Труба барона Мюнхгаузена

01 июня 2005 года, 00:00

Из России с любовью

Когда слуги унесли тарелки и водрузили на стол чашу с ароматным пуншем, взгляды гостей обратились на барона. Ничуть не смущаясь, он наполнил кружку изрядной порцией напитка, неторопливо раскурил громадную пенковую трубку и только тогда начал свою историю. Присутствующие слышали ее уже не в первый раз, но не выказывали недовольства — барон терпеть не мог, когда его перебивали. К тому же он каждый раз дополнял рассказ новыми красочными деталями.

 — Итак, господа, я отправился в Россию в середине зимы. Только в это время года мороз и снег приводят в порядок дороги, позволяя добраться до этой удивительной страны…

Дальше он поведал о волке, запряженном в сани, об олене, на голове которого выросло вишневое дерево, и о восьминогом зайце, бегавшем вдвое быстрее обычного. Слушатели в изумлении качали головами, не забывая подливать себе пунша. Даже самые глупые из них давно поняли, что правды в историях их гостеприимного хозяина нет ни на грош. Может, он и в России-то никогда не был… Один пастор Хюнце знал, что хотя бы в этом барон не врет — в его кабинете он видел на стене большой диплом, написанный непонятными русскими буквами. Барон перевел ему начало: «Божьей милостью мы, Анна, императрица Всероссийская, произвели Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена в наши корнеты». Пастор не сомневался в честности друга: потомок старинного рода мог позволить себе безобидную похвальбу, но никак не подделку документов.

Единственный известный портрет барона исчез в 1945 году из замка его родственниковРод Мюнхгаузенов и правда был старинным — их предок, воинственный рыцарь Ремберт, жил в ХII веке. Когда-то им принадлежала чуть ли не половина замков, живописно раскинувшихся по берегам реки Везер. Многие представители рода занимали важные посты при дворе немецких князей, а один из них — Герлах фон Мюнхгаузен — основал знаменитый Геттингенский университет. Его стены до сих пор украшены гербом с изображением монаха — по-немецки Munchhausen означает «монашеский дом», проще говоря, монастырь. Правда, ничего монашеского в поведении баронов не было. Они увлекались войной и охотой, любили крепко выпить и от души, по-солдатски, выругаться. Одна из многочисленных ветвей рода обосновалась в городке Боденвердере, где в 1720 году и родился самый знаменитый из Мюнхгаузенов. Он мог повторить судьбу предков, безвестно канув в пыльных родословных таблицах, если бы не судьба, бросившая его в водоворот европейской политики, а потом и на страницы книги, известной всему миру.

О детстве Иеронима Карла Фридриха мало что известно. Он был одним из восьми отпрысков Георга Отто фон Мюнхгаузена — представителя так называемой «черной» линии рода, не имевшей баронского титула. Когда ему было четыре года, отец умер, и на матушку Сибиллу легли все заботы о родовых землях, разбросанных вокруг Боденвердера. Город претендовал на часть владений Мюнхгаузенов, суд следовал за судом, и вдова постаралась поскорее отделаться от подросших детей. Дочек выдали замуж, а сыновей определили в пажи к соседним князьям. Иероним попал к герцогу Брауншвейга Фердинанду Альбрехту II как раз в том году, когда сын последнего Антон Ульрих отправился в далекую Россию. Императрица Анна Иоанновна, обожавшая все немецкое, выбрала юного принца в мужья своей племяннице и наследнице Анне Леопольдовне. Вскоре по приезде он отправился под стены Очакова воевать с турками, но особых талантов не проявил, к тому же потерял в бою двух пажей, привезенных из Германии. Очевидно, без земляков ему было скучно, поэтому он тут же попросил прислать ему новых. Одним из них и стал 17-летний Мюнхгаузен.

Он въехал в Петербург в начале 1738 года — конечно, не в санях, запряженных волком, а в обычной почтовой карете. Скорее всего, уже через год он вместе с Антоном Ульрихом принял участие в новом турецком походе, который кончился провалом: русское войско проблуждало по безводной степи и вернулось назад с большими потерями. Об этом барон (все же будем называть его так) не написал домой ни слова — его в то время занимали дела «более важные и благородные». К ним относились охота, которая «в России лучше, чем в любой другой стране мира», лошади, собаки и, конечно, продвижение по службе. Скоро юношу перевели из свиты герцога в элитный Брауншвейгский кирасирский полк. Теперь он мог щеголять в синем камзоле с красной подкладкой и белых лосинах, а по праздникам — в блестящей кирасе. Скоро он оказался в курсе придворных интриг, сдружился с молодыми офицерами — в основном тоже немцами, и немало вечеров провел в шумных попойках, о которых позже вспоминал с восторгом. Похоже, он пил с нужными людьми, поскольку обошел многих соискателей в получении офицерского звания «за ревность и прилежность к службе».

«Царственная геральдика» крошечного БоденвердераВ 1740 году императрица умерла, а ее племянница Анна Леопольдовна очень скоро лишилась власти и вместе с мужем отправилась в ссылку. Несчастный Антон Ульрих много лет провел в заточении и умер слепым полубезумным стариком. Мюнхгаузена могла постигнуть та же участь, но он вовремя прекратил общение с бывшим патроном. Новой царице Елизавете Петровне были нужны преданные офицеры, и Иероним Карл Фридрих успешно продвигался по службе, а в 1744 году выполнил важное поручение двора. Ему пришлось встретить на границе — а именно в Риге, где стоял его полк, — анхальт-цербстскую принцессу Софию, невесту русского наследника Петра Федоровича. Выглянув в окошко кареты, 15-летняя Фике восхищенно смотрела на строй красавцев-кирасир и их командира, салютовавшего ей палашом. Распахнув дверцу, Мюнхгаузен — это, конечно, был он — галантно помог принцессе пересесть в удобный возок, на котором ей предстояло продолжить путь в Петербург.

Вскоре после этого события барон женился на дочке судьи Якобине фон Дунтен. Молодость кончилась, пора было обзаводиться хозяйством. Однако карьера в России не ладилась: особых подвигов на службе Мюнхгаузен не совершил и десять лет ходил в скромном звании поручика. В 1750 году после многих прошений он был произведен в ротмистры и тут же попросился в отпуск для устройства дел на родине. Вернувшись в Боденвердер, барон испытал прилив любви к родине и уже не захотел возвращаться в холодную Россию. Три года он продлевал отпуск, а на четвертый из Военной коллегии пришло извещение об исключении его из списков полка за «самовольное оставление службы». На том путешествия Мюнхгаузена и кончились. Разделив с братьями семейные земли, он занялся обустройством имения, охотой, а также сочинением своих удивительных историй.

Обманутый лжец

Усадьба Мюнхгаузенов в Боденвердере была построена еще в 1603 году, и за сто пятьдесят лет ее строения, конечно, изрядно обветшали. Вернувшись домой, барон со рвением взялся за перестройку своего поместья. Одновременно с этим он решил построить мост через Везер, чтобы легче было добираться до города. Однако бургомистр Шмидт запретил строительство: новый мост нужно было охранять, а средств для этого не было. По российской привычке барон решил не обращать внимания на местные власти — дворянин он или нет? Но толпа горожан с топорами и кольями разметала самострой, едва не намяв бока самому Мюнхгаузену. Барон засыпал ганноверский суд жалобами, написанными неплохим литературным языком, — по возвращении на родину он обзавелся солидной библиотекой и стал много читать. Больше всего Мюнхгаузен любил книги о путешествиях, из которых черпал материал для своих фантастических рассказов.

О пребывании в России он вспомнил во время Семилетней войны, когда Боденвердер с округой оккупировала французская армия. Пришельцы обложили высоким налогом всех помещиков, кроме барона — Россия в той войне была союзницей Франции. Естественно, любви горожан к нему от этого не прибавилось. Мост через реку он смог построить только тридцать лет спустя, в чем очень скоро раскаялся — но об этом после. Зато никакой бургомистр не мог помешать ему выстроить у себя в саду охотничий павильон и украсить его трофеями бывалого охотника — головами оленей, зайцев, кабанов. В то время леса в долине Везера еще не были вырублены, и в них водилось множество дичи. Именно в этом павильоне — небольшом домике, где помещалось около десяти человек, — барон рассказывал гостям о своих удивительных путешествиях. Состав слушателей постоянно менялся. В их число входили приятели хозяина — пастор Хюнце, аптекарь и почтмейстер, — соседи-помещики и гости из других городов, которых привлекала слава барона-рассказчика.

После окончания войны с французами (это было в 1763 году) имя Мюнхгаузена стало известно во всем Ганновере. Не раз его приглашали в соседние города Гаммельн (тот самый, где орудовал некогда чудесный крысолов) и Геттинген.

Вообще немцы издавна слывут любителями шванок — разнообразных удивительных историй с грубоватым юмором и смешными преувеличениями. Рассказы барона были именно такими, поэтому их слушали с удовольствием. Правда, случались и казусы — какой-то офицер, услышав о стае уток, простреленной ружейным шомполом, решил, что рассказчик над ним издевается. Этот скандал мог легко дойти до дуэли, если бы вояке вовремя не шепнули, что господин барон болен и искренне верит в свои фантазии. Но так ли это было? Скорее всего, нет. И утвердившееся в психиатрии понятие «синдром Мюнхгаузена» — им страдают люди, склонные принимать свои вымыслы за реальность, — непосредственно к самому барону отношения не имеет. Так что синдром заболевания, названный его именем, — это еще один казус к страницам биографии Мюнхгаузена. Напротив, всю жизнь Иероним Карл Фридрих демонстрировал отменное здравомыслие, не выказывая никаких признаков душевного расстройства. Просто чинная помещичья жизнь казалась ему скучной, и он изо всех сил старался сделать ее интереснее хотя бы посредством своих историй и общения. А когда его рассказам не верили, вступала в действие оскорбленная дворянская гордость. Чем больше смеялись слушатели, тем яростнее барон утверждал, что все им рассказанное — правда. При этом его истории менялись в зависимости от состава гостей и количества выпитого. В боденвердерском музее хранится металлическая труба с раструбом на конце — дальний предок мегафона. В нее Мюнхгаузен подавал сигнал слугам, что в павильоне кончилась выпивка. Пили не только пунш — в ход шли рейнские белые вина, крепкий кюммель, а иногда и шнапс, к которому барон пристрастился в России.

Он терпеть не мог, когда кто-то посягал на его славу рассказчика. Его дальний родственник вспоминал, как в обществе барона какие-то лейтенанты начали хвастаться своими успехами у дам. Мюнхгаузен тут же заметил: «Господа, ваши победы — сущая ерунда. Вот я…» И тут же рассказал о путешествии в санях с русской императрицей. Эти сани якобы были так громадны, что на них размещались бальный зал и множество покоев, где молодые офицеры уединялись с дамами. Барон намекал на свои особые достижения по этой части — чуть ли не на благосклонность самой императрицы. Причем императрицей этой была не Елизавета, а Екатерина — та самая Фике, которую барон когда-то встречал в Риге и об амурных похождениях которой вовсю судачили в ганноверских салонах. Иероним Карл Фридрих не мог удержаться от превращения одной-единственной встречи с будущей императрицей в целую историю.

В своих рассказах барон бывал не только ловким охотником и смелым воином, но и всемогущим «серым кардиналом» при русском, французском и даже турецком дворах. На самом деле все, даже любившие его друзья, считали его неисправимым лгуном и вовсю над ним смеялись. Невысоко ценила его и жена, которая занималась хозяйством, пока барон блуждал в своем фантастическом мире. Детей у них не было — по слухам, еще в России барон сильно обморозился на охоте и потерял способность к продолжению рода, а заодно и несколько пальцев на ногах.

В августе 1790 года Якобина скончалась в возрасте 65 лет. Вдовец, однако, грустил недолго. Через три года к нему заехал в гости помещик фон Брун с 20-летней дочерью Бернардиной. Юная кокетка сразу очаровала барона своим глубоким декольте, звонким смехом и зовущим взглядом искусно подведенных черных глаз. Она была совсем не похожа на степенную Якобину, зато весьма напоминала одалисок из султанского гарема, якобы одарявших Мюнхгаузена своими ласками. Фантазии впервые вторглись в серую реальность, и барон не устоял. Уже через полгода они весело отпраздновали свадьбу. Берни сразу показала себя отчаянной мотовкой — выписала из Ганновера оркестр и накупила кучу обнов. Она упорно не допускала новобрачного к исполнению супружеских обязанностей, ссылаясь на головную боль. К тому же регулярно исчезала из дома и ездила в Боденвердер по только что отстроенному злополучному мосту.

Племянник Вильгельм фон Мюнхгаузен, которому должно было достаться состояние барона, забил тревогу. Он легко выяснил, что в городе молодая жена дядюшки уединялась в гостинице с писарем Хюденом. Что она не только выпрашивала деньги у ослепленного страстью супруга, но и просто брала их из его комода. Что весь брак был задуман Берни и ее отцом, чтобы скрыть ее беременность от того же Хюдена и воспользоваться наследством доверчивого старика. Все это племянник тут же изложил дяде, и тот, рассвирепев, выгнал изменщицу вон. Вскоре Бернардина родила девочку, объявила барона ее отцом и обратилась в суд, требуя алиментов. Вся округа разделилась на сторонников и противников барона. Те и другие с удовольствием посещали суд, где оглашались самые интимные подробности из жизни супругов. В конце концов малютка умерла, и лишенная главного козыря Берни в печали исчезла из города и из жизни Мюнхгаузена. Но дело было сделано — предательство юной супруги и неприличный шум вокруг имени барона глубоко поразили его, приблизив последний час.

В Боденвердере непотопляемый Мюнхгаузен летит на утках

Война героя с авторами

Кроме неверной супруги на нервы барону действовало и другое обстоятельство. Подумать только, какие-то писаки посмели соединить его правдивые истории с какими-то выдумками и издать их под его собственным, Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена, именем! Впервые это случилось еще в 1761 году, когда несколько его историй были опубликованы в книжечке «Чудак», изданной в Ганновере, — пока что без ссылок на рассказчика. Через двадцать лет в Берлине вышел «Путеводитель для шутников», в котором автором историй уже значился «помещик М-х-з-н», живущий недалеко от «Г-н-ра». А в самом конце 1785 года в Лондоне анонимный автор выпустил «Рассказы барона Мюнхгаузена о его необычайных путешествиях и походах в России». Это были не просто отдельные истории, а целая книга о приключениях барона не только в России, но и в других странах — даже на Луне, куда он забрался по бобовому стеблю.

Под этим сочинением имени автора тоже не было, но его вычислили довольно быстро. Им оказался 47-летний Рудольф Эрих Распэ, земляк барона из Ганновера. Он интересовался всем на свете — поэзией, минералогией, философией и рассказами Мюнхгаузена, послушать которые Распэ специально приезжал в Боденвердер. Позже он стал хранителем кунсткамеры гессенского ландграфа и не удержался — продал редкие монеты из коллекции, чтобы расплатиться с долгами. Пропажа была открыта, и ему пришлось бежать в Англию, тесно связанную с его родным Ганновером, — в ХVIII веке ими управляла одна династия. Чтобы прокормить семью, нищий эмигрант решил взяться за перо и создал настоящий бестселлер своего времени. Похождения барона оказались такими невероятными, что книга была сметена с прилавков за пару недель. В следующем году вышло подряд четыре ее издания! Книга становилась все толще, туда включались новые истории. Некоторые Распэ брал из старинных сборников шванков и, слегка переделав, приписывал барону. Последнее издание вышло под названием «Возрожденный Гулливер». И действительно, ироничный и наблюдательный герой Распэ стал похож на героя Свифта, мало напоминая простоватого сельского хвастуна.

В том же 1786 году книга вышла на немецком в Геттингене, хотя на титуле для конспирации значился Лондон. Она называлась «Удивительные путешествия на воде и на суше, походы и веселые приключения барона Мюнхгаузена, как он сам их за бутылкой вина имеет обыкновение рассказывать». Автором этого варианта был 38-летний профессор Готфрид Август Бюргер. Именно автором, а не переводчиком — в его изложении произведение увеличилось на треть и приобрело новую окраску. Бюргер был не только ученым, но и писателем — видным деятелем просветительского движения «Буря и натиск», к которому принадлежали также Гёте и Гердер. Он не просто развлекал читателя, как Распэ, но устами барона обличал немецких князей и церковников. К рассказу о дереве, раздавившем кацика (правителя) одного южного острова, он, например, добавил, что все очень радовались смерти кацика, который был «гнусным тираном» — «он забирал всех молодых парней на военную службу и время от времени продавал их тому из соседних правителей, кто готов был дороже заплатить». Это был хорошо понятный современникам намек на немецких князей, продававших солдат-наемников для военных действий в других странах.

В его же книге появился и генерал (правда, русский) с головой, накрытой серебряной крышечкой, через которую улетучиваются винные пары. Так Бюргер издевался над безмозглыми солдафонами, пропивающими жизнь «самым благородным образом». Образованный автор вставил в книгу и мотивы из народных сказок, и фантастический рассказ о путешествии на Луну, где люди не рождаются обычным способом, а вырастают на деревьях — поэтому они «избавлены от мук любви» (настоящему барону этот пассаж мог бы понравиться). Ведь его Мюнхгаузен — типичный герой плутовского романа, который не подчиняется обстоятельствам, а подчиняет их себе. Он не лишен недостатков, но на голову выше окружающих его тупиц, в том числе коронованных. Даже его вранье имеет целью испытать людей на доверчивость, разоблачить самого себя, а между делом ввернуть философское поучение. Недаром уже в первых изданиях барона называли «карателем неправды», а великий Доре в иллюстрациях к книге изобразил на гербе Мюнхгаузена латинский девиз Mendace veritas — «Истина во лжи».

В этом кресле когда-то восседал сам баронИзображенный обоими авторами герой был так обаятелен, что многие немцы и даже англичане отправились в Боденвердер, желая познакомиться с его реальным прототипом. Но барон велел слугам запереть ворота и не пускать к нему никого. Он был вне себя от ярости. Неведомые сочинители изобразили его не только вруном, но и трусом (спрятался от медведя на дереве), обманщиком (убежал от султана, которому клялся служить) и вдобавок пьяницей! Он совсем забыл, что представал таким и в собственных рассказах — впрочем, половины из них барон и не помнил. Об авторстве Распэ он так и не узнал, а вот Бюргера подозревал всерьез — жаловался на него всем знакомым и даже угрожал подать в суд. Неизвестно, были ли они знакомы — вполне возможно, что профессор слушал рассказы барона в Геттингене, но точных сведений об этом не сохранилось. Во всяком случае, судебный процесс героя книги против ее автора так и не состоялся. Мюнхгаузена отвлекла злополучная женитьба, а в июне 1794 года Бюргер скончался. Еще раньше умер Распэ — гонорары за книгу быстро кончились, и талантливый авантюрист отправился в качестве горного инженера в Ирландию, где его скосила болотная лихорадка.

К тому же в разных странах появлялись все новые изложения приключений Мюнхгаузена, и барон не мог судиться со всеми. Здоровье его становилось все хуже — прекратились и веселые выезды на охоту, и пирушки в павильоне. Теперь Иероним Карл Фридрих сидел взаперти, вздрагивая при каждом стуке — вдруг это лезет очередной насмешник или, того хуже, почитатель, жаждущий услышать новые истории «господина М-х-з-на»? Утром 22 февраля 1797 года его не вынесшее внезапной славы сердце перестало биться. Барона похоронили в соседней деревне Кемнаде, прямо под полом старинной церкви. Однако небылицы преследовали его и после смерти. Лет через сто в санитарных целях из церкви решили убрать захоронения и вскрыли могилу «барона-враля». Очевидец вспоминал, что тело оказалось совершенно не тронуто тлением — Мюнхгаузен лежал, как живой, «широкоплечий мужчина с грубым, но добрым лицом, гладко выбритый со сложенными руками». Кто-то открыл окно, и покойник тут же рассыпался в прах. Участники церемонии так испугались, что забыли обозначить место, куда перенесли останки барона. С тех пор он так и лежит в безымянной могиле.

Неистребимый

Жизнь Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена закончилась, но его литературные странствия только начинались. За два столетия в разных странах вышло не менее 600 книг с продолжением приключений барона. Где он только не оказывался: на дне моря и на фронте Второй мировой, в амазонских джунглях и даже на других планетах! Можно вспомнить и бесчисленных «клонов» барона — француза Тартарена из Тараскона, созданного фантазией Лемма астронавта Йона Тихого или нашего капитана Врунгеля. Каждое новое поколение писателей и читателей воспринимает барона по-своему. Но как бы там ни было, он всегда остается бесшабашным искателем приключений, остроумным «карателем лжи» или вольнодумцем, восставшим против косности и сословных ограничений. Те же различия мы видим на экране: Мюнхгаузен-I лучше всего представлен в одноименном немецком фильме 1943 года. В период военных поражений нацистской пропаганде захотелось показать отважного, веселого, неунывающего немца. Им стал барон, которого блестяще сыграл популярный актер Ганс Альберс. Мюнхгаузен-II появился в фильме чешского режиссера Карела Земана, получившего в 1964 году премию в Каннах. Его герой, прикидывающийся безобидным хвастуном, решает судьбы Европы, ловко играя на тщеславии ее правителей. И, наверное, лучший Мюнхгаузен-III воплощен в романтическом фильме Марка Захарова, цитаты из которого до сих пор у всех на слуху.

В разных странах выходят все новые книги о реальном и литературном Мюнхгаузене. Многие пишутся его родственниками, которые когда-то стыдились своего родства с «бароном-вралем», а теперь гордятся им. Всемирной славе земляка не меньше рады и жители Боденвердера, получающие неплохие доходы от наплыва туристов. Со времен Мюнхгаузена этот чистенький городок почти не изменился. На главной улице по-прежнему возвышается церковь Святого Николая, где крестили маленького Иеронима Карла Фридриха. Рядом фонтаны с бронзовыми фигурками — барон охотится на уток, летит на пушечном ядре и восседает на половинке коня. Раз в году в этом городке устраивается праздник, и Мюнхгаузен по-настоящему пролетает над городом на ядре, привязанном к вертолету. Отважный летящий Мюнхгаузен — не кто иной, как городской слесарь Адольф Хан, давно привыкший к обращению «господин барон». Кстати, не свидетельствует ли такая привычка о проявлении пресловутого «синдрома Мюнхгаузена»?

В усадьбе барона сегодня разместилась городская мэрия, а его музей устроен в здании школы. В нем хранится множество предметов, напоминающих о подвигах барона: например, тот самый шомпол, которым он, как с невинным видом уверяет экскурсовод, однажды прострелил целую стаю уток. Увы, из настоящих вещей Мюнхгаузена не уцелело ничего. Исчез в годы войны и единственный его портрет, от которого осталась лишь черно-белая копия. Зато в музейных шкафах стоят сотни книг о бароне и переводов его приключений на десятки языков, включая суахили, индонезийский и эсперанто. «Русская» полка — одна из самых внушительных: больше 50 названий. Да и вообще русский Мюнхгаузен — это особая тема. Первый перевод сочинения Распэ-Бюргера вышел в Петербурге еще в 1791 году в дешевом лубочном издании под названием «Не любо — не слушай, а лгать не мешай». Неведомый переводчик тщательно вычистил из текста все упоминания о России. То же делалось и в последующих изданиях, а потом барон вообще стал «Пустомелевым, помещиком Хвастуновской округи, села Вралихи». Только в 1860 году в Лондоне издатель Трюбнер выпустил первый полный перевод книги на русский язык. В духе Бюргера в текст были внесены злободневные дополнения, например, о Сибири, среди всех племен которой «самое умное и едва ли не самое честное — племя ссыльных». Скоро полные «Приключения Мюнхгаузена» вышли и в России — правда, в детском варианте, где грубоватый юмор оригинала был изрядно отредактирован. С тех пор было опубликовано несколько детских пересказов, самый популярный из которых сделал в первые послереволюционные годы Корней Чуковский. Первый «взрослый» перевод появился только в 1961 году.

Неожиданное преломление получила у нас тема «Мюнхгаузен и Россия». В литературе начала ХХ века барон-обманщик предстал чародеем наподобие Калиостро, посланником могущественных тайных обществ. Таков он в пьесе Юрия Беляева «Красный кабачок», позже поставленной Мейерхольдом, и в романе Бориса Садовского «Карл Вебер». Во время войн с Германией отношение к барону менялось — он делался воплощением тупого немецкого солдафона, презирающего Россию и русских. Но прошло время, и Мюнхгаузен снова стал самим собой — вечно живым выдумщиком-фантазером, способным легко и незатейливо развлечь самую серьезную публику.

Фото Александра Сорина

Рубрика: Люди и судьбы
Просмотров: 9589