Революция врасплох

01 февраля 2012 года, 00:00

«Февральская революция». Рисунок Павла Филонова, 1924– 2 1926 годы. Фото:  РИА «НОВОСТИ»
В феврале 1917 года обнаружилось, что у российской власти нет защитников. Монархия пала под первым натиском возмущенной улицы. Но эта улица оказалась не готова к самоорганизации

В начале мая 1915 года развернулось немецкое наступление. Русские войска отступали. В мае оставили Галицию. Летом немцы заняли Польшу. Российская армия потеряла убитыми и ранеными почти полтора миллиона человек, в плен попало около миллиона. Все искали виновных. Чем хуже было положение на фронте, тем чаще звучало слово «предательство». В военную контрразведку мобилизовали жандармов, которые искать шпионов обучены не были, зато привыкли выявлять врагов государства.

Злые языки обвиняли в измене императрицу Александру Федоровну — «гессенскую муху» — она будто бы пересылала германским родственникам секретные планы российского командования. Фото: MARY EVANS/EAST N AST NEWS

Немецкие деньги?

Первой жертвой стали обрусевшие немцы. Понятие «пятая колонна» еще не появилось, но русских немцев подозревали в тайной работе на Германию. По инициативе правительства образовали Особый комитет по борьбе с немецким засильем. С перепугу видные политики меняли фамилии немецкого происхождения на чисто русские. Обер-прокурор Святейшего синода Владимир Карлович Саблер стал Десятовским. Осенью 1915 года в измене обвинили бывшего военного министра Владимира Александровича Сухомлинова. После этого уже кого угодно можно было заподозрить в предательстве. И через год обвинение в измене предъявили царской семье, правительству и генералитету в целом. 1 ноября 1916 года в Государственной думе депутат от партии кадетов Павел Николаевич Милюков заявил, что недееспособное правительство намерено заключить сепаратный мир с Германией. Исчисляя провалы «придворной партии», каждый пункт обвинений Милюков заканчивал вопросом: «Что это — глупость или измена?»

Речь была изъята из протоколов Думы, но в народе разговоры о германофильстве императрицы Александры Федоровны и прямом предательстве двора не прекращались. После отречения императора, в марте 1917-го, епископ Енисейский и Красноярский Никон (Бессонов) уверенно говорил: «Монарх и его супруга изменяли своему же народу. Большего, ужаснейшего позора ни одна страна никогда не переживала. Нет-нет — не надо нам больше никакого монарха».

В работе на немцев в 1917 году обвиняли решительно всех — от императорской семьи до руководства большевиков. Поверить в это по прошествии экзальтации, вызванной неуспехами на фронте, трудно, хотя бы в силу бедственного положения тогдашнего бюджета Германии. По авторитетному мнению осведомленных современников, немецкие деньги не имели никакого отношения к событиям семнадцатого года.

Генерал-майор Константин Иванович Глобачев, последний начальник Петроградского охранного отделения, писал в эмиграции: «Многие задают вопрос: правда ли, что Германия принимала участие в подготовке Февральской революции 1917 года? Я утверждаю: для Германии русская революция явилась неожиданным счастливым сюрпризом. Русская Февральская революция была созданием русских рук».

Вообще, не следует приписывать иностранным разведкам успехи, которые им в принципе не по силам. Нелепо предполагать, будто даже армия шпионов способна изменить историческую судьбу огромной страны. Обе революции — и Февральская, и Октябрьская — были совершены русскими людьми на русские же деньги.

Роковой маршрут

Революция разразилась не вдруг и не на пустом месте. В индустриальную эпоху всякая власть, уверовавшая в самодостаточность и непогрешимость собственной вертикали и устранившая от дел «общество», теряет сначала эффективность, а вскоре и дееспособность. Но зато приобретает, по точному выражению Александра Солженицына, губительный для страны «противодар — притягивать к себе ничтожества и держаться за них». Фальсифицированное столыпинским избирательным законом народное представительство не пользовалось доверием народа, а потому и попытки реформ не имели успеха. Реформы же требовались капитальные — как по части устройства крестьянского сословия, так и для решения острых рабочего и национального вопросов. Военно-патриотический подъем лишь на время притушил остроту внутренних проблем, но с началом неудач на фронте затяжной войны политический кризис вышел наружу.

Неизбежным революционный исход кризиса сделался в тот февральский день 1917 года, когда находившийся в Царском Селе Николай II сказал дворцовому коменданту Владимиру Николаевичу Воейкову, генерал-майору свиты Его Величества: «Я решил в среду ехать в Ставку». В разгар Первой мировой войны император принял на себя обязанности верховного главнокомандующего и делил время между Царским Селом, где находились императрица и дети, и Ставкой, расположенной в Могилеве. Два месяца после убийства Григория Распутина в декабре 1916 года император провел с семьей. Воейков считал, что момент не подходящий для отъезда. На фронте относительно спокойно, тогда как присутствие императора в Петрограде весьма важно. Император ответил, что его ждут в Ставке. Что касается положения в столице, то министр внутренних дел уверил его, что нет оснований для тревоги.

В два часа дня 22 февраля императорский поезд отбыл из Царского Села в Ставку. На следующий день после отъезда императора, 23 февраля 1917 года, в столице начались забастовки, выстроились длинные очереди за хлебом. Хлеб в стране был, проблема состояла в подвозе. Но мысли императора были заняты другим: дети заразились корью. В те дни семейные заботы одолевали Николая больше, чем положение в стране. Читать дневник императора — все равно что смотреть фильм о гибели «Титаника». Люди разговаривают, веселятся, но все они обречены.

Императрица сообщала мужу: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разбили Филиппова, и против них вызывали казаков... Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, — просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать. Было бы очень холодно, они, вероятно, остались бы дома».

Вечером 25 февраля раздраженный император телеграфировал командующему столичным военным округом генерал-лейтенанту Сергею Семеновичу Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией».

Генерал Хабалов рад был бы исполнить приказ императора, но не мог. Войска выходили из подчинения, отказываясь стрелять в толпу, наполовину состоящую  из хозяек, требующих хлеба. В воскресенье рота запасного батальона Павловского полка открыла огонь по конной полиции, присланной рассеять толпу смутьянов.

Тревожные телеграммы в Ставку слал председатель Государственной думы Михаил Владимирович Родзянко: «В столице анархия. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно».

Император не любил Родзянко, который докучал ему докладами о тяжелом положение в стране. Но принял решение вернуться в столицу. Николай II испугался за жену и больных детей. Что мешало ему привезти детей к себе, в Ставку? Он совершает вторую ошибку! За пять дней до этого государь напрасно покинул Петроград, где начались волнения. Теперь, бросив Ставку, он выпустил из рук рычаги управления огромной армией, которая могла бы остановить революцию. В салон-вагоне, окруженный льстивыми царедворцами (все потом разбегутся!) и конвоем бравого вида (пальцем не пошевелит, чтобы защитить императора!), он испытывал ложное чувство полной безопасности.

1. «Николай Кровавый молится о ниспослании новых рекрутов, он ведь всегда так хорошо обращался со своими подданными» (1914). После поражений 1915-го многие в России согласились бы с мнением немецкого карикатуриста о русском царе
2. Великий князь Николай Николаевич (младший) — великому князю Михаилу: «Не беспокойтесь, сегодня вам ничто не угрожает — в армии забастовка»
Фото: MARY EVANS/EAST NEWS, CULTURE-IMAGES/EAST NEWS

Отречение

Император отправил генерала от артиллерии Николая Иудовича Иванова в Петроград с приказом навести порядок, дал в помощь Георгиевский батальон. Но генерал даже не добрался до столицы. Железнодорожники не пропустили.

Пока Николай II путешествовал, в Петрограде рушилась власть. Последний утвержденный им Совет министров подал в отставку. Россия осталась без царя, который сидел в своем вагоне, без Думы, которую он же распустил, и без правительства. Но природа не терпит пустоты.

Председатель Думы Родзянко уведомил Ставку и командующих фронтами, «что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной думы». Революция, о которой так много говорили, свершилась!

Революция произошла без революционеров — это опровергает все мифы о заговоре и чьей-то злой воле. Никто не управлял событиями. Все были застигнуты революцией врасплох, даже революционные партии! Никто не мог предположить, что российская монархия рухнет всего за неделю.

В Царское Село царский поезд не пустили, и он повернул на Псков, там находился штаб Северного фронта. Николай II выехал из Могилева самодержцем, которому повиновалась огромная страна, а приехал в Псков «частным лицом». Николай был верховным главнокомандующим, но его собственные генералы хотели, чтобы он ушел. Командующих фронтами запросили по телеграфу: что они думают об отречении императора в пользу цесаревича Алексея? Командующие поддержали идею отречения от престола. Все как один! Государю ничего не оставалось, как телеграфировать председателю Думы Родзянко: «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Почему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича».

1. Вожди Февральской революции равнялись на тираноборцев Античности. Фоном плаката с отречением Николая II служит силуэт римской богини свободы
2. «Гражданин, возьмите корону: она не нужна больше России!» Рисунок Дмитрия Моора, 1917 год
Фото: MARY EVANS/EAST NEWS

2 марта 1917 года вечером из Петрограда на станцию Дно, где застрял царский поезд, прибыли председатель военно-промышленного комитета Александр Иванович Гучков и депутат Государственной думы Василий Витальевич Шульгин. Ночью Николай II подписал манифест об отречении от престола. Считая, что больному  неизлечимой гемофилией сыну не быть императором, Николай несколько изменил свою волю: «Не желая расставаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаил Александровичу и благословляем его на вступление на престол Государства Российского».

Почему император так легко отказался от трона? Он увидел, что решительно все вокруг желают, чтобы он ушел! Не столько революции хотело большинство общества, сколько избавления от опостылевшего режима. В этот решающий час Николай II чувствовал себя совершенно одиноким, не выдержал этого и капитулировал. Солженицын упрекает Николая II за то, что он не дал приказа стрелять в восставшую толпу. А можно было объявить мятежный город вне закона. Иначе говоря, утопить его в крови…

«Окажись рядом рота пулеметчиков, по-настоящему преданных царю, — вспоминал глава Временного правительства Александр Федорович Керенский, — она могла бы уничтожить всю Думу вместе с левыми и правыми. Единственная причина, по которой это не случилось, заключалась в том, что в целой Российской империи не нашлось такой роты».

Войска и казаки вовсе не желали защищать императора. Даже юнкерские училища не поднялись… Никто из высших чинов государственного аппарата не рискнул своей жизнью. Первыми предали царя, как водится, кто больше всех драл глотку в славословиях — монархисты и националисты — Пуришкевич и Шульгин. И православная церковь не поддержала самодержца всероссийского. Революцию приветствовали даже некоторые члены императорской семьи.

Члены временного комитета Думы встретились с великим князем Михаилом Александровичем. Он больше ценил семейное счастье, чем власть и положение. Попросил несколько минут для размышлений и твердо сказал: «При настоящих условиях я не считаю возможным принять престол».

1. «Русский медведь ищет мира» — отклик на ноту о продолжении войны министра иностранных дел Временного правительства Павла Милюкова. Карикатуры из немецкого журнала Simplicissimus
2. Британский солдат — русскому: «Революция. Стало быть конец нашему союзу»
Фото: MARY EVANS/EAST NEWS (X2)

Праздник избавления

Февральская революция практически всей страной была воспринята как благо. 6 марта Священный синод Русской православной церкви отменил богослужебное поминовение царской власти. Общее собрание Екатеринбургской духовной консистории отправило приветственную телеграмму Родзянко: «Екатеринбургское духовенство восторженно приветствует в лице вашем свободную Россию. Готовое все силы свои отдать на содействие новому правительству в его устремлениях обновить на началах свободы государственный и социальный строй нашей родины, возносит горячие молитвы Господу Богу, да укрепит Он Всемогущий державу Российскую в мире, и да умудрит Временное правительство в руководительстве страной на пути победы и благоденствия…»

Некоторым историкам кажется, что Февральская революция была чем-то случайным, чего никто не ожидал. А тогда ее ждали и встретили восторженно. «В первом часу дня пошел «куда все идут», то есть к Думе, — вспоминал московский обыватель Николай Окунев. — И начиная еще от Лубянской площади увидел незабываемую картину. По направлению к Театральной и Воскресенской площадям спешили тысячи народа, а в особенности много студентов и учащихся. Лица у всех взволнованные, радостные — чувствовался истинный праздник, всех охватило какое-то умиление. Вот когда сказалось братство и общность настроения. А я стар уж что ли стал, чуть не плакал, сам не зная от чего… Необычайные картины: у солдат в одной руке ружье или шашка, а в другой красный флаг; или так: солдат и студент идут обнявшись, и у солдата флаг, а у студента ружье…»

Руководители Временного правительства искренне говорили: «Мы не сохраним этой власти ни минуты после того, как свободные, избранные народом  представители скажут нам, что они хотят на наших местах видеть людей, более заслуживающих доверия. Господа, власть берется в эти дни не из сладости власти. Это не награда и не удовольствие, а заслуга и жертва.

Деятельность Временного правительства все еще остается недооцененной. А ведь Временное правительство объявило амнистию по всем делам политическим и религиозным, свободу союзов, печати, слова, собраний и стачек. Отменило все сословные, вероисповедные и национальные ограничения. Готовило созыв на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое должно было установить форму правления и принять конституцию страны.

Февраль был праздником избавления от власти, которая надоела и опротивела всем. Люди, которых никто не выбирал, которые сами себя назначали на высокие должности и с презрением взирали на народ, вдруг обнаружили, что их ненавидят и презирают. Февраль избавил страну от архаичной системы управления. И если бы установилась демократическая республика, Россия стала бы крупнейшей мировой индустриальной державой, не заплатив такой страшной цены, которую ее заставили заплатить большевики. Но дальше начались революционные будни.

1. Председатель Государственной думы Михаил Родзянко шутя называл себя «самым большим человеком в России». Но во Временное правительство его не позвали
2. В советское время членов Временного правительства полагалось считать пигмеями. Рисунок Аминадава Каневского, 1940 год
Фото: РИА «НОВОСТИ» (Х2)

Невыносимая тяжесть свободы

«Керенский ездит по фронту, — записывал в дневнике современник, — целуется, говорит, как Кузьма Минин, его качают, ему аплодируют, дают клятвы идти, куда велит, но на деле этого не показывают: погрызывают подсолнушки да заявляют разные требования. А в тылу взрывы, пожары, железнодорожные катастрофы, аграрные захваты, погромы, грабежи, самосуды, нехватка продуктов и страшное вздорожание жизни».

Надо было устраивать жизнь по-новому. А как? Считалось, что освобождение России от царского гнета само по себе вызовет энтузиазм в стране. Но выяснилось, что нет привычки к самоорганизации. В стране всегда была только вертикаль власти, но не было горизонтальных связей. Люди не привыкли договариваться между собой — ведь все решало начальство. Не было привычки принимать во внимание интересы других. Господствовала нетерпимость к иному мнению. Компромисс — презираемое слово.

«Полиция все же следила за внешним порядком... — записывал Окунев, — и... заставляла дворников и домовладельцев очищать от тающего снега крыши, дворы, тротуары и улицы. А теперь, при свободе, всякий поступает как хочет. На улицах кучи навоза и громадные лужи тающего снега… Хвосты увеличиваются, трамвайные вагоны ломаются от пассажиров-висельников на буферах, подножках и сетках. Солдаты шляются без всякой надобности и в крайнем непорядке, большинство из них не отдают офицерам чести и демонстративно курят им в лицо. Мы целый месяц все парили в облаках и теперь начинаем спускаться на землю и с грустью соглашаемся, что полная свобода русскому человеку дана еще несколько преждевременно. И ленив он, и недалек, и не совсем еще нравственен».

И люди испугались хаоса, сами захотели сильной власти, на которую можно перевалить ответственность за свою жизнь. Особенно пугающе выглядела развалившаяся армия. «Толпы серых солдат, — вспоминал прибывший с фронта боевой офицер, — явно чуждых величию совершившегося дела, в распоясанных гимнастерках и шинелях внакидку праздно шатались по грандиозным площадям и широким улицам великолепного города. Изредка куда-то с грохотом проносились тупорылые броневики и набитые солдатами и рабочими грузовики: ружья наперевес, трепаные вихры, шальные, злые глаза… Мозги набекрень... стихийное «ндраву моему не препятствуй»... хмельная радость — «наша взяла», гуляем и никому ни в чем отчета не даем…»  Все упущения и ошибки складывались в роковую цепь, под бременем которой республика пала. Общество так быстро устало от неустройства, сопряженного с разрушением старого порядка, что жаждало передать власть тем, кто вернул бы стране порядок и благополучие. Вера Николаевна Фигнер, участница покушения на Александра II, писала в сентябре 1917 года: «Все утомлены фразой, бездействием, вязнем безнадежно в трясине наших расхождений… Ни у кого нет и следа подъема благородных чувств, стремления к жертвам. У одних потому, что этих чувств и стремлений у них вообще нет, а у других потому, что они измучены духовно и телесно, подавлены величиной задач и ничтожеством средств человеческих и вещественных для выполнения их». Власть брал тот, кто мог. Винтовка рождала власть. И кровь.

Фото: ИРИНА БАТАКОВА

Павел Милюков:

Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе, ибо по отношению к этой власти и попытки исправления, и попытки улучшения, которые мы тут предпринимали, не оказались удачными… Во французской желтой книге был опубликован германский документ, в котором преподавались правила, как дезорганизовать неприятельскую страну, как создать в ней брожение и беспорядки. Господа, если бы... германцы захотели употребить на это свои средства, средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство… Мы имеем много, очень много отдельных причин быть недовольными правительством... И все частные причины сводятся к одной этой: неспособность и злонамеренность данного состава правительства. Это наше главное зло, победа над которым будет равносильна выигрышу всей кампании... Из речи в Государственной думе, 1 ноября 1916 года

Главноуговаривающий революции

Мог ли Александр Федорович Керенский сохранить власть? Да, мог. Теми же средствами, которыми до Михаила Сергеевича Горбачева держали власть большевики.

На одном совещании генерал Лавр Георгиевич Корнилов рассказывал, как не желавший сражаться полк, узнав о том, что отдан приказ о его истреблении, сразу же вернулся на позиции. Генералу зааплодировали. На заседании Временного правительства, обсуждавшего отмену смертной казни на фронте, Керенский возмутился: «Как можно аплодировать, когда вопрос идет о смерти? Разве вы не знаете, что в этот час убивается частица человеческой души?» Он, не щадя своей популярности, смело бросил в революционную толпу свои знаменитые слова о взбунтовавшихся рабах: «Неужели русское свободное государство есть государство взбунтовавшихся рабов!.. Я жалею, что не умер два месяца назад. Я бы умер с великой мечтой, что мы умеем без хлыста и палки управлять своим государством».

Не вина, а беда его состояла в том, что не взялся взнуздать стихию. Зато он не пролил крови, не вошел в историю палачом, тюремщиком и погубителем собственного народа. И если есть высший суд, то такие грехи, как тщеславие, суетность да малая толика позерства ему простятся.

«Александр Федорович Керенский проиграл борьбу за власть, проиграл революцию, проиграл Россию, — писал один из его соратников. — И тем не менее я продолжаю настаивать на том, что линия Керенского была единственно правильной… Вина Керенского не в том, что он вел Россию по неправильному пути, а в том, что он недостаточно энергично вел ее по правильному».

В кризисные времена люди устают от политики и начинают видеть зло в ней самой. Вину за житейские и бытовые неурядицы возлагали на демократов. При этом забывали, что все экономические трудности были унаследованы Россией от царского режима. А республика просто не могла так быстро решить все проблемы.

Только кажется, что за Лениным пошли те, кто мечтал продолжить революционный разгул. Большевиков поддержали те, кто жаждал хоть какого-нибудь порядка, кто повторял: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Общество легко вернулось в управляемое состояние, когда люди охотно подчиняются начальству, не смея слова поперек сказать и соревнуясь в выражении верноподданничества.

Будь на месте Николая II жестокий человек, он бы силой попытался подавить Февральскую революцию в зародыше. Возможно, ему бы это удалось. Но диктатура не позволяет стране развиваться. Рано или поздно все равно нужно дать стране свободу. Однако в таком случае возмущение и гнев выльются в еще более кровавой форме. Ведь и общество не развивается, не привыкает к ответственности, потому революция 1917 года стала хаосом, а потом превратилась во всероссийский погром и братоубийственную резню. Но виноват не тот властитель, который дает свободу, а тот, который, не сознавая своего долга, держит страну в железном корсете и не дает ей развиваться.

Рубрика: Вехи истории
Просмотров: 19758