Кологривские чудеса

01 декабря 1990 года, 00:00

Город всеобщего благоденствия

Жизнь старинного русского городка Кологрива, затерявшегося в костромских лесах, соткана из легенд... Сразу при въезде в город стоит громоздкое двухэтажное здание из красного кирпича. Сейчас тут краеведческий музей. Если же вы спросите у местных жителей, что в этом доме было раньше, то услышите: «Какой-то лесопромышленник построил железнодорожный вокзал...» Однако не трудитесь и не ходите вокруг, не ищите железнодорожных путей. Их здесь никогда не было. Это легенда. Но достоверно, что через Кологрив хотели вести ветку, однако из-за козней и интриг лесопромышленников, что-то не поделивших между собой, железную дорогу, бегущую к Тихому океану, проложили в ста километрах южнее, возле маленького села Унжа. Там появилась станция Мантурово — в несколько домишек,— а теперь это город, готовый взять под свою опеку и старинный Кологрив, который так и остался глубокой провинцией. Бывая здесь, испытываешь ощущение, будто попал в девятнадцатый век...

Здание нынешнего музея построено взбалмошным лесопромышленником Макаровым. Старики мне рассказывали о его проказах. В большие праздники, чтобы навредить священникам, он выкатывал на площадь перед церковью бочку вина, рядом ставил граммофон — ну а что потом было, нетрудно представить. Кстати, и дом он построил такой, что никто из его многочисленной семьи въезжать не захотел. Так дом и пустовал, пока не разместился в нем музей. Экспонаты могут удивить любого. Старинное холодное и огнестрельное оружие: пищали, бердыши, секиры, турецкие ятаганы, испанские арбалеты, французские мушкеты, африканские щиты из кожи бегемота, нидерландские аркебузы, немецкие мечи. Десятки полотен, написанных маслом и акварелью,— в запасниках их почти десять тысяч; мебель из дворянских усадеб... Старинные настенные часы работы неизвестного мастера в дубовой резной оправе: охотничий рожок и ружья, ягдташ, венок из листьев дуба — и все это венчает голова оленя. (У часов тоже есть легенда: говорят, кто заведет их,— умрет в одночасье. Когда эта легенда возникла, бог весть, но храбрецов по сей день не находится.) Словом, всего, что есть в музее, и не перечесть.

Откуда появились в лесном краю такие сокровища?
А дело в том, что принадлежало все это когда-то известному русскому художнику Г.А. Ладыженскому. Преподавал он в Одесском художественном училище и собирал всякие редкостные вещицы. Их привозили знакомые капитаны из дальних плаваний, присылали антиквары из Венеции и Константинополя. На покупки уходили почти все средства художника. В 1914 году он вернулся на родину, в Кологрив. Через два года умер (могила его находится рядом с музеем), а все свои редкости завещал городу. С тех пор они и хранятся здесь.

Надобно сказать, что духовная жизнь городка как в прошлом веке, так и в начале нынешнего стоит того, чтобы написать о ней целое исследование. Здесь был театр в Народном доме. Декорации привезли из Костромского театра, когда тот сгорел. Ставили Чехова, Островского, Потехина, Горького, Андреева. В 1918 году в Кологриве начали издавать журнал «Жизнь искусств». В это время появляется здесь чекист-поэт (в ту пору все были поэтами) Чумбаров-Лучинский. Вместе с друзьями он создает Дворец искусств, где идут занятия не только с детьми, но и со взрослыми — крестьянами из окрестных деревень, служащими, рабочими-лесорубами. Что в программе? Живопись, скульптура, музыка, архитектура, астрономия, история театра, языковедение и многое другое. Кстати, рисование вел тогда самобытный художник Ефим Честняков, приходя на занятия из своей деревеньки Шаблово.

Культурная жизнь прошлого Кологрива обнаруживает себя подчас самым неожиданным образом. Познакомился я однажды с местным знатоком старины Петром Николаевичем Смирновым. Он сын лесопромышленника, учился в Кологривской мужской гимназии и под конец жизни, когда ему было уже за семьдесят, здесь же (разумеется, теперь уже в средней школе) работал в маленькой столярной мастерской. Делал наглядные пособия для ребят, составлял гербарии, мастерил различные стенды вроде «Флора нашей области», где обязательно все подписи давал по-латыни, которой владел в совершенстве. Он знал прекрасно математику, ботанику, неплохо рисовал, играл в спектаклях, собирал лекарственные травы и сдавал в аптеку — деньги за это не брал. «Мне их природа задаром дает, как же я могу продавать?» Порой он и зарплату свою отдавал нуждающимся. Сам до снега ходил босиком, в холщовой рубахе и в старых-престарых штанах.

Встречаясь со мной, любил пофилософствовать о смысле бытия, частенько переходя на латынь. А когда переводил, то обязательно улыбался и говорил: «Это — Цицерон» или «Это — Сенека». Закуток его, где он строгал, пилил и где всегда пахло стружками и столярным клеем,— набит был старыми книгами. Они стояли в шкафу и лежали стопками в углу у окна. (Лет десять назад чистили школьную библиотеку и увезли в утиль на Александровскую фабрику свыше пяти тысяч книг со штампом КМГ — Кологривской мужской гимназии. Несколько десятков томов Петр Николаевич спас.) Я брал у него из шкафа и листал «Жизнь животных» Брема, «Жизнь растений» Кернера, книги Реклю, Ранке, Фогта, Шиллера, Байрона... Как-то он протянул мне тоненькую книжицу. «Это у нас в Кологриве до революции издавалось»,— сказал он. То была историческая работа местного краеведа Счастливцева. Стопка таких книжиц лежала у Смирнова. А там — кладезь знаний о Кологривском крае. На этой земле стояли когда-то усадьбы, принадлежавшие Катениным, Фигнерам, Фонвизиным, Чичериным, Жемчужниковым, Невельским, Барановым, Толстым... В усадьбе Екимцево на средства промышленника и филантропа Ф.В. Чижова было открыто в 1892 году низшее сельскохозяйственное техническое училище с опытной фермой. В городке были мужская и женская гимназии, земская больница, телефон, кинематограф, газета «Приунженский вестник».

В Кологриве жили в основном лесопромышленники. Ежегодно с верховьев Унжи к Волге плыли с лесом и пиломатериалами десятки белян. Иные садились на мель и стояли месяцами, пока большая вода вновь не поднимала их. Кто-то наживал на лесе миллионы. Кто-то прогорал дотла. Писатель И. Касаткин в своих рассказах ярко описал жизнь тогдашних кологривчан. Свой город он называл «сонным городком». Таким он, кажется, остался и по сей день. Промышленности никакой, если не брать в счет небольшое предприятие, выпускающее вагонку, оконные блоки и прочие столярные изделия. Но горожане тем не менее ходят на работу, рассаживаются за столы учреждений — и этим занята большая часть населения. В последние годы прекратил свое существование промкомбинат, выпускавший конфеты, пряники и леденцы, закрылась сыроварня, расформировали сначала педучилище, а совсем недавно и знаменитый Кологривский зоотехникум (тот самый, построенный на средства Ф.В. Чижова). Кологривчане больше живут воспоминаниями. Изредка с помпой встречают своих земляков-знаменитостей. А те любят приезжать сюда — места дивные, воздух чистый, в лесах полно грибов и ягод, в Унже чистая, прозрачная вода — благодатный отдых! Частенько бывает здесь капитан атомохода «Ленин» В. Соколов. Приезжают писатели, художники — уроженцы этого края. Бывший кологривчанин, участник гражданской войны А.Г. Цветков, пожертвовал городу тысячу рублей и завещал, чтобы его прах перевезли из Москвы и развеяли над кологривской землей. Родственники так и поступили.

Вроде бы город-неудачник. Но не поэтому ли еще милей он кологривчанам? Я встречался с ними в разных краях, и только поведешь разговор о городке — грусть у людей в глазах появляется, с нежностью о нем говорят. А если уж какая публикация о Кологриве появится — местная почта работает с большой нагрузкой, все стараются отправить вырезку из газеты родственникам или знакомым. Милый и тихий городок.

Порой кологривчане узнают о своих исторических памятниках случайно. Года два назад от городских властей поступило распоряжение разобрать старые склады, что стоят на площади, у берега Унжи. Портят картину — громоздкие, серые, закрывают вид на реку. Пришли рабочие с топорами и пилами. И вдруг перед ними возник Петр Николаевич Смирнов, запыхавшийся, из школы прибежал. Поднялся на прогнившее крыльцо склада и произнес перед рабочими пламенную речь. «Россияне! — начал он.— Перед вами памятники деревянного зодчества! У афинян есть Акрополь. А у нас, кологривчан, такую же ценность представляют эти деревянные склады...» Городские власти насторожились. Чем черт не шутит. Связались с Костромой. И что же? Пришел ответ, что склады в самом деле представляют историческую ценность и трогать их нельзя. Так и стоят они, правда, в этом году подновили крыльцо.

Герб города был утвержден императрицей Екатериной II в 1779 году. На нем лошадиная голова с крутою гривой (вспомните имя сего города) и корма галеры с тремя фонарями и опущенными лестницами. Однако не подумайте, что Унжа какая-то большая водная магистраль. Летом ее почти везде можно перейти вброд — и самое большее будет по пояс. Но путешествовать по ней на плоту или на байдарках — одно удовольствие. В последнее время, кроме туристов, стали появляться здесь и те, кто ищет следы внеземных цивилизаций. Известно, что в окрестностях Кологрива упал большой метеорит в тот самый день и час, когда разразилась катастрофа на Подкаменной Тунгуске. Ходят слухи, что это осколок Тунгусского метеорита — и ничто иное.

Возможно и так. Но не исключено, что это снова одна из кологривских легенд...

Святой человек

Давно собирался побывать на родине удивительного художника и мудреца Ефима Васильевича Честнякова. И вроде бы совсем рядом от Кологрива деревенька Шаблово, да никак пути туда не лежали. Случай свел меня в кологривской гостинице с костромским искусствоведом Виктором Яковлевичем Игнатьевым, вместе оказались в номере. Узнал, что он собирается в Шаблово и в машине есть лишнее место — повезло! «А дом художника сохранился?» — поинтересовался я. «Нет»,— ответил Игнатьев. Достав из сумки небольшую книгу «Ефим Честняков. Новые открытия советских реставраторов», он полистал страницы и показал мне фотографию ветхого двухэтажного дома: «Здесь жил Ефим. На первом этаже был театр, на втором мастерская, и тут же художник работал, писал картины, пьесы, сказки, стихи».

В начале 60-х годов молодой директор Костромского музея изобразительных искусств В.Я. Игнатьев привез из Кологривского района в Кострому картины и записные книжки забытого художника. Почти все полотна подлежали реставрации. Сначала он решил реставрировать «Город Всеобщего Благоденствия». Реставраторы В. Танеев и С. Галушкин, расстелив на полу музея пять больших кусков, сшили их. Работали по двенадцать часов и всего за полмесяца придали картине первоначальный вид. Полотно еще лежало на полу, просыхали краски, а Игнатьев и все, кто к нему заходил в то время — художники, реставраторы, искусствоведы,— поняли, что перед ними огромный, неведомый, загадочный мир, угасший в глубинке лишь несколько лет назад...

Еще не были прочитаны все записные книжки Честнякова, но уже было ясно, что не только Костроме — всему человечеству возвращается художник, поэт и мыслитель, не признанный при жизни. В скором времени около сорока картин Ефима Честнякова и, конечно же, его шедевр «Город Всеобщего Благоденствия» поехали на выставки в Москву, Ленинград. А тут и Европа захотела взглянуть на живописца из русской глубинки. Следуют одна за другой выставки в Париже, Турине, Флоренции... (Между прочим, с именем В.Я. Игнатьева связан взлет музейного дела в Костроме и области. Он открыл и солигаличского художника Григория Островского. Картины его также экспонировались потом в Москве, в Италии, во Франции.)

Сейчас же Виктор Яковлевич решил воплотить в жизнь свою давнишнюю мечту, коей уже, наверное, четверть века — поставить памятный знак на том месте, где когда-то стоял дом Ефима. Два дня он искал валун, уходя рано утром и возвращаясь в гостиницу поздно вечером, голодный, усталый и недовольный поисками.

На третий день мы отправились в Шаблово. Летом здесь хорошо. Травы в человеческий рост. С высокого берега видна Унжа и вдали — поселок лесозаготовителей Ужуга. Тихо. Я постоял у небольшого бугра, заросшего травой,— здесь когда-то был дом Ефима. Заглянул в соседнюю избу: полы крашены, чистые обои, кое-что из мебели оставлено. Подошел к горке с открытыми стеклянными дверцами. Гляжу — лежит отрывной календарь, членский билет ДСО «Наука», листок из тетради с переписанной откуда-то песней «В путь-дорогу», фотография девочки. Перевернул ее, прочитал: «Бабушке и дедушке от внучки Леночки. 1974 год». Шаблово нынче — пустая деревня, каких много в Кологривском районе.

Заглянули мы с Виктором Яковлевичем еще в один дом и удивились. Полы вымыты. Кровать заправлена, подушки взбиты. Прошли в светелку, видим — сидит женщина. Оказывается, пришла из Илешева косить, притомилась и зашла в свой родной дом. А перед тем как отдохнуть, прибралась по старой крестьянской привычке. Спросили, как зовут ее. Голубева Анна Сергеевна. «А вы по какому делу к нам?— поинтересовалась она.— Уж не к нашему ли Ефимушке?» — «К нему»,— ответили мы. Она потянулась рукой куда-то в угол и достала пестрое тряпье, развернула, встряхнула, и мы увидели чесучовую куртку в заплатках, пуговицы обшиты материей. «Это куртка Ефима,— сказала женщина.— Я ее под затылок кладу, как голова разболится».— «И помогает?» — спросил я. «А как же. Никакого лекарства не пью».

Для местных Ефим Честняков — святой человек. Под деревней Илешево, в сухом сосновом бору, среди разноцветных кладбищенских оград, есть скромная могилка с железным крестом. Старый деревянный крест со сгнившим основанием привязан к ограде. Здесь в 1964 году похоронили Ефима Честнякова. Могильный холмик покрыт, словно бархатом, темно-зеленым мхом. Тут цветы полевые, огарок дешевенькой свечи, на кресте висит белое полотенце. Песчаный холмик со всех сторон в дырах. Это местные жители берут землю, натирают ею руки или ноги, у кого что болит,— и, говорят, проходит боль и ломота. Дыры эти заделывают каждый раз, а они вновь и вновь появляются. Вот такая вера в Ефима...

Все, кто бывает в Шаблове, обязательно спускаются к Ефимову ключу. Сюда ведет крутая тропа, вьющаяся среди плюща, зверобоя и прочего разнотравья. Под горой родниковая вода тихо сливается с замшелого деревянного желоба в песчаную выемку. «Этот желоб,— сказал Виктор Яковлевич,— еще Ефим делал. Его работа. А лоток и скамью смастерили уже позднее...» Мой спутник сел, помолчал. Я же напился из ключа, умылся холодной водой и вышел на солнечную поляну. Вдруг слышу позади:
Свободны мы, цепей уж нет,
Сияет над страной невиданное утро
И солнце новое, повсюду виден свет,
И люди все иные уж как будто...
Это Игнатьев читал стихи Ефима Честнякова.

Потом мы снова бродили по деревне, и мой спутник рассказывал, как он отыскал здесь дневники художника, его фотоаппарат, свирель и многое другое.

На следующий день, уже в Кологриве, мой сосед появился в номере, порывистый и радостный. Голубые глаза его светились. В полутора километрах от города, в деревне Судилово, в овражке, отыскал он наконец большой, в человеческий рост, валун. Показал ему этот камень местный краевед Владимир Дмитриевич Осипов.

Спустя месяц я узнал, что Игнатьев помогал рабочим перевозить камень и вместе с ними ставил его на площадку, где еще недавно был заросший травой бугор. Рядом с камнем появилась мраморная плита: «Здесь стоял дом, в котором родился, жил и умер Ефим Васильевич Честняков, художник, поэт, мыслитель».

Я представляю, как везли этот валун по кологривским дорогам. Тяжелый труд!

Княжая пустынь

В двадцати километрах от Кологрива есть живописный уголок — Княжая Пустынь. Впервые я побывал здесь четверть века назад и понял, что уже до конца дней своих не забуду эту огромную гору посреди тайги и вид с орлиной высоты. И более того, в часы душевного смятения, тоски и недовольства жизнью я мысленно обращался к этому уединенному мирку, теша себя надеждой когда-нибудь вновь побывать на этом небольшом клочке земли, наполненном легендами и былями.

И случай представился.

Мой знакомый, оператор киностудии «Ленфильм» Борис Лизнев, собираясь снимать фильм, искал натуру. Я рассказал ему о Княжей Пустыни, и он загорелся. В лесопункте Советский мы встретились с Александром Петровичем Бадани-ным, бывшим лесником. Он сказал, что в Пустыни уже никого не осталось, все уехали. А его дом еще стоит, и он следит за ним. От поселка заготовителей до Пустыни километров семь будет, дорога нелегкая. Преодолевали ее с трудом. Прыгая на заднем сиденье машины, Александр Петрович почему-то вспомнил войну, кавалерийскую разведку, в которой служил, колхоз «Красный труженик» и пустынские урожаи: по 23 центнера зерна, оказывается, получали тут с гектара.

— А почему деревня зовется Княжая Пустынь? — поинтересовались мы.
— Речка у нас Княжая. А в Пустыни прежде жили монашки. Монастырь, значит, здесь был. При мне еще одна жила. Пашечка. Убили ее. И так ведь просто, из озорства. Поднималась однажды с хворостом в гору. А мужики выпили. И ну давай потешаться над ней. Дурачку Сережке Иванову говорят: «А ну-ка, мол, тюкни ее поленом по голове». Он и тюкнул. Да насмерть. Старушонке-то много ли надо?

Александр Петрович замолчал. Молчали и мы, смотря в лобовое стекло на дорогу, которая круто забирала вверх.

— В старину в Пустыни святое место было,— продолжил наш проводник.— Паломники приходили сюда из Вологды, из Вятки и из других мест, за сотни километров. В монастыре и гостиница была, красивая постройка с балконом. Сейчас уж она развалилась. Кто приходил свои грехи отмаливать, камни да воду в гору таскали. А иные просто полечиться приезжали.
— Чем же здесь лечились-то?
— Как чем? У нас здесь два святых потока. Говорят, от многих болезней эта водичка лечит. Меня иногда ломота в руках замучит, так приду на ключик-то сполоснусь, и проходит. Хотите верьте, хотите нет, это уж ваше дело...

Потом Баданин вспомнил две липы, которые росли на склоне горы и, по поверью, обладали целительными свойствами: погрызешь веточку, и зубы перестанут болеть. Липы спилили. Обрубок одного дерева я видел в краеведческом музее в Кологриве. Экспонат представляли как выдумку попов, греющих руки на невежестве народных масс. Музейная служащая Таня как-то попробовала погрызть обрубок — не помогло, зубная боль не прошла. Может быть, и в самом деле боли паломников проходили от самовнушения, но ведь и другое вероятно: дерево питалось соками земли, а они, возможно, целебными были. Ну а обрубок теперь стоит где-то под лестницей. Какая в нем жизнь?

По сей день еще идут в Пустынь люди, чтобы полечиться святой водой. Ведь для русского человека всегда было так: если вода лечит, значит, она святая. Перед нами пришла пешком женщина. Лежала в Горьком в больнице, ноги отнялись. И дала обет — если вылечится, то пешком в Княжую Пустынь пойдет — к святому потоку. И вот пришла...

Мы стояли на вершине горы. Моросил мелкий дождь. Дышалось легко. Далеко внизу гривами уходила к горизонту тайга. На склоне стоял стожок сена. Дух захватывало от красоты.

— Я такого творения природы не видел в жизни! — воскликнул Лизнев.
Потом Баданин повел нас мимо оставленных домов к деревянной церкви.
— Раньше в Пустыни было двести дворов,— сказал он с достоинством.— Деревянная церковь без гвоздей. Здесь был клуб. Когда-то спектакли ставили. А в каменной церкви — столовая. И пекарня тут же.

Рядом с деревянной церковью — погост. Все здесь поросло мхом. Вижу две чугунные плиты, прислоненные к церковной стене. На одной из них прочитал, что крестьянин Лука Васильев принес с Афона в Княжую Пустынь распятие животворящего креста.

— Тут раньше три плиты было,— заметил Баданин.— Одну увезли в столовую, в поселок. На кухне она сейчас. Готовят на ней.

Спустились немного вниз. Сумрачно под сводами исполинских елей. На крутом, почти отвесном склоне лежат камни разной величины. Те самые, что втаскивали когда-то в гору паломники. Был ли это сизифов труд? Не знаю. У каждого человека своя душа, которая одна знает, когда приходит время собирать камни...

Мы углубились в чащу. На ветвях деревьев висели белые лоскутки, указывающие путь к святому потоку. А вот и он. В этом месте сливаются три родника. В глубине чащи я заметил маленькую иконку. Дальше еще одну. Вода холодная, и впрямь непохожая на обычную. Но чем — я так и не мог понять.

Снова поднялись на вершину. Дождь прошел. Как-то враз посвежела тайга внизу. Вспомнились литографии Г. Ладыженского: «Вид святой горы» и «Святой колодец». Только краски в природе сочнее, ароматнее, что-то возвышенное есть во всем этом, притягивающее — не хочется садиться в машину, не хочется уезжать, спускаться в совсем непривлекательную низину.

На обратном пути мой приятель развернул на коленях карту Костромской области. «Посмотрим хоть, где мы находимся». Я повернулся к нему. На прежних картах Пустынь была чуть севернее города Кологрива. На новой карте ее уже не было...

Владимир Шпанченко / Фото В. Игнатьева

Костромская область

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 8920