Рашида буквально плюют». Ясно, что нашему путешественнику, твердому сунниту, такое не могло понравиться.

Причем не понравилось ему это настолько, что этот набожный человек почувствовал потребность вновь вернуться в Мекку, совершить второй хадж. На сей раз посещение священного города оказалось не столь счастливым, как прежде. Здесь Ибн Баттута тяжело заболел и вынужден был оставаться почти два года, молясь об исцелении и следуя советам медиков. Наконец силы его восстановились. И он вновь отправился путешествовать.

Юг — север

На сей раз он имел определенный замысел, решив посетить крайние южные и крайние северные земли, куда мог добраться мусульманин-путник его эпохи. В первую очередь Ибн Баттута пересел на морской корабль. Мучаясь от качки на шаткой палубе случайного арабского суденышка, новоявленный мореход, однако, исследовал все берега Персидского залива, побывал практически во всех важнейших портах самого Аравийского полуострова, а также на побережье Восточного Судана, добрался до Экваториальной Африки и даже заглянул в Мозамбикский пролив, что отделяет континент от Мадагаскара. Именно описание этого путешествия внимательным наблюдателем представляет для современного читателя особый интерес. Причина проста — оно нигде не дублируется, никто из оставивших воспоминания не забирался так далеко. Впрочем, и он не так уж щедр на подробности: был… Познакомился со страной Савахил (дословно, «Прибрежная», «Береговая» — вы несомненно, «услышите» в этом слове привычное всем «суахили»). Населена она в основном потомками браков между арабами, иранцами и индусами, также есть много негров. Говорит этот народ на смешанном, «гибридном» языке, где фонетика и грамматика взяты из наречий банту, а корни слов — преимущественно арабские. Есть рукописи, писанные арабскими же буквами…

Нам к рассказу Ибн Баттуты остается добавить, что ныне суахили используется в Восточной Африке как своего рода «региональный английский» — средство межэтнического общения. А в качестве официального он принят в Танзании и Кении.

  
Во время плавания в Каликут на судно Ибн Баттуты напали пираты. «Они отняли все, что у меня было... не оставив даже ничего из одежды, кроме штанов»
С юга, во исполнение задуманного плана, путешественник отправляется на север — в Причерноморские степи и к берегам загадочной Волги, над которыми простиралось владычество великой евразийской державы, Золотой Орды. Нашлись у нашего неутомимого странника для этого визита и связи, и дела. Во-первых, в XIV столетии между Египтом, где Ибн Баттута давно уже оброс знакомствами, и ордынскими ханами существовали тесные культурные и политические сношения — ведь в том, что главенствовавшие в Стране на Ниле мамлюки этнически происходили и от кыпчаков (то есть от половцев древнерусских летописей; или, выражаясь по-арабски, куманов), сегодня ученые почти не сомневаются. После монгольского завоевания оставшиеся «дома» кыпчаки влились в состав их полукочевого государства и даже почти ассимилировали пришельцев этнически.

Ну, а что до «цели поездки», то кроме простого любопытства — главного смысла жизни Ибн Баттуты, тут он, кажется, решил ненадолго вернуться к делу предков и подзаработать на торговле. Ведь из Египта на север с легкостью можно было отвезти масла или пряности и заработать вдвое-втрое… Возможно также, что каирский султан дал ему некое деликатное политическое поручение — но о сути его у нас никаких достоверных данных нет.

Путь танжерца на сей раз лежал через малоазийские города Конья, Сивас и Синоп, которые к тому времени уже давно были отняты у византийцев турками-сельджуками. Исконно греческое население все чаще принимало ислам и все больше говорило по-турецки. Из Синопа, что расположен в северной части Малой Азии, на берегу одноименного залива Черного моря, Ибн Баттута переправился на корабле в Крым и оказался в главнейшей генуэзской колонии на полуострове, Кафе (нынешней Феодосии). Здесь на пути в восточные страны непременно останавливались все средневековые путешественники — и Марко Поло, и Афанасий Никитин, и многие другие. В те времена генуэзцы держали в руках всю торговлю Золотой Орды со Средиземноморьем, и одним из главных товаров были рабы. Большая их часть затем отправлялась в Египет, причем самыми активными деятелями этой грязной торговли были европейцы.

Дотошно осмотрев почти весь Крым, наш негоциант добрался степью до Астрахани, далее — до тогдашней ордынской столицы, Нового Сарая, величина, красота и обширность ее (ныне остатки былого великолепия можно видеть подле селения Царев, в Ленинском районе Волгоградской области) превзошли всякие ожидания араба. Достаточно сказать, что во многих домах здесь имелся водопровод — вещь невиданная в тогдашнем Магрибе. Кроме того, как и в Каире, тут располагались национальные и конфессиональные кварталы, в том числе русский, с православным храмом. И это, насколько можно судить, единственный случай столкновения Ибн Баттуты с нашими соотечественниками. О них он, впрочем, рассказывал мало, а больше предавался восхвалению ордынского государственного устройства при хане Узбеке (правил в 1313—1342 годах) и прочил Сараю самое блестящее будущее. Не зная, естественно, что не пройдет и столетия, как он дотла будет разорен Тимуром и никогда уже не возродится.

При ханском дворе Ибн Баттуту хорошо и с почетом принимали. Как уже упоминалось, мы не знаем, что именно позволило ему войти в такое доверие, однако он был обласкан, провел тут много времени и даже ездил с ответственным поручением от Узбека сопровождать одну из ханских жен, византийскую царевну, в гости в Константинополь и добиться личной аудиенции у императора Андроника III.

Еще из Сарая магрибинец успел совершить вояж дальше к северу, в знаменитую историческую область Булгар, считавшуюся самым дальним форпостом ислама в тех краях. Волжские булгары были поэтому хорошо известны арабо-мусульманским ученым еще с IX века, так что Ибн Баттута поехал в землю, отчасти ему знакомую по книгам. Там, среди прочего, он закупил большую партию мехов и собирался даже совершить экспедицию за пушниной на Печору, но раздумал, испугавшись, по всей видимости, тамошних холодов.

Вернувшись в гостеприимную ханскую ставку, он решил, что очередной этап его странствий окончен, обширная географическая область исследована, и пришло время устремиться дальше, в неведомое. Ибн Баттута двинулся дальше на юг. Посетив прекрасный Ургенч, знаменитый своими медресе Самарканд и почтенную Бухару, он миновал Хорасан на востоке уже знакомого ему Ирана и Афганистан, где развалины многих городов, разоренных монголами, вновь вызвали у него глубокую печаль. И вот, наконец, перед ним страна, о которой он размышлял так долго прежде.

  
Судя по воспоминаниям Ибн Баттуты, он дважды попадал в кораблекрушения — у берегов Цейлона и подле Каликута
«Отправляйся за получением знания даже в Китай»

Посетить «сказочную» страну чудес, о которой в мусульманском мире рассказывали столько историй и небылиц, Ибн Баттута, как мы уже говорили, хотел давно, да и повод имелся. Север Индии к XIV веку прочно подпал под власть мусульманских султанов, так что идти и служить распространению веры на новых перспективных должностях в новом государстве представлялось и почетным, и выгодным. Подобно тому, как немцы и голландцы искали счастья в России при Петре I, мусульмане — современники Ибн Баттуты стремились за Инд — и в первую очередь в Дели. Туда Ибн Баттута прибыл осенью 1333 года. Государством правил второй султан из династии Туглуков, Мухаммад-шах ибн Туглук (1325—1351). Этот государь был весьма оригинальным и беспокойным человеком. Деятельная натура постоянно заставляла его придумывать и осуществлять разные реформы, чаще всего губительные и для государства, и для подданных. Так, незадолго до прибытия магрибинского странника он велел заменить металлические деньги кожаными. В результате казна разорилась, торговля понесла значительный ущерб и чиновничество султаната оказалось в тяжелом положении. Остро требовались новые и способные люди, так что нежданного гостя приняли с распростертыми объятиями. Ибн Баттута прослужил экстравагантному чудаку на троне верой и правдой девять лет в качестве кади (судьи). Практически никогда не случалось Ибн Баттуте с тех пор, как он покинул Танжер, просидеть столько времени на одном месте. Но, в конце концов, проявив себя не только строгим и умелым законником, но и ловким царедворцем, он получил-таки новое важное задание: отправиться еще дальше — во главе делийского посольства в Китай. Впрочем, магрибинец, конечно, с радостью принял это поручение, ибо какой мусульманин не мечтает о том, чтобы попасть в ас-Син (как арабы называли эту далекую страну). Недаром сам пророк завещал: «Отправляйся за получением знания даже в Китай…» Однако Аллах распорядился так, что Ибн Баттута не сразу попал туда, а посольская миссия вообще провалилась. Корабли разметало по морю, а самому дипломату, чудом спасшемуся и не без оснований страшившемуся теперь гнева государя, пришлось изрядно постранствовать, избегая его владений. В рассказах Ибн Баттуты этот период отражен сумбурнее всего. Трудно сказать, как и на что он жил, кому служил, однако очевидно, что побывал тогда танжерец и в южной — уже немусульманской — Индии, где климат оказался для него тяжел, но все же, отмечает он, природа восхитительна, а невольницы на рынках прекрасны. И — на Мальдивах, где ему опять пришлось выступить в судейском качестве, и на Цейлоне, где его повергли в восхищение драгоценные камни, «крупнейшие и чистейшей воды в целом свете»… Описывает в этот же период Ибн Баттута даже некую чудесную страну Тавалиси, относительно местонахождения которой историки до сих пор ведут споры. Вероятнее всего, под этим названием в повествовании ученого араба скрывается страна чамов (тямов), народа, родственного малайцам и обитавшего на пограничье современных Вьетнама и Сиама.

Так метался магрибинец между землями Юго-Восточной Азии, но то, чему суждено сбыться, никогда не минует человека. И вот однажды джонка, имевшая на борту среди прочих и Ибн Баттуту, вошла в порт города Цюаньчжоу, что на западном, материковом берегу Тайваньского пролива. Арабские и персидские мореходы звали этот порт Зейтуном (то есть «Оливой»), по всей видимости, потому, что он представлялся им символом богатства и благоденствия. Цюаньчжоу существует и теперь, хотя былого величия тут нет и в помине. Здесь путешественника поражает мощь китайских военных кораблей: они имели по три-четыре палубы, огромные паруса, сделанные из тростниковых циновок, и огромные же весла, которые приводили в движение человек тридцать. Для управления таким морским чудом требовалось около шестисот матросов. К тому же там размещалось и около четырехсот воинов, всегда готовых к десантированию у вражеских берегов. В Зейтуне Ибн Баттута пересел на речной корабль и отправился странствовать по внутренним китайским городам, пока не добрался до тогдашней императорской столицы — Пекина, который был заново отстроен по повелению императора монгольской династии (великого хана) Хубилая — того самого, которому служил Марко Поло (тот, как и все европейские путешественники, называл этот город Ханбалыком). Незадолго до прибытия танжерца там было завершено строительство Великого канала, связавшего императорскую ставку с югом страны, главным образом, чтобы подвозить продовольствие. Марокканский странник совершил по каналу путешествие, восхищаясь красотой прекрасно возделанных и обустроенных берегов. Затем путешественник вернулся в Зейтун тем же путем и приготовился к морскому путешествию назад.

Наконец-то домой

Оказавшись на краю известного в XIII веке мира, повидав фактически все (кроме, разве что христианской Европы — по понятным причинам), что мог увидеть за одну земную жизнь человек его поколения, он почувствовал некоторый упадок сил. Неизвестно, заела ли его ностальгия, или просто пришел возраст, но, во всяком случае, не предпринимая ни малейших попыток задержаться где-либо еще, бывший торговец, путешественник идет на корабле прямиком назад, стараясь подобраться морем как можно ближе к дому. Намерение это, кстати, стоило двух недель плавания по некоей совершенно незнакомой лоцманам части океана. По ней наугад пришлось идти два дня. Тут, между прочим, впервые за весь рассказ Ибн Баттуты начались настоящие чудеса. То есть до сей поры, в полную противоположность современным ему европейским путешественникам, араб не сообщал слушателям буквально ничего неправдоподобного. А тут вдруг — великая гора на горизонте вдруг поднимается высоко в небо и, к счастью, улетает. Испугавшиеся было бывалые моряки спешат объяснить пытливому попутчику, что это знаменитая и страшная птица Рух, о которой столько говорится в «Тысяче и одной ночи». Как известно, рассказами об этой птице изобилуют не только персидские и арабские сказки, но и европейские источники вплоть до Нового времени, и, что характерно, все тот же венецианец Марко Поло «встречал» ее примерно в тех же местах. Что же видели эти коллеги в морях к югу от Китая? Наверное, обычный мираж. Уж во всяком случае, не воромпатра, как это парадоксально предполагали некоторые историки XX века. Гигантский страус Мадагаскара, который, собственно, и послужил прообразом птице Рух, летать не умел и вымер явно задолго до Ибн Баттуты.

Почти через полгода после отплытия из Зейтуна Ибн Баттута добрался до порта Зуфар на юго-восточном берегу Аравийского полуострова, между Йеменом и Оманом. Оттуда уже знакомыми сухопутными путями он поспешил еще раз к священной Мекке и, таким образом совершив еще один хадж (надо было очиститься от скверны, «приставшей» в землях языческих), немедленно отправился в Палестину, несмотря на сведения о свирепствовавшей там чуме. Здесь он узнал, что на его родине воцарился наконец прочный мир, племена более не враждуют, но процветают под скипетром премудрого и благочестивого султана Абу Инана. Скорее туда! Вот только стоит успеть по дороге посетить Сардинию, где некогда властвовали арабы, а теперь, правда, наместник одного из самых могущественных королей Испании — арагонского. Но все же говорят, он веротерпим, а обогатить свой кругозор западными впечатлениями полезно. И все — позади последний неприятный инцидент с ограблением средиземноморскими пиратами (не убили же, и слава Аллаху) — под ногами родная земля. Матушка Ибн Баттуты, как он узнал, умерла, отец тоже, так что идти в Танжер вроде бы и незачем, а вот до Феса тоже рукой подать.

Однажды теплым ноябрьским днем 1349 года в ворота султанского дворца постучался какой-то немолодой уже человек почтенного вида.

«Подарок созерцающим…»

И вот друзья во главе с премудрым султаном провели в рассказах, слушании, еде и питии, словом, в радостях и удовольствиях, без малого год. Ручей историй Ибн Баттуты иссяк, ибо он поведал все, что знал, видел и слышал. Если бы Абу Инан был жестокосердым, себялюбивым и недальновидным — словом, таким, как большинство государей, — он немедленно велел бы отрубить своему новому придворному голову, а прочих слушателей посадил бы на кол, чтобы более никто, кроме самого владыки, не знал и не помнил стольких удивительных вещей. Но маринидский монарх был другим. Поэтому он, «по окончании дозволенных речей», велел выдать рассказчику значительную награду из казны, а самого его спросил: не желает ли тот побывать в стране, дотоле им не виданной? Приходилось ли почтенному Ибн Баттуте бывать в государстве Мали, в междуречье Сенегала и Нигера, где живут правоверные чернокожие люди малинке? В его прекрасных городах — Томбукту, Дженне и Гао? Как, ученый гость и не слышал о них? Странно — ведь они хорошо знакомы купцам и из Каира, и из Триполи, Туниса и Феса, а равным образом и их собратьям венецианцам и барселонцам? Естественно, умудренный опытом путешественник согласился. Все, о чем говорил султан, было чистой правдой: транссахарская торговля в середине XIV столетия необычайно развилась. Из Мали на север везли все тех же рабов, золото и слоновую кость, а к ним взамен прибывали караваны с солью и различными ремесленными изделиями…

Конечно, государство Абу Инана имело интенсивные сношения с Мали, однако султану, по всей видимости, не хватало сведений, получаемых от проезжих купцов, и он решил специально собрать подробные сведения об этой державе. Для этого ему и был нужен смелый и опытный человек. 18 февраля 1352 года путешественник, которому было уже почти 50 лет, пошел в свой последний поход. Все, кроме мест, по которым он двигался, в быту странника было ему уже знакомо — то же верблюжье молоко, тот же размеренный шаг корабля пустыни. Подчас даже те же люди — поразительно, но в оазисе Тафилалт, в городе Сиджилмаса, на самом краю Сахары, Ибн Баттута несколько дней гостил у некоего ал-Бушри — а с братом этого человека он некогда виделся в Китае, в Зейтуне!..

  
Об откровенно чудесном разумный танжерец повествует мало, разве что нечто необъяснимое, или просто мираж кажутся ему чудесными. Так было в случае с «птицей Рух»…
Что же касается практических результатов этого последнего путешествия Ибн Баттуты, то они оказались самыми обильными. Он собрал подробные сведения и о пограничных с Мали оазисах, где добывают прямо из-под песка огромные куски соли, о поразительном порядке и безопасности, что царили под сенью власти местного правителя. О роли рабов-воинов при дворе, о раковинах, доставляемых сюда с самых Мальдивских островов, о слитках золота, которыми малийцы пользуются вместо монет, и о том, что во многих домах жителей города Гао имеются особые печи, в которых слуги обоего пола выплавляют медь из обильной там медной руды… Да мало ли еще что. В общем, осмотрев и исследовав все что можно, Ибн Баттута пустился восвояси на двух верблюдах, груженных двухмесячным запасом продовольствия. Путь его лежал через труднопроходимое нагорье Ахаггар, что находится на юго-востоке современного Алжира. К тому же была зима, и особенно во время ночных стоянок приходилось терпеть сильный холод. Однако опытный путешественник перенес и это последнее испытание, посланное ему Аллахом. В начале 1354 года его небольшой караван уже остановился у ворот Феса.

Абу-Инану не оставалось ничего иного, как выдать своему посланцу из казны очередную награду. Правда, он думал, что, как ни награди этого достойного мужа, все будет мало. И решил не только потешить вполне обоснованное самолюбие своего верного слуги, но и оставить грядущим поколениям еще один достойный памятник своего правления — а именно записать все, что рассказал танжерец. Самого-то его заставить писать было сложно — не любил он это дело и не слишком владел пером. Нужен был квалифицированный литератор, и такой как раз и оказался под рукой — некто Ибн Джузайа из арабской Андалусии (Ибн Баттута уже раньше познакомился с ним — в ходе своего краткого визита в Гранаду). В декабре 1355 года Абу Инану был преподнесен труд под пышным — в духе эпохи и арабской культуры — названием «Подарок созерцающим о диковинах городов и чудесах путешествий».

Литературная отделка была великолепна, и султан, безусловно, ее одобрил, одарив, как полагается, Ибн Джузайу. А ученые современники восприняли «Подарок созерцающим…» довольно скептически. К тому же, как выражались арабские историки, вскоре «судьба нанесла удар свой» — отвечать на критику стало вскоре некому. В 1356 году внезапно умер Ибн Джузайа. Через два года после него скончался и Абу Инан. Что до Ибн Баттуты, то его, похоже, нимало не интересовало, верят ему читатели, сомневаются ли, восхищаются ли. Он потихоньку исчезает из поля зрения, и единственное, что мы о нем знаем еще — он безвыездно дожил свой век в Танжере и отдал Богу душу только в 1377-м. И ничего примечательного за последние 20 лет не совершил.

А что до «Подарка созерцающим…», то он некоторое время пребывал в относительном забвении, но в XVII веке некий литератор ал-Байлуни сделал его сокращенную версию, которая поучила некоторое распространение среди арабских читателей. В начале XIX века один из списков этого извода попал в Европу, где подвергся внимательному изучению. Однако полный текст записи рассказов Ибн Баттуты оставался неизвестным до 1837 года, когда французские войска взяли алжирский город Константину. Несколько захваченных там рукописей отправили в Парижскую Национальную библиотеку, и среди них — полный текст «Подарка», где арабисты Шарль Дефремери и Бенито Сангинетти случайно наткнулись на драгоценное сочинение, внимательно прочитали его, издали и снабдили чрезвычайно точным французским переводом.

С тех пор вошел в новую европейскую традицию мечтатель и купец, ловелас, романтик и хитрец — Мухаммед Ибн Баттута.

Просмотров: 9134