Ивашка

01 июля 1998 года, 00:00

Ивашка

Ивашка расположена почти на широте Санкт-Петербурга. Даже чуть-чуть южнее. Оба — морские порты, только Ивашка стоит на восточном берегу Камчатки, омываемом Беринговым морем. Поселок построен на острове в устье реки Ивашка и на галечниковой косе, тянущейся вдоль моря. Осенние шторма перелопачивают берег, оставляя на суше морских звезд и маленьких крабов. Больших я почему-то не находил. И еще длинные полосы морских водорослей.

На море смотреть не надоедает. Прибой здесь прозывается «накат» или «прибойка». Берег — просто «морской». Пройти по «морскому» — значит, пройти по берегу. Зимой лед в проливе Литке все время движется, качается вместе с волной. Пролив Литке отделяет остров Карагинский от полуострова Камчатка. До сих пор в Ивашке проживает бывший егерь Карагинского заказника. В особо суровые зимы он на лыжах пересекал пролив до острова. Сейчас старик обновляет забор вокруг своего дома и выращивает огурцы.

Где-то здесь, у побережья пролива Литке, сгинул в 1648 году спутник Семена Дежнева Федот Алексеев; погиб ли в стычке с коряками, умерли от цинги либо утонул во время шторма — точно неизвестно. Но «официальный» первооткрыватель Камчатки Владимир Атласов знал о промышлявших до него на полуострове русских людях. По существу, ровно 350 лет назад открыты пролив, разъединяющий Америку и Азию, и Камчатка.

А есть и третий юбилей: 170 лет назад, летом 1828 года, Федор Литке, командуя шлюпом «Сенявин», составил детальное описание восточного побережья Камчатки, впервые описав острой Карагинский и пролив, отделяющий его от материка и названный впоследствии проливом Литке. Здесь и стоит поселок Ивашка.

Надо сказать, в удобном месте стоит. От Ивашки и расположенного чуть севернее поселка Караги лежит несложный и короткий путь из Берингова моря в Охотское. Здесь пересекали полуостров с востока на запад и обратно Крашенинников и Иван Камчатый, спутники Владимира Атласова.

В хороший шторм волны вырастают до пяти метров, а в особо неистовые годы огромные валы перехлестывают через косу, заливая дома. Петербург от наводнения защищает дамба, а Ивашку — «забор» из трехметровых бревен. Но если придет «большая волна» — пунами, — деревянный частокол не спасет. Такое вполне возможно, и тогда вступит в действие специальная система оповещения, после чего две тысячи людей должны бежать, ехать или плыть на Увалы в километре от поселка. Там же растут ближайшие деревья. Землетрясения же редки и мало ощутимы — иногда чуть качнет лампочку под потолком.

Как ни странно, но здесь, на севере Камчатки, в Корякском округе, климат вполне благоприятен для жизни: все-таки море и десятки циклонов в год «утепляют» побережье. Тридцатиградусные морозы редки, но случаются зимой ненастные деньки, когда ветер с бешеной скоростью гонит снег и идти против можно только согнувшись.

Медведи часто посещают камчатские поселки.Задувает два-три-четыре дня, занятия в двух школах отменяются, народ отсиживается по домам. И вдруг декорация стремительно меняется. Меня всегда поражал этот мгновенный переход от ветра, несущего хлопья снега, до тишины и благости: если ночь, то блестят звезды, если день, то становится тепло и тихо. Такие ветры оставляют после себя многометровые сугробы, часто жителям двухэтажных домов приходится после «отсидки» выбираться на свет божий через чердачные окна.

Лето жарким не бывает, ветер с моря приносит дождь, ветер с запада, с гор — ясную и сухую погоду. Люди побережья не знают, что такое гроза. Дожди идут долгие и занудливые.

Здесь можно жить в согласии с природой — всего достаточно, и даже картофель произрастает на крайнем востоке России. Но люди алчны. Деньги привлекают переселенцев с Украины, из Белоруссии, Центральной России на Камчатку. Однако сейчас начался обратный процесс: исход славян на «материк».

Население тает на глазах; молодежь не хочет всю жизнь проводить в глухом углу страны и рассчитывает обосноваться минимум в Петропавловске-Камчатском. Все больше людей, заработав приличные деньги, уезжает, возвращаясь летом на путину. Уезжают, конечно, не все. Коренные жители — коряки — никуда не спешат и только усмехаются, наблюдая метания русских.

Коряки шьют свою национальную одежду из оленьих шкур.Отдельная проблема — алкоголь. Кто-то крепко выпивает, кто-то не употребляет алкоголь вообще, по доброй воле. Михаил, коряк, учитель физкультуры в местной средней школе, похожий на добродушного медведя, хороший рыбак и охотник, отец двух очаровательных мальчишек, пьет сухое вино и шампанское; врач-терапевт Дима, теперь уже главврач местной больницы, обожает охоту и футбол.

А кто-то спивается, и обидно становится за нормальных, работящих, всегда готовых прийти на помощь мужиков, заканчивающих свою жизнь в сорок-пятьдесят лет.

Интересная судьба выпала моему соседу по лому в Ивашке. Человек сделал свою жизнь сам и достиг определенного положения в поселке. «Сидел» здесь же, на Камчатке, за убийство то ли в драке, то ли еще из-за чего-то. Сейчас он врос в эту землю и никуда отсюда не уедет. Есть своя квартира, жена, ребенок, купил японский джип, снегоход. Работал на неводе, куда попасть труднее, чем на прием к какому-нибудь министру. Мне, например, не удалось. Деньги там платят хорошие, а безработных все больше. Рыбозаводы закрываются. Своих рабочих избыток, а тут еще и пришлые. Ну и икра, конечно...

В общем, плюнул мой сосед на это батрачество и стал «камчатским фермером»: разводит кроликов и кур, понемногу охотится и много рыбачит. Была бы сеть, лодка да хороший мотор, а лицензию в путину купить нетрудно.

Джентльменский набор семьи в Ивашке: корейский или японский цветной телевизор, медвежья шкура на полу или на стене, сеть, ружье и теплица во дворе. О ней особый разговор: теплице ивашкинская женщина отдает полжизни. Стоят эти полиэтиленовые домики везде — всех форм и размеров, каждая, помимо полиэтилена, обтянута старой сетью, дабы не рухнула зимой под тяжестью снега и ветров. Есть теплицы с обогревом, светом и даже с автополивом.

Подружился я с человеком, который навещал свою семью в одном из городов Европейской части России раз в год на новогодние праздники. Это, конечно, ненормально, но где и как еще можно честно, и не перепродавая что-либо, заработать хорошие деньги?

Володя работал учителем труда и географии в школе; там же — сторожем, слесарил по мелочи — это зимой. Ну а летом он прорвался на невод, где «загребал» рыбу до сентября и далее — заготовка силоса для ивашкинских коров. Во второй сезон на неводе его разбил радикулит — бич всех работающих с сетью в море. Таких людей можно просто отличить — по неестественно прямой спине при ходьбе. Володя растирал спину какими-то мазями, делал уколы, носил пояс и упорно шел в морс, часто возвращался скрюченный от болей в спине.

Корякский лабаз. Янтарные пластины рыб  вялятся под солнцем и ветром.Отказавшись выйти в море, на невод, можно обратно больше и не попасть. Тогда езжай в уездный город и получай гроши. Хотя и улететь отсюда недешево — под три миллиона неденоминированных рублей.

Вечерами мы часто собирались втроем в моей квартире — Володя, Дима, я. Пили кофе, играли в подкидного дурака и спорили — почему все так нескладно получается: богатейший край, рыба на любой вкус и цвет — горбуша, кета, нерка, чавыча, кижуч, огромные паукообразные крабы (килограмм крабов дороже килограмма икры), камбала, наконец. Есть нефть, есть уголь, золото, платина, серебро, пушнина. Нет только дорог, мало леса и много разгильдяйства.

Первое свое лето после окончания учебного года (преподавал географию в школе) я отработал на рыбозаводе — от звонка до звонка, то есть с июня по сентябрь. Рыбозавод — это несколько строений, которые простаивают с ноября по июль и работают летом и осенью далеко не на полную мощность.

Прошли те времена, когда в путину не хватало людей, — до сих пор сохранилась настенная роспись студенческих отрядов советских лет. Сейчас люди тоже приезжают — из Караги, Петропавловска-Камчатского, с Украины, но размах уже не тот.

Рыбозаводы Ивашки на данный момент — чуть ли не единственные действующие на восточном побережье. Но... зарплату не платят и здесь; зимой — небольшие подачки, а реальные деньги люди получают только через год к началу следующей путины. Люди терпят, что-то выбивают, отдельные смельчаки подают в суд на руководство, выигрывают, но ни на один из двух рыбозаводов их уже не возьмут. Российское доверие и терпение часто переходят все границы.

Но все смывает море. Утром стоит только выйти на берег, как неприятности исчезают: слева, в море, словно огромная летающая тарелка, повисло стекловидное облако, обволакивающее Карагинский остров, где когда-то жили ительмены. Справа клубятся тучи над горой Начикинской, а между ними стоят у горизонта громады трех-пяти плавбаз, напоминающие фантастических монстров.

Начинается работа. Мы втроем стоим «на соли», то есть подаем соль в цех разделки. По ленте конвейера ползут деревянные   ящики,   каждый   нужно снять, наполнить двумя-тремя лопатами   солию   и   поставить обратно на ленту. Мозоли уж сошли, спина   полностью  не выпрямляется, десять часов в  день машешь совковой лопатой или кувалдой, разбивая пятисоткилограммовые глыбы соли.

По тяжести с этой работой сравнима только работа в чанах, куда прессуется засаливаемый лосось. Взять с собой на ужин одну-две рыбины разрешено, но людей привлекает икра. Раньше такого не было: заготовишь на зиму трехлитровую банку красной икры, пару литров возьмешь в отпуск — и все.

На рыболовецкой базе. Идет корюшка.Несколько лет назад картина изменилась: красная икра превратилась из вкусного (хотя некоторые камчадалы ее не едят вообще) и доступного для местных деликатеса в товар.

Аборигенов Камчатки качнуло в сторону больших денег; масса фирм, фирмочек и частных предпринимателей покупает у населения икру. Во время хода лосося на нерест окрестности Ивашки прочесывает ОМОН и рыбоохрана. Тот же ОМОН проверяет всех выходящих за ворота завода. Наверное это помогает...

В поселке царит полнейшее смешение народов: русские, коряки, корейцы, украинцы, таджики, евреи составляют одно целое, каких-либо распрей на национальной почве не случалось вообще. Все дружно клянут центральную власть и местное начальство, веселятся на «Селяночке» в Доме культуры, сдают икру в местные «комки», коротают зимние вечера за просмотром привозных видеофильмов.

Почти в каждом доме есть видеомагнитофон, каждая вторая семья владеет видеокамерой и «Полароидом». Коммерсанты могут привезти под заказ хоть черта лысого — разумеется, за деньги или икру. Жизнь бурлит в основном весной, летом и осенью, а зимой поселок впадает в спячку, словно камчатский медведь.

И вот тут нужно сказать, что косолапые действительно, а не в охотничьих рассказах, гуляют по поселку. Не каждый день, естественно, но это обычная картинка: чуть стемнеет, и собаки поднимают лай. Правда, медведи их не боятся, и частенько утром можно видеть на улице разодранного пса.

В голодные, нерыбные годы мишки просто берут поселок в осаду. Доярки опасаются ходить на ферму, на окраины с наступлением темноты лучше не соваться, а на двух поселковых свалках начинается вакханалия: еще засветло собираются здесь отбросы, так сказать, медвежьего племени, словно нищие или бомжи крупного города. На свалки выбрасывают испорченную рыбу, отходы с двух рыбозаводов, и для голодных медведей это просто удача.

Каждый вечер стар и млад на мотоциклах и автомобилях устремляются на Увалы к свалке. Цирк под открытым небом продолжается до темноты: люди из поселка кольцом стоят вокруг роющихся в гнилье мишек, которым нет до них никакого дела.

Мы однажды решили проведать медведей ночью. По слухам, после полуночи на свалке собиралось до двадцати мохнатых увальней. Сели в джип: врач, фермер, учитель — и рванули на Увалы. Сзади, высунув язык, несся верный пес хозяина машины. Заехали на свалку и осветили фарами отбросы. С пяток медведей спокойно копошилось среди гнилой рыбы. На машину — никакого внимания, только глаза вспыхивают зеленым огнем в свете фар. Примчался пес и погнал ближайшего мишку в темноту.

Фермер решил подобраться ближе и заехал на середину свалки, и тут мотор заглох. Представьте себе картину: посреди отбросов стоит машина, вокруг которой мечутся худосочные медведи, отмахиваясь от наседающей собаки: тот, кто за рулем, орет: «Ату их!!! Ату!», рядом спокойно курит врач, стряхивая пепел в открытое окно, я давлюсь от смеха на заднем сиденье... Но то медвежий молодняк... По всей Камчатке каждый год медведи убивают несколько человек. Но человек-то убивает больше, медвежьи желчь и жир ценятся дороже красной икры.

Рев медведя забыть трудно. Однажды мы втроем карабкались по склону потухшего вулкана. Склон зарос низкорослым кедрачом, каменной березой и ольхой. Небольшой такой вулканчик.

Поднялись метров на пятьсот, и вдруг в спину ударил рев. То, что медведь далеко, значения не имело. Просто рев поставил нас на место, напомнив — мы здесь лишние...

По берегу реки шла вниз по течению медведица, за ней семенили два медвежонка. Медведица остановилась, оглянулась на наш склон и заревела опять. Казалось, она нас видела, а ведь ветер гнал туман из долины вверх по склону. Странно... Мы сидели на камнях и смотрели на эти дикие черные и желто-коричневые горы с осыпями у подножья и снежниками.

Перед нами лежала долина, по которой извивалась река, чуть дальше клубились паром горячие источники. За нашей спиной в небо вылез базальтовый шпиль двухкилометровой высоты, он виден с побережья и кажется гигантским каменным зубом. Говорят, у его подножья гуляют сумасшедшие ветра. Рядом торчал еще один пик, изъеденный эрозией. Да, тут, на севере Срединного хребта, человек действительно всего лишь случайный прохожий.

Добрались до края кратера. В глубине белел снежник. Развели костер, напрессовали в чайник снег, открыли консервы. Снизу, из долины, поднялся туман и накрыл нашу стоянку. Фотоаппарат превратился в ненужную железяку. Попытались обойти кратер по окружности; справа — отвесный склон, слева, в облаке —  непонятно что. Через полчаса сдались и повернули обратно. Уже внизу обнаружили золотой корень, у ручья.

Вернулись в поселок словно из далекого путешествия. А отошли от Ивашки всего ничего.                                                   

Константин Чаадаев / фото Валерия Орлова
Полуостров Камчатка

Рубрика: Земля людей
Просмотров: 10701