Люди долины Чу

01 декабря 1990 года, 00:00

В дунганскую деревню я попал после долгого путешествия в горах — Памира. Меня пригласил друг — дунганин, уроженец этих мест, живущий в Ленинграде. Я студент-китаист, и для меня пожить среди людей, говорящих по-китайски, очень ценно. А дунгане — выходцы из Китая, мусульмане. Трудно сказать, кто они по происхождению: китайцы, принявшие ислам, или мусульмане, в свое время попавшие в Китай. Да и что такое «дунганин»?

И так, спустившись с Памира и проехав чуть на северо-восток, я оказался в деревне Шортюбе, лежащей в долине реки Чу. Конечно, с первого же дня я почувствовал себя «человеком со стороны». Отношение хозяев было очень дружелюбным, но незнание ритуалов каждодневной жизни поначалу, кажется, создавало некоторую неловкость. Мои ошибки великодушно прощали, да я никогда и не спорил. Я вообще человек покладистый.

— Садитесь на кан, пожалуйста, вон туда, в середину.

Упаси меня Боже возразить: «Да нет, спасибо, я вон тут, с краешку, не беспокойтесь». Нет-нет-нет, гость, особенно когда первый раз в доме, не может не сидеть в центре перед маленьким столиком. Снимай ботинки, на коленках проползай по приподнятой части пола и садись лицом к входу — это почетное место. Только не думай, что ты просто пьешь чай — нет, ты участник ритуала под названием «чаепитие». Сколько же мы выпили чая за неспешными беседами! Пиала просто не может оставаться пустой — один из хозяев постоянно держит руку на чайнике и — обязательно двумя руками — уважительно наливает. А не пить все время чай после обжигающих салатов с красным перцем и соленых овощей — невозможно... Вообще дунгане очень любят острую пищу, как все китайцы. Но, будучи мусульманами, они не едят свинины — наиболее любимое в Китае мясо — плоть нечистого животного запрещена в пищу пророком.

В первый день хозяйка принесла в комнату подносы с обедом, расставила большие пиалы и положила рядом с каждой по паре палочек для еды. Затем посмотрела на меня. На лице ее появилась озабоченность, она погремела посудой в углу, надолго вышла и вернулась с ложкой. Вытерла полотенцем и подала мне:
— Вот, а вилки нет.

Но я же все-таки китаист! Я взял палочки и запросто стал отправлять в рот пучки зелени, пряных овощей и рис. Она заулыбалась. И все заулыбались. Я понял, что на шаг ближе подошел к миру дунганской семьи.

Стены комнаты, где мы сидели, были украшены китайскими лубками со сценами из классических романов и столбиками иероглифов. Но умеют ли их читать? Ведь не спросишь. Помог случай.
— Послушай,— как-то подсел ко мне мой друг,— тут пришло от родственников письмо, понимаешь, надо прочесть.

Я развернул письмо и понял, что это-то я прочту. Полторы странички убористых иероглифов; написано без литературных сложностей — словарь даже не понадобился (впрочем, его у меня и не было). Приветы родным, уважительные расспросы о здоровье, конечно же, «приезжайте к нам в Китай» — простое, хорошее письмо.

После этого я почувствовал, что отношение ко мне стало, можно сказать, уважительным. Ислам конечно, но истинно ученым человеком можно считать лишь того, кто знает иероглифы.

Потихоньку, помаленьку старался я войти в культуру дунган, пограничную между двумя мирами — китайским и мусульманским.

Существует легенда, которая объясняет происхождение этнонима «дунгане». Некогда Чингисхан проходил с войском по перевалу Сан-Таш (по-тюркски: «много камней») и повелел, чтобы каждый воин положил по камню в общую груду. На обратном же пути он приказал каждому переложить по одному камню из одной груды в другую. Естественно, она оказалась много меньше первой. Один из военачальников печально воскликнул, показав на остатки первой груды: «Это те, кто навеки остался на полях битвы!» Чингис ответил, кивнув на вторую: «Главные те, что остались здесь». «Оставшиеся» — «турган» по-тюркски, а в китайском произношении: «дунган». Их потомки, расселившиеся по Джунгарии, и есть нынешние дунгане, говорит легенда.

Правда, в Китае это слово не употребляют. Там говорят «хуэйцзу» — «нация ислама». Причем так называют всех мусульман, где бы они ни жили. Сами дунгане очень любят возводить свои родовые корни непосредственно к арабам, пришедшим в Китай еще в седьмом веке нашей эры. И не просто к арабам, а к племени курейш, откуда родом Мухаммед. Это, мягко говоря, спорная гипотеза. Антропологические исследования говорят, что формировали этот этнос на севере Китая — тюрки, монголы, иранцы, а на юге — малайцы и арабы. И сейчас у многих дунган миндалевидный разрез глаз напоминает о ближневосточных предках. Он, кстати, придает особую прелесть лицам девушек, в остальном совершенно азиатским, и особенную пронзительность взгляду широкоскулых стариков.

Зато появление дунган на территории России — достоверный факт. Оно тоже связано с военным конфликтом: в 1877 году восстание мусульман против маньчжурской династии Цин, продолжавшееся шесть лет, потерпело поражение. Примерно десять тысяч дунган ушли с территории Китайской империи в империю Российскую.

С тех пор в Киргизии и Казахстане разбросаны деревни выходцев из Китая. За сто с лишним лет дунгане почти не переменили свой образ жизни — несмотря на все достижения технического прогресса, мало что изменилось и в их основном занятии — выращивании овощей и бахчевых культур. И уж совсем мало изменилась жизнь дунганской семьи. В этом я смог убедиться.

Я не говорю о цветном телевизоре в доме или о машине во дворе — все это есть теперь у каждого хозяина, умеющего работать и зарабатывать. А дунгане, как правило, умеют и то и другое. Но осталось неизменным подчинение младшего старшим. Неизменным остался язык; прежней, традиционной — кухня. Женский костюм уже века назад был настолько практичен и удобен в повседневной жизни, что не понадобилось менять и его — обязанности у хозяйки, в общем-то, те же, что и сто лет назад. То есть быт, социальная организация жизни — традиционны.

За сто с лишним лет в нашей стране всякое бывало с дунганами — и хорошее, и не очень. Было и недружелюбие соседей, и подозрительность властей, да всего не перечислишь. В общем, разделили они печальную судьбу многих народов СССР. С тех пор, очевидно, и осталась некоторая настороженность к посторонним. Скажем, приняли меня очень гостеприимно, но гостеприимство распространялось до определенных пределов: были вещи, куда мне не следовало совать нос, какой научной любознательностью я бы ни руководствовался. Их дело, и мне оставалось подчиниться, ибо они были для меня добрыми и заботливыми хозяевами.

Стоит сказать об их — я имею в виду дунганских — именах. Вообще именах. Все дунганские фамилии восходят к конкретным китайским именам предков, пришедших в Россию. Только пишутся в одно слово. К примеру Сушанло — некогда Су Шан-ло, или Янчисун — некогда Ян Чи-сун и так далее. А имена — в паспортной записи — обычные мусульманские: Махмуд, Сайд, Фатима и к тому же с отчеством — Махмуд Саидович или Фатима Юнусовна. Сами же они произносят их на китайский лад, где первый слог «Ма» вполне равноценен «Махмуду». Так что у дунган как бы по два имени: одно в быту, звучащее совсем по-китайски (но для китайского уха чисто по-мусульмански), а второе — официальное, для документов и анкет.

Очень мне хотелось усовершенствовать свой китайский: для студента, занимающегося этим языком, не так уж много возможностей, во всяком случае, в Ленинграде. Наверное, это стало одним из побудительных моментов в знакомстве, переросшем в дружбу с дунганином на брегах Невы.

Но, увы, здесь, на брегах Чу, дело как-то не пошло: очень уж разнятся китайские диалекты между собой и с изучаемым мною литературным языком.

Существует в жизни дунган еще одна граница: между прошлым и современностью.

Мне показывали развалюшку в углу двора и с почтением произносили:
— Это наш самый первый дом, прадед его построил, когда только пришел из Китая.

Чувство уважения к традициям у дунган очень личное, оно всегда связано с конкретными людьми — прадед, дед, отец делали так. Никакой сентиментальности по отношению к старым горшкам — но новые будут сделаны точно такими же. Можно, конечно, гадать, какую роль в выживании этноса сыграла привычка есть при помощи двух палочек, зажатых тремя пальцами, или обычай строить в доме кан — глиняное или деревянное возвышение, занимающее полкомнаты, на котором сидят, спят, едят. Но сама традиционная культура больше, чем те ее элементы, сумму которых мы привыкли определять словом «культура». И то, что поражает несведущего человека, есть для носителя традиционной культуры привычный и, более того, единственно возможный ход вещей.

На новой родине существовала реальная опасность распыления общины и гибели дунганского народа.

Именно традиционная культура помогла народу выжить. Предписываемые ею модели поведения и сохранили этнос, не дали ему раствориться в окружении. (А вот уйгуры, например, в Оше совершенно растворились среди узбеков.) Следуя традиции, дунгане долины Чу черпали силы и авторитет в памяти рода и сделали все, чтобы пронести этот заряд энергии, полученный от предков, и передать его потомкам, что еще будут жить в дунганских деревнях в Казахстане и Киргизии.

Если уходит, меняется традиционная культура, от народа остается лишь название. Жители городов, давно уже утратившие традиции и заполняющие пятую графу паспорта лишь по необходимости, часто смотрят на традиционную культуру малых народов только как на экзотику. Но это не только экзотика — это образ жизни.

Очевидную роль в консервации сельской общины дунган сыграло и то, что они — ревностные мусульмане. Да еще какие! Для них не только что киргизы почти не мусульмане, но даже узбекам они готовы делать замечания. Религия — сложная сторона жизни дунган, и при всем хорошем отношении некоторые «двери» остались для меня закрытыми...

Как-то мы рассматривали вышитые подушки — рукоделие одной девушки,— и я никак не мог разобрать несколько иероглифов из вышитой надписи. Спросил, естественно, что они значат.

— Девушки одна у другой, а то у матерей или бабушек срисовывают, ну, конечно, получается неточно. А что значит, не знают.

Для дунган создали письменность на русской основе. А ведь сложная политональная китайская фонетика почти не поддается записи европейскими буквами. В школах китайскому письму не учат, так что единственный доступный им печатный орган на родном языке — выходящая во Фрунзе газета «Шиюэдэ чи», то есть «Знамя десятого месяца» (октября, конечно).

Я гостил у своего друга уже неделю, когда узнал, что в селе готовится свадьба. Право, это большая удача! Ведь нигде так не сохраняются традиции, как в так называемых «обрядах жизненного цикла», сопровождающих рождение, брак, смерть. Впрочем, заняться чистой наукой на свадьбе мне вряд ли бы удалось...

Каждый дунганский двор наглухо закрыт высоким забором. Но в эти дни ворота закрывали только на ночь — хозяева и их родственники (скорее родственницы) приходили и уходили, хлопоча по устройству пира горой. Во дворе дощатые столы: кормить будут каждого, кто войдет.

За воротами поставили огромный казан, вмазанный в железную бочку,— очаг для плова. На кухне сидят — не выходят — полдюжины женщин. Кто занят тестом, кто мясом. Я заглянул в полутемную кладовую — три женщины были едва видны из-за гор капусты и моркови, которые они шинковали большими широкими ножами, скорее даже секирками — традиционным орудием китайских поваров.

За день до торжества на заднем дворе я чуть не споткнулся о тушу только что зарезанного барана. Братья жениха сноровисто свежевали его.

В день свадьбы жених появился во дворе, когда мы уже сидели за чаем. Заметно было, что ему несколько не по себе. Снял шапку — и мы с трудом сдержали смех: волосы были тщательно сбриты в ритуальной бане поутру. Новая прическа, когда отрастут волосы, будет принадлежать уже женатому человеку. Позже он облачился в ненадеванный костюм, новый плащ и шляпу — все по современной моде.

Когда стали стекаться гости, матери и отцу жениха навели черные круги под глазами и вокруг рта, красным вымазали щеки и нос. Так положено. На языке китайского театра такой грим соответствует маске духа подземного царства. Ислам был тут ни при чем.

В тот день я не мог определить, когда завтрак перешел в обед, а затем так же незаметно превратился в ужин. Еду приносили непрерывно. Отодвинув очередную чашку, уже пустую, я тут же слышал из-за плеча голос кого-нибудь из хозяев:
— Кушайте еще, вы же ничего не попробовали!

Отказываться бесполезно. Так положено. С сознанием ответственности и ощущением некоторой тяжести я вяло продолжал ковырять палочками в салате.

Когда мне уже казалось, что от сытости я усну, все встали и куда-то пошли. Оказывается — за невестой, в дом ее родителей. По дороге друзья жениха болтали и смеялись, но чем ближе к дому, тем тише становилась компания. У порога мы сняли обувь. Вдоль стены парадной комнаты напротив входа сидели за низкими столиками старики и несколько односельчан средних лет. Все в чинных позах. Посреди комнаты — невысокий помост, покрытый ковром. Туда подтолкнули жениха. Он встал на колени, сложил руки, но шляпы не снял. Белобородый проповедник-ахун начал читать нараспев — явно не по-китайски. Как выяснилось, читает он Коран, и, конечно, по-арабски. Мне стали вполголоса объяснять: это наставления, как организовать семейную жизнь на праведных началах.

Наставления закончены, женщины внесли несколько маленьких столиков и еду. Сначала — подносы со сластями. Друзья жениха должны унести их с собой в карманах до последней крошки. Потом плов и чай.

Мы столпились в дверях, обуваясь, а когда вышли, во дворе уже стояла невеста, готовая покинуть родительский дом. Прощание было коротким — родители невесты спустя пять минут тоже отправились на свадьбу в дом жениха.

Невеста — особенно рядом с женихом в отличной тройке, шляпе и туфлях — выглядела феей, сошедшей с китайской гравюры. Шитое золотом парчовое платье почти до пят и вышитые матерчатые тапочки. Высокую прическу украшали подвески, кажется, золотые, они звенели при каждом шаге. Из рук она не выпускала два пестрых платка, похожих на длинные рукава небесной одежды фей.

Во время пира невеста не притрагивалась к еде и питью. Ни с кем не говорила. Поначалу она сидела в комнате, которая станет спальней молодых,— здесь было выставлено ее приданое. Заглянуть сюда отнюдь не было нескромностью. Родственники, кланяясь и улыбаясь, просто зазывали туда. Подружка невесты отвела и нас. У стены сидела молодая, не шевелясь, потупив глаза. На ее лице не было румян. Наоборот, в соответствии все с той же гаммой классических китайских театральных красок, она была сильно напудрена: знак печали. Печали от расставания с почтенными и уважаемыми родителями. Вдоль стен стояли сундуки с одеждой, которые привезли вслед за невестой из родительского дома. Чуть ли не вся одежда была сшита и вышита ею самой. Вышивка редкостной аккуратности украшала и гору одеял — непременный атрибут интерьера дунганского дома, и полотенца, висевшие на стенах комнаты. Мы вышли, громко восхищаясь рукоделием. Похожая на изваяние невеста не шелохнулась.

Потом мы снова ели и пили, смеялись и говорили, но не видели невесту, пока они с женихом не приступили к поклонам перед родственниками. Поклоны сильно смахивали на рубку дров: нужно было поднять над головой сложенные руки, а потом с размаху опустить их, согнувшись всем телом, до самой земли. Молодые кланялись синхронно, по нескольку раз — в зависимости от возраста и степени родства. Потом все с таким же печальным лицом и опущенными глазами невеста сидела за столом, не притрагиваясь к угощению, лишь изредка вставала, чтобы молча выслушать пожелания (которые переходили в тосты) людей, расположившихся за двумя длинными столами во дворе. Невеста разительно контрастировала с оживленными гостями и весело озабоченными родственниками. Но при том именно она, тихая и отрешенная, была центром всей этой радостной суеты.

Вечером мы — в которой раз — пили чай. Разговор перескакивал с одного на другое, гости расходились. Поднялись и мы, вышли за ворота в темную ночь. И последнее, что видели в закрывающихся воротах — невеста низко кланялась, провожая гостей.

На этом свадьба не закончилась. Через неделю нас пригласили на мальчишник. Хозяйкой на нем была молодая жена...

Мы встретились у ворот. Все парни, как один, щелкали семечки. Такое единодушие меня несколько насторожило. Так положено? Ребята не перестали щелкать, даже войдя в комнату. Дома у дунган очень чистые, а тут шелуху бросают прямо на ковер! Да еще в карманах гостей вдруг обнаружились какие-то тряпочки, бумажки, конфетные фантики и прочий мусор. Все это немедленно покрыло пол, диван, кресла, так что хозяйка, внесшая было пиалы и чай, круто развернулась и побежала за веником. О ее передвижении по дому сообщал мелодичный звон подвесок, надетых поверх головного платка. Одежда ее была праздничной, но явно приготовленной для работы: кофта с короткими рукавами, заправленные в носки вышитые штаны, матерчатые тапочки с золотым узором.

Довольные гости следили за тем, как тщательно и быстро она убирает комнату, расстилает прямо на полу скатерти и расставляет чашки. Этот вечер был испытанием не только на домовитость, но и на кротость.

Все угощение в этот вечер приготовила она сама. Хрустящее печенье и сласти к чаю, салат из очень тонко порезанных овощей, лагман. Все это мы съели за неторопливой беседой. Но жених — наш друг — явно нервничал: что еще выкинут дорогие гости? Уже потом мне рассказали, что был на их памяти случай, когда то ли расшалившийся не в меру, то ли подвыпивший человек на таких же посиделках у приятеля намеренно залил жирным лагманом расшитые одеяла из невестиного приданого. В этот день, конечно, гость не услышал от хозяев ни слова упрека, но всем, как рассказывали, стало не по себе от такого поступка — он явно хватил через край. По счастью, на этот раз народ собрался солидный.

Вроде бы и пора уходить, но тут двое парней составили пустые миски из-под лагмана в пирамиду: на нижнюю положили пару палочек для еды, на них поставили еще две чашки, на каждую из них — тоже по паре палочек и по две чашки. По схеме: на одну чашку — две, потом четыре. Когда хозяйка пришла за очередной порцией посуды, довольно ухмылявшиеся парни предложили ей или унести это целиком (что было явно невозможно), или разобрать пирамиду в одиночку. Пожилую родственницу, которая пыталась что-то подсказать из соседней комнаты, немедленно и с возмущением удалили во двор. Молодая храбро взялась за решение задачи, присматриваясь так и этак, присев на корточки, но чашки раскатились со звоном...

За неловкость предусмотрен штраф, его платит супруг. Чашки — по количеству — соответствовали: одной бутылке лимонада, двум цыплятам-бройлерам и четырем тортам. Законное угощение для компании.

Когда расходились, настроение у меня было отличное. Точнее — новогоднее. Осталось ощущение праздника и пройденного рубежа — пусть не в моей жизни. И когда я снова про себя желал этой паре очень симпатичных людей благополучия, мне показалось, что часть их радости и надежды перешла ко мне.

Я бы тут и закончил свой рассказ. Но одна деталь: дома, в Ленинграде, я показывал китайским стажерам слайды, привезенные из селения Шортюбе. «Да это просто Китай, это настоящие китайцы»,— говорили они, глядя на экран, где появлялась невеста в ритуальной одежде, двор с длинными столами, за которыми сидели нарядные девушки в национальных костюмах... Но расшифровать некоторые детали ритуала, значение декоративных элементов они, горожане, не могли. Наверное, сказали они, дунгане в Киргизии сохранили традиции куда больше, чем жители национальных округов в самом Китае.
И это, возможно, так.

Петр Перлин / Фото С. Денисова

Чуйская долина, село Шортюбе

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9289