Музей эволюции, или Консервация прогресса

01 октября 2007 года, 00:00

Можно ли создать музей научной теории? В самой постановке вопроса слышится противоречие: теория — умозрительное построение, а любой музей ценен прежде всего уникальными материальными экспонатами. Парадокс становится двойным, если речь идет о теории эволюции: эволюция есть непрерывное изменение, в то время как цель всякого собрания — сохранить свои реликвии в неизменном виде. И тем не менее именно такой естественнонаучный музей не только существует вот уже ровно сто лет, но и считается одним из самых успешных в России. Сегодня он носит название Государственного Дарвиновского, в сокращении — ГДМ.

Несмотря на то что теория Дарвина в России была известна и популярна еще с 1860-х годов, официально преподавать ее стало возможно только после революции 1905 года и царского манифеста 17 октября, гарантировавшего основные гражданские свободы. После чего знаменитые московские Высшие женские курсы, оплот свободомыслия и прогресса, немедленно учредили у себя кафедру эволюции и дарвинизма. На должность ее заведующего был приглашен молодой зоолог Александр Федорович Котс.

Дарвин и курсистки

В те времена для любого зоолога ружье было столь же обязательным атрибутом профессии, как стетоскоп для врача или счеты для бухгалтера. А Котс относился к охоте не только как к профессиональной необходимости, но и как к личной страсти. Увлечение ею в сочетании со склонностью к коллекционированию вылилось в интерес к таксидермии — изготовлению чучел, которое в то время было в большой моде. Еще гимназистом будущий профессор стал постоянным клиентом и прилежным учеником лучшей московской таксидермической фирмы, принадлежавшей Фридриху Лоренцу. 16-летним юношей он получил за свои работы серебряную медаль на выставке Русского Императорского общества акклиматизации животных и растений, а к моменту приглашения на Высшие женские курсы у него уже имелась солидная коллекция. Со вступлением в должность собрание это переехало из его квартиры в зоологический кабинет, откуда отдельные экспонаты извлекались во время лекций как наглядный материал.

Но Котс хотел большего. Еще во время стажировки в Европе, предшествовавшей назначению на кафедру, он с неудовольствием писал о «монотонных рядах звериных или птичьих чучел», представленных во всех научных собраниях. Даже в знаменитом Дарвиновском зале Британского музея его поразило «богатство фактов и скудость, недосказанность объединяющей идеи». Получив на Женских курсах возможность сформировать небольшую экспозицию по своему вкусу, он задумал создать зоомузей нового типа, такой, в котором представленный материал организовывался бы в соответствии с глубокой и верной идеей (конечно, эволюционной), демонстрируя и доказывая ее положения. Из этой задачи естественным образом вытекал научно-художественный характер экспозиции: в ней, по словам самого Котса, «недоговоренное на препарате за стеклом витрин» должно было быть «досказано холстом и кистью мастеров и знатоков». Впрочем, художественность достигалась не только традиционными изобразительными средствами, но и с помощью так называемых «биогрупп» — композиций из чучел в динамичных позах, вписанных в естественный для них пейзаж-диораму. Сегодня такой способ представления материала является общепринятым, но сто лет назад это была большая редкость. Скажем, в России биогруппы делала только фирма Лоренца.

Лоренц и стал главным поставщиком нового музея. На протяжении месяцев лучший мастер фирмы (и давний друг Котса) Филипп Федулов работал исключительно для него, практически перебравшись в специально отведенную для этой цели препараторскую.

Впрочем, многое заказывалось и за рубежом — особенно препараты тропических животных. «Будьте столь любезны выслать парочку засоленных гиен!», «Какова теперь пометровая стоимость питонов и акул? Телеграфируйте!» — такие тексты летели из Москвы в разные концы мира. Иногда производители сами предлагали товар: «Имеются прекрасные сумчатые волки, крысы и куницы, но особенно рекомендуем квашеных морских слонов и замороженного бегемота!» Закупочные расходы многократно превышали средства, которые могли выделить на эти цели курсы, и большинство экспонатов приобреталось на собственные деньги небедного Котса.

С 1908 года к работе над экспозицией подключился Василий Ватагин — недавний выпускник естественно-математического факультета Московского университета и одновременно ученик известного художника Константина Юона. Зоологу-живописцу предстояло «досказать холстом и кистью» то, что невозможно было представить в виде подлинных препаратов. Василий Алексеевич проработал на музей более 40 лет, став главой отечественной школы анималистов.

Федулова и Ватагина Котс впоследствии называл сооснователями музея. Этим же титулом он отметил еще одного человека: курсистку Надю Ладыгину, которая в 1911 году стала его женой, а позднее — известным зоопсихологом, одним из первых попытавшимся «научить» детеныша шимпанзе человеческой речи. Впрочем, это совершенно отдельная история. А тогда, в первые годы существования музея, профессор просто нашел в Наде тот же интерес к знанию и просвещению, которым отличался сам.

В 1913-м, когда собрание, по мнению его создателя, уже в полной мере заслуживало общественной демонстрации (к этому времени оно насчитывало несколько тысяч экспонатов и оценивалось в 15 тысяч рублей), Александр Федорович официально подарил его Высшим женским курсам — они как раз переехали на Девичье поле и располагали теперь достойным помещением. Подарок сопровождался двумя непременными условиями: пожизненное директорство Котса (без оплаты) и ставка для препаратора. Последняя предназначалась специально для Филиппа Федулова, который после смерти Лоренца окончательно перешел на работу в музей.

Национализацию своего детища в 1918 году профессор встретил без неприязни и даже с радостью: новая власть не только не препятствовала его деятельности, но и открывала новые возможности. Музей был обособлен от курсов и стал самостоятельным учреждением со штатным расписанием и государственным финансированием. Котс с энтузиазмом читал лекции красноармейцам, преподавал одновременно в нескольких вузах (а в 1912—1923 годах он был и директором Московского зоопарка), ставил эксперименты и пополнял коллекции. О соленых гиенах и квашеных морских слонах пришлось, конечно, забыть, как и о длительных поездках за границу. Зато музей пополнился национализированным имуществом известного московского коннозаводчика и натуралиста-любителя Алексея Хомякова: обширной коллекцией птиц и насекомых, а также ценнейшей библиотекой.

  
Как и во всех музеях, здесь высоко ценят подлинность экспоната, но при необходимости используют и слепки
Куда более регулярный и соответствующий замыслу музея источник его пополнения открылся с централизацией мехового промысла. Среди огромного количества сырья, поступавшего ежегодно на склады «Союззаготпушнины», всегда попадалось некоторое количество шкурок с нетипичной окраской. С точки зрения скорняков, они имели немногим большую ценность, чем обрезки: как бы ни был красив и необычен мех, из одной лисы или белки ничего не сошьешь, а в следующий раз зверь такого «цвета» попадется лет через десять. Поэтому Котсу довольно легко удалось договориться с руководителями производственного гиганта, чтобы такие шкурки по символической цене продавались музею. Результатом этой договоренности, действовавшей десятилетиями, стала уникальная по богатству коллекция «разноцветных» пушных зверей: тут и черная, белая, дымчатая рыси, и белые, медово-желтые, «голубые», бежевые, пегие соболя и множество других необычных животных, видовую принадлежность которых не сразу определит даже зоолог. В витринах они выстраивались в четкие «гомологические ряды Николая Вавилова», демонстрируя строгую закономерность в том, что по отдельности кажется «ошибкой природы».

Но времена менялись, и первооткрыватель закона гомологической изменчивости вскоре стал жертвой идеологизации науки. А музей, можно сказать, преодолел тяжелые годы с минимальными потерями: никто из четверки его основателей не попал в мясорубку террора, не погиб потом под бомбежками Великой Отечественной, не был уволен с волчьим билетом при лысенковских чистках. Но и им пришлось пережить гибель друзей, разгром отечественной биологии, торжество воинствующего невежества.

Александр Котс оставался директором музея до самой своей смерти в 1964 году. Тогда же, буквально в течение нескольких лет, ушли из жизни все соратники: Федулов — в 1961-м, Надежда Николаевна — в 1963-м, Ватагин — в 1969-м.

Разросшаяся коллекция продолжала жить, но уже не умещалась в ветхих стенах здания на Малой Пироговской, а получить новое никак не удавалось. В 1984 году ввиду аварийного состояния помещения музей был закрыт для посетителей и на целых десять лет почти исчез из общественной жизни. Только в 1994-м здание на углу улиц Вавилова и Дмитрия Ульянова было наконец достроено. Переезд в него и развертывание экспозиции на новом месте стали, по мнению сотрудников, вторым рождением музея.

Долгая дорога к дому
Первое помещение (если не считать квартиры Александра Котса) будущий музей получил еще в «старом» здании Высших женских курсов в Мерзляковском переулке. Там можно было работать и хранить коллекции, но места для экспозиции не оставалось — демонстрация объектов была возможна только в аудиториях во время занятий. В 1912 году Курсы переехали в новое здание на Девичьем поле (ныне здание МГПУ на Малой Пироговской улице). Там собрание Котса помимо рабочих помещений заняло постоянные экспозиционные площадки. Жилищная проблема казалась надолго решенной, и хозяин в 1913 году официально учредил Дарвиновский музей, подарив ему свою коллекцию. Однако благодаря его же собственной неустанной деятельности собранию довольно скоро вновь стало тесно. В 1926 году вышло постановление Совнаркома РСФСР о строительстве нового здания для музея — но осталось на бумаге. «Два года мы с напряжением всех сил смогли бы проработать в старом помещении, но при угрозе, что придется свертывать экспозицию, превращая выставочные залы в склады фондов», — писал Котс в 1940 году. Разразившаяся вскоре война заставила забыть о новом доме, но сразу после нее ряд видных советских ученых подписали подготовленное Котсом письмо о необходимости строительства здания для музея. В 1946 году Совет Министров РСФСР принял постановление о его проектировании. Строительство началось только в 1960 году (на 3-й Фрунзенской улице). А три года спустя произошла катастрофа: после статьи в «Известиях» Мосгорисполком аннулировал прежнее решение, и уже близкий к завершению новый дом передали другой организации. Согласно музейной легенде, роковым оказалось название статьи: «Музей Дарвина на берегах Москвы-реки». Она попалась на глаза Хрущеву, и тот проворчал что-то вроде: «Пусть музей Дарвина будет на берегах Темзы». Что якобы и послужило причиной отъема почти готового здания, для которого Ватагин у же рисовал эскизы экспозиции, держа в руках поэтажные планы. Возможно, этот удар спровоцировал смерть несчастного Котса. Новому директору музея Вере Игнатьевой пришлось все начинать сначала. И ей удалось невозможное: уже в 1968 году Моссовет вновь распорядился строить здание для музея, а в 1974 году начались работы. Они продолжались ровно 20 лет. Огороженный котлован на углу улиц Вавилова и Дмитрия Ульянова стал привычным элементом пейзажа. В начале 1990-х годов свершилось-таки чудо: московское правительство, словно возвращая музею долги своих предшественников, выделило необходимые средства на завершение долгостроя. В 1994-м дом ввели в эксплуатацию, и началась перевозка коллекций. В 1995 году ГДМ вновь открылся для посетителей. Два года спустя рядом с ним началось строительство второго корпуса. Оно было прервано дефолтом, но все же за несколько месяцев до своего столетия музей получил роскошный подарок — шестиэтажный дом со специальными помещениями для хранилищ и большими площадями для выставок. Сейчас музей переживает своего рода эйфорию: после века почти непрерывной тесноты можно вздохнуть полной грудью. Но когда-нибудь и этих пространств окажется мало.

Скелеты в шкафах

У естественнонаучных музеев есть своя «эволюционная» история: они происходят от кунсткамер — довольно бессистемных собраний диковинок, уродств, экзотических трофеев и исторических реликвий. Позднее принципы составления экспозиций изменились, но как раз для Дарвиновского музея «кунсткамерный» подход оказался неожиданно актуальным. Если обычный зоологический музей собирает и представляет посетителям прежде всего норму, типичные формы тех или иных существ, то основу здешнего собрания еще со времен Котса составляли нестандартные, уклоняющиеся — как говорят специалисты, «аберрантные» — формы. Выше уже говорилось о необычных пушных зверях, но не менее интересны представленные в музее вариации окраски у птиц (особенно тетеревиных), а также собрания морских раковин, рогов, акульих зубов и многих других проявлений одного из главных факторов эволюции — индивидуальной изменчивости.

Парадоксальным образом именно богатство и многообразие этих фондов делает их почти недоступными для публики. Общий объем их огромен — почти 400 тысяч единиц хранения. Причем невероятно разнородных: чучела, кости, заспиртованные препараты, окаменелости, муляжи, старинные книги и инструменты, картины, скульптуры, фотографии... Не то что показать — даже правильно и безопасно содержать эти ценности до недавнего времени было толком негде.

Сегодня — дело другое.

…Вслед за ведущим сотрудником отдела фондов Игорем Фадеевым мы проходим через простую, но на вид надежную дверь. Она ведет в коридор с длинным рядом точно таких же. Отпереть любую из них могут только хранитель данного отдела и главный хранитель музея. За каждой дверью — изолированные, как отсеки подводной лодки, помещения, снабженные системой поддержания температурно-влажностного режима. Их почти целиком занимают металлические шкафы. А в них...

Зал «Многообразие жизни на Земле» — не только геометрический, но и смысловой центр экспозиции

Нет, это, конечно, не те выразительные чучела, которые с таким мастерством делал Федулов для своего друга Котса. Это то, что у зоологов называется «тушками» — чучела без всякой претензии на художественность и жизнеподобие, но удобные для работы специалистов.

Комната, куда мы вошли, — хранилище орнитологических коллекций. Шкафы с виду простенькие, но с хитроумной конструкцией многочисленных ящиков. Она позволяет размещать «единицы хранения» компактно, но не вплотную друг к другу (это уменьшает риск вторжения насекомых, а если они все же сунутся, то каждую тушку можно будет быстро и надежно окурить со всех сторон). Игорь перебирает коллекцию дроздов. Вот наши, привычные: рябинник, деряба... Позвольте, а это кто?

 — Тот же самый вид, но кавказская форма, — поясняет наш провожатый. — Хороший пример географической изменчивости. А вот — с Чукотки. А вот пошли другие виды, американские...

  
Сделать чучело крупной рептилии намного сложнее, чем птицы или млекопитающего 
Страус или императорский пингвин в такие шкафы, конечно, не поместится (хотя птенец страуса есть). Но вот лежат самые крупные из летающих птиц: лебеди, орлы-бородачи... Неужели эти небольшие аккуратные тушки при жизни были величественными воздухоплавателями, даже не верится… А вот группа колибри — им положено сверкать, как драгоценные камни. Тут они какие-то розовато-бурые, но Игорь вынимает одну крохотную тушку, чуть поворачивает — и невзрачное перо вспыхивает огнем: окраску колибри обеспечивают не пигменты, а хитрое преломление света в структуре пера.

 — А как их вообще добывают? Такую кроху любое ружье разнесет в пух и прах...

 — Не разнесет. Мелкая дробь быстро теряет скорость в воздухе. На определенной дистанции удар достаточно силен, чтобы убить птицу, но при этом не нанести видимых повреждений. Надо только точно выбрать эту дистанцию...

Шкафов, куда можно было бы положить льва, еще не изобрели. В комнате для чучел млекопитающих они стоят на подвижных полках-рамочках. У самой первой есть передняя стенка, у остальных — только боковые. Раздвинуть все полочки так, чтобы между ними образовался проход, размеры помещения опять-таки не позволяют, но можно протиснуться между любыми двумя. Впрочем, самые крупные объекты — зубр, бурый и белый медведи — стоят отдельно.

 — Осторожнее с медведем: у него когти острые, о них можно и рубашку порвать... А вон там, видите, белка? Вообще-то это аберрантная форма — «белопоясная». Но если ее снять и посмотреть на этикетку, то там написано «В.К. Арсеньев».

 — Тот самый — известный писатель, исследователь Дальнего Востока? — Тот самый. Но это означает лишь, что он препарировал тушку и заполнил этикетку. А кто застрелил белку, неизвестно. Может, и Дерсу Узала. Вокруг входной двери, как вокруг камина в старинном замке, на стенке красуется внушительная галерея рогов. Среди изящных косульих кое-где видны и мощные, принадлежащие зубрам. И возле каждых рогов на деревянном медальоне (а если есть череп, то прямо на нем) старинным шрифтом с ятями выведены даты и имена: «Е. И. В. Великий князь Михаил Александрович», «Великий князь Владимир Александрович», «Принц Греческий Николай»... Бог знает, что можно подумать о личной жизни членов правивших династий. На самом деле это просто охотничьи трофеи, добытые в великокняжеских угодьях.

Хотя музей вообще не ставил себе целью приобретение экспонатов-реликвий, их за сто лет накопилось тоже немало. Энтомологическая коллекция Альфреда Рассела Уоллеса — «дублера» Дарвина, независимо от него пришедшего к идее эволюции на основе естественного отбора. Гербарий, присланный Александру Котсу Гуго де Фризом — одним из «переоткрывателей» законов Менделя и первооткрывателем генетических мутаций. Первое издание «Происхождения видов» (разошедшееся, как известно, за четыре дня) и несколько собственноручных писем Дарвина… И даже слепок черепа «пилтдаунского человека» — пожалуй, самая знаменитая фальшивка во всей палеонтологии.

А есть тут и реликвии совсем иного плана. Скелет дронта — гигантского нелетающего голубя с острова Маврикий. Чучела бескрылой гагарки (именно этой птице исходно принадлежало имя «пингвин») и американского странствующего голубя. Шкура туранского тигра. Этих животных — как и тура, тарпана, стеллеровой коровы и многих других — больше нет на нашей планете. И уже никогда не будет. Впрочем…

 — Основное предназначение коллекций — конечно, служить рабочим материалом для морфологов и систематиков, — говорит Игорь Фадеев. — Но кто знает... Может быть, когда-нибудь технология восстановления вымерших и истребленных видов станет реальностью. И тогда именно такие собрания станут источником их ДНК.

А пока чучела и скелеты бережно хранятся в темных шкафах. Посетители могут ознакомиться с ними лишь при помощи интерактивной программы «За семью печатями» — идешь в компьютерный зал, выбираешь в меню тот или иной отдел фондов, и на экране появляется его хранитель, рассказывающий и показывающий все самое интересное. И, кроме того, конечно, есть выставки...

Они в Дарвиновском музее столь же разнообразны и разностильны, сколь и коллекции. Это может быть, например, выставка старинных натуралистических книг «Заговорили фолианты разом» — благо, в фондах есть «История животных» Конрада Гесснера 1551 года издания, многотомник Бюффона из библиотеки Екатерины II, том Одюбона с его знаменитыми гравюрами... Или «Шутки природы» — экспозиция абсолютно в духе старинных кунсткамер (двухголовые телята, пятирогие козы и тому подобное), но только с серьезным современным комментарием о том, как «получаются» столь странные создания. Музей принимает и выставки, созданные за его пределами, такие как, например, серия великолепных фотографий растений «Herbarium Amoris» шведского фотохудожника Эдварда Койнберга, приуроченная к 300-летию его великого соотечественника — Карла Линнея.

Однако мало собрать ценные коллекции, мало их сохранить и правильно расставить — надо еще ввести их «в оборот», сделать элементом общественной жизни. Над этой задачей бьются все музеи мира. Единого и окончательного решения у нее не будет никогда, но Дарвиновский музей находит свои интересные варианты.

  
История одного экспоната. Лиса совхозная
Третий этаж, раздел «Эволюция поведения животных». Из витрины на посетителей глядит симпатичная собачка — чуть повисшие уши, черно-белый окрас, дружелюбное выражение морды. С виду — дворняжка дворняжкой, но если приглядеться, то можно уловить в ней нечто странное... Во второй половине 1950-х годов под Новосибирском создали знаменитый Академгородок. Среди прочих в нем открылся Институт цитологии и генетики. Если в Москве еще царил «народный академик» Трофим Лысенко, то здесь, в Сибири, уже можно было заниматься серьезной наукой. Вскоре молодой институт заключил хозяйственный договор с окрестными зверосовхозами. Те выращивали серебристо-черных лисиц — их мех тогда был в моде и прекрасно продавался за рубежом. Проблема, однако, заключалась в том, что даже после нескольких поколений разведения в неволе чернобурки боялись человека. И поскольку при клеточном разведении постоянных контактов не избежать, звери пребывали в состоянии хронического стресса, что плохо сказывалось и на размножении, и на качестве шкур. Кроме того, у выращенных лис, как и у их диких родичей, пора любви наступает в строго определенный сезон и длится недолго — это делало работу ферм крайне неритмичной. «Можете сделать нам лису, ласковую к человеку и размножающуюся круглый год?» — спросили звероводы. «Можем!» — ответили генетики во главе с директором института Дмитрием Беляевым. К делу подошли самым что ни на есть дарвиновским образом: из огромного множества лис со всех ферм отобрали 130 таких, которые чуть спокойнее прочих относились к людям. Их начали скрещивать между собой. В каждом поколении самых дружелюбных и способных к «неурочному» размножению оставляли на племя, прочих отбраковывали на мех. И довольно скоро, через несколько поколений, обитатели клеток лизали своим «хозяевам» руки, виляли хвостами и готовы были спариваться дважды в году. Но при этом и облик их волшебным образом изменился: пушистый лисий хвост загнулся серпом (и с каждым поколением все больше тяготел к баранке), лоб стал более выпуклым, острые ушки поникли. И что самое обидное — вместо роскошного черного с проседью меха «лису совхозную» покрывала светлая шерсть с черными и серыми пятнами самой неправильной формы. С научной точки зрения результат был великолепным: в недолгом эксперименте удалось воспроизвести на родственном виде процесс одомашнивания собаки — так открылся путь для дальнейшего изучения физиологических основ поведения. С точки зрения хозяйственной это был полный провал: лиса с таким мехом не стоила ничего. Погрустневшие звероводы покивали головами и откланялись. А «собаки на базе лисы» остались жить в институте. Прошло почти полвека. Спрос на мех на мировом рынке резко упал, зверосовхозов почти не осталось. Академика Дмитрия Константиновича Беляева больше 20 лет нет в живых. А работа с «лисой совхозной» в институте продолжается: новосибирские генетики вместе с американскими коллегами (в том числе известным гарвардским антропологом Ричардом Рангхэмом) пытаются нащупать гены, вызвавшие это чудесное превращение.

По образцу Колобка

Сто лет назад, когда Котс открыл свои достояния публике, хорошо сделанные чучела животных — особенно редких и экзотических — уже сами по себе производили впечатление на посетителей. Фотография в то время была черно-белой, кинематограф и вовсе делал первые шаги, а многие люди за всю жизнь ни разу не покидали родного города. Поэтому разнообразие живых существ, сконцентрированное в музейных витринах, представленное в виде остановленных мгновений жизни и дополненное талантливыми картинами и скульптурами,— само по себе потрясало.

Сегодня по телевизору каждый день идут отлично снятые фильмы об африканских саваннах, Амазонии и глубинах океана. Многие наши соотечественники видят заморские чудеса своими глазами. Даже ископаемые животные после выхода «Парка юрского периода» сделались для широкого зрителя привычными и знакомыми. Что же такого особенного может предложить своим поклонникам ГДМ в современном городе, где к тому же есть еще Зоологический, Палеонтологический и Тимирязевский музеи, не говоря о Зоопарке?

  
Музейная коллекция бабочек — одна из крупнейших в России (более 50 тысяч экземпляров)
Конечно, сегодня гостей встречают не только чучела и анималистическая живопись, пусть даже и лучших мастеров. Дарвиновский музей в полной мере использует возможности новой техники: так, панорамные световидеомузыкальные шоу «Живая планета» и «Властелины Земли», интерактивные элементы и прочее преодолевают противоречие между статичностью экспозиции и вечным движением главного объекта музея — биологической эволюции. Но все это начинает работать, когда посетитель уже пришел. А вот кто же туда придет и зачем?

Как и во времена Котса, ГДМ — заведение прежде всего учебно-просветительское. Московские школы часто заказывают тематические экскурсии: числовые закономерности классической генетики гораздо лучше воспринимаются на конкретных мышах или кроликах, чем на абстрактных «признаках a и b». Но, по подсчетам сотрудников, около двух третей посетителей — это родители с детьми. Солидный академический музей фактически стал крупным досуговым центром семейного отдыха. «Мы могли бы организовать экспозицию серьезнее, строже в научном отношении, но наш главный «клиент» — ребенок. И мы должны строить экскурсии так, чтобы ему было не только понятно, но и интересно, а также предусматривать пункты для отдыха и развлечения», — говорит заведующий сектором палеонтологии Андрей Шаповалов.

Если, скажем, в музей явилась компания первоклассников, то вряд ли стоит им рассказывать про отличия аллопатрического видообразования от симпатрического. Но в зале «Микроэволюция» и для них найдется много интересного: специально для маленьких тут предусмотрена экскурсия «В гостях у Колобка». В ходе нее детям расскажут о том, каковы на самом деле животные — герои знакомых сказок. Что лиса не так уж хитра и, во всяком случае, не умнее волка, что медведь в самом деле косолап (маленьких экскурсантов научат даже ходить, «как косолапый мишка»), но отнюдь не неуклюж, что рыбы и вправду разговаривают, хотя, конечно, совсем не человеческим голосом... Для первого знакомства с животным миром — неплохо, а тот, кого это заинтересовало, может двигаться дальше, понемногу знакомясь с более сложными для понимания концепциями. И вообще, «есть такие любознательные дети, которые бегут впереди экскурсовода и проговаривают за него всю экскурсию. Или повергают публику в шок, произнося без запинки латинские названия динозавров. Иной раз думаешь: а они-то зачем сюда приходят?» — говорит ученый секретарь музея Юлия Шубина.

  
При музее более 50 лет действует биологический кружок и вот уже 5 лет — изостудия
Впрочем, это еще не самая странная публика. В Интернете можно найти отчет о походе в Дарвиновский музей учащихся Сретенского высшего православного училища. Экскурсии дано было название «Эволюция мифов», а в качестве цели ее, как прямо сказано в отчете, ставилось «разоблачение эволюционизма в его логове». Поскольку за время визита никаких изменений с экспонатами не произошло, автор текста делает вывод: доказательствами эволюционного процесса музей не располагает.

«Мы стараемся не вступать в прямую полемику. Музей наглядно демонстрирует факты, из которых каждый может сделать свои выводы. Доказательств реальности эволюции достаточно много, но, конечно, если кто-то априори настроен не соглашаться с фактами, это его право», — пожимает плечами Шубина. Гораздо печальнее то, что’ порой приходится слышать от людей, призванных растолковывать постулаты науки подрастающему поколению, — школьных учителей. Андрей Шаповалов вспоминает характерный диалог: «А почему вы решили, что человек происходит именно от обезьяны? Ведь обезьяны — это грязные и неприятные животные! — А от кого люди должны происходить? — От дельфинов: они чистенькие и умненькие!»

Искательнице благородного происхождения следовало бы ознакомиться с тем же залом «Микроэволюция» чуть глубже, чем о нем рассказывает Колобок. Тогда бы она знала, что наша неприязнь к обезьянам — один из аргументов в пользу того, что мы с ними не просто схожи, а именно близкая родня. Дело в том, что на определенной стадии процесса видообразования у только что отделившихся друг от друга видов возникают так называемые механизмы репродуктивной изоляции, призванные предотвратить межвидовые скрещивания. У видов с высокоразвитым поведением это, в частности, выражается в том, что особенности поведения представителей «братского» вида воспринимаются как крайне непривлекательные. Так что, от кого бы мы ни происходили — от дельфинов, львов, орлов или драконов, — в любом случае мы смотрели бы на своих близких с брезгливой усмешкой.

  
Новый выставочнофондовый корпус открылся в 2007 году к столетию музея
Но, мне кажется, еще страшнее в невежественных словах другое — привычное разделение животных на «грязных и неприятных» и «чистеньких и умненьких». И можно сказать, что именно такому взгляду негромко, но твердо противостоит весь Дарвиновский музей. Противостоит не только картинами и фотовыставками, позволяющими ощутить красоту самых странных созданий, но и своим финальным «аккордом» — разделом «Взаимодействие человека и природы». Здесь можно увидеть витрину «Голоценовый лес» (голоцен — это та геологическая эпоха, в которой мы имеем честь проживать). Она показывает, как выглядело бы место, на котором стоит музей, кабы не человек с его цивилизацией. А рядом — наша реальная среда обитания, в которой фауну представляют крыса, муха, рыбки в аквариуме и канарейка в клетке. Не нравится? Но именно на такое окружение мы обрекаем себя, безоглядно переделывая природные экосистемы… В последние годы ГДМ все больше становится и музеем окружающей среды. Здесь работает информационный центр «ЭкоМосква», где можно узнать не только о природе нашей столицы, но и об экологической обстановке в собственном микрорайоне. Музей ведет просветительские проекты в этой сфере, отмечает специальными программами соответствующие праздники: День воды, День птиц, День биологического разнообразия и так далее. «Я думаю, что в самое близкое время экологическая проблема возглавит повестку дня и за стенами нашего музея. Изменить что-то в сознании людей можно лишь путем обращения к детям. Позднее все это воспринимается скептически», — говорит Андрей Шаповалов.

Впрочем, проблемы экологии сегодня актуальны с точки зрения не только повседневной жизни, но и развития самой эволюционной теории. С момента выхода «Происхождения видов» и примерно до 1920-х годов главным предметом науки об эволюции оставалось изменение форм — костей, раковин, зубов, элементов цветка. Затем на первый план вышли гены: их разнообразие, обмен, динамика частот и так далее. А примерно с 1980-х годов в центре внимания ученых постепенно оказалось взаимное приспособление видов и развитие целых экосистем. «Сейчас понятие «биологическая эволюция» почти тождественно понятию «эволюция сообществ», — подтверждает Шаповалов. И это приводит к новому пониманию естественной истории Земли: в частности, массовые вымирания (в том числе волнующее всех исчезновение динозавров) представляются катастрофическими последствиями изменений связей внутри древних биоценозов. Изменений, удивительно похожих на некоторые последствия деятельности человека.

Можно сказать, что современная эволюционистика подтверждает известную мысль Джорджа Сороса: принцип выживания наиболее приспособленного не гарантирует выживания системы, основанной на этом принципе. А экспозиция Дарвиновского музея напоминает: речь идет о системе, частью которой являемся мы сами.

Практические сведения
Адрес ГДМ: Москва, ул. Вавилова, 57.
Часы работы: с 10.00 до 18.00 (касса — до 17.30) каждый день, кроме понедельников и последней пятницы месяца.
Стоимость билета в основное здание для взрослых — 60 руб., для школьников, студентов дневных отделений и пенсионеров — 25 руб. Вход в выставочный комплекс — по отдельному билету: полная цена — 40 руб., льготная (для тех же категорий) — 15 руб. Дошкольники, дети из многодетных семей, дети-сироты, инвалиды I и II групп, солдаты и матросы срочной службы, сотрудники музеев проходят бесплатно. Разрешение на любительскую фото- или видеосъемку — 60 руб.
Стоимость экскурсии: детской — 1 500 руб., взрослой — 2 000 руб.

Просмотров: 17346