Люди живут в горах

01 января 1972 года, 00:00

В киргизской юрте.

Большая часть населения Памира сосредоточена на Памире Западном. Здесь в высокогорных долинах (часто на высоте до трех тысяч метров и выше над уровнем моря), обрамленных труднопроходимыми горными хребтами, издавна жили и живут сейчас оседлые земледельцы и скотоводы: язгулемцы (около 1600 человек) — в долине реки Язгулем: рушанцы (около 7000 человек) — на правом берегу Пянджа; близкородственные им бартангцы (около 2 тысяч человек) — в долине Бартанга; шугнанцы (более 20 тысяч человек), живущие в долинах рек Гунт, Шахдара и Пяндж; ишкашимцы (около 500 человек) — на правобережье Пянджа (в основном в кишлаках Рын и Сумджин) и ваханцы (более 7 тысяч человек) — на правобережье рек Пяндж и Памир.

Собственно таджики живут в Калаихумбском, Ванчском и Ишкашимском районах.

Восточный Памир населяют памирские (или мургабские) киргизы, в прошлом кочевники-скотоводы.

Влияние природной среды сказалось и на типе традиционного жилища, и на одежде. Для всех припамирских народностей характерен дом, сложенный из камня, сцементированного глиной, без окон. Кровля такого дома представляет собой ступенчатый свод — чорхона (с одним дымовым отверстием), поддерживаемый пятью деревянными столбами и балками. Вдоль стен идут нары, довольно широкие.

Традиционной была и туникообразного покроя одежда из домотканых шерстяных тканей (рубаха и штаны — для мужчин, шаровары и платье — для женщин). В холодное время года носили шерстяные халаты и шубы, сшитые из овчины мехом внутрь. Большой популярностью пользовались шерстяные, узорчатой вязки (без пяток) длинные носки джураб, поверх которых надевали пех — сшитые из сыромятной кожи сапоги на мягкой подошве, или деревянные туфли с тремя шипами на подошве типа сабо.

Одежда у всех народов Памира имеет много общего в покрое, одинаков и материал. Однако, например, бартангцы не носили черного цвета одежду (даже родившихся черных ягнят убивали). В Ванче, Язгулеме и Рушане иногда носили одежду и из хлопчатобумажных тканей. Головным убором шугнанцев и ваханцев была тюбетейка памирского типа (с плоским верхом), рушанцы же чаще носили белый войлочный колпак «паколь».

Таким образом, выработанные под влиянием природных условий характерные особенности хозяйства и материальной культуры, передаваясь из поколения в поколение, закреплялись традицией, становясь этнографическими особенностями определенной народности.

В годы социалистического строительства изживалась былая экономическая, культурная и бытовая обособленность памирских народностей. Выросли местные кадры специалистов: механизаторов, мелиораторов, агрономов, врачей, учителей... Интересно, что Хорог, например (по данным 1965 года), занимал среди всех городов в СССР первое место по числу лиц с высшим образованием на 1000 жителей.

И. Мухиддинов, научный сотрудник Института истории имени А. Дониша АН Таджикской ССР

Вода идет с гор

Это произошло ночью 19 февраля 1911 года. Зафиксировано даже время — вплоть до минут: 23 часа 15 минут. В следующую, шестнадцатую, минуту земля в долине Мургаба ожила, раздался страшный грохот, и громадная трехкилометровая гора упала в долину. Впоследствии подсчитали, что упало два миллиарда двести миллионов кубических метров камня.

О древности скотоводства на Памире свидетельствуют обряды, прежде всего связанные с почитанием овцы. Предки тех овец, которых стригут электромашинкой (на снимке), по преданию спустились на землю Памира с неба на облаке. «Дар» неба был хорошо рассчитан для местных условий: на облаке спустилась не курдючная овца «— она страдала бы от недостатка пастбищ в горах даже летом, а очень неприхотливая хвостатая овца из породы «гидик». Даже помет ее считался настолько чистым, что из него делали сосуды для хранения зерна. Когда же овцу приходилось продавать, то сам хозяин обращался к ней с прощальной речью... Интересно и то, что уже в древности иногда скот в Припамирье, в местах со скудными пастбищами, держали коллективно: так, волов после пахоты у подножия передавали в высокогорье, на хорошие пастбища, разумеется, за вознаграждение. Здесь скот оставался уже на все лето.

О древности скотоводства на Памире свидетельствуют обряды, прежде всего связанные с почитанием овцы. Предки тех овец, которых стригут электромашинкой (на снимке), по преданию спустились на землю Памира с неба на облаке. «Дар» неба был хорошо рассчитан для местных условий: на облаке спустилась не курдючная овца «— она страдала бы от недостатка пастбищ в горах даже летом, а очень неприхотливая хвостатая овца из породы «гидик». Даже помет ее считался настолько чистым, что из него делали сосуды для хранения зерна. Когда же овцу приходилось продавать, то сам хозяин обращался к ней с прощальной речью... Интересно и то, что уже в древности иногда скот в Припамирье, в местах со скудными пастбищами, держали коллективно: так, волов после пахоты у подножия передавали в высокогорье, на хорошие пастбища, разумеется, за вознаграждение. Здесь скот оставался уже на все лето.

Почти десяток кишлаков пострадало от землетрясения; кишлака же, что находился в долине, просто не стало. Осталось только его название — Усой. «Пыль над селением стояла несколько дней. Только через три дня стало возможным пробраться к тому месту, где был Усой. Никакого следа от кишлака не осталось. Погибли все жители, которые находились в Усое во время обвала...» Так вспоминает о катастрофе Миршоиб Гургалиев, уехавший из Усоя в соседний кишлак на праздник.

Еще передвигались последние глыбы, а вода Мургаба, наткнувшись на громадную стену, уже образовывала озеро. Катастрофа была названа геологами Усойским завалом, а озеро — Сарезским.

Это событие ввиду своей трагичности недостойно было бы упоминания, если бы в природе не было худа без добра. 21 год спустя началось изучение энергетических ресурсов Памира, позднее была составлена карта этих ресурсов, и там, где произошла катастрофа, была запроектирована крупнейшая из памирских гидроэлектростанций — Сарезская. Здесь не нужны были титанические работы по созданию искусственного водохранилища, в горах тем более трудоемкие. Природа выполнила работу людей.

Прошло всего несколько дней после того, как геологи нашли здесь воду, но уже почти каждый из близлежащих селений поспешил прийти к источнику, чтобы попробовать, какова новая вода на вкус.

Прошло всего несколько дней после того, как геологи нашли здесь воду, но уже почти каждый из близлежащих селений поспешил прийти к источнику, чтобы попробовать, какова новая вода на вкус.

Кроме Сарезской, на карте Памира появилось еще более 50 предполагаемых станций, запасы Памира в этом отношении оказались редкостными. Реки и озера Памира со временем будут служить человеку, как служит сегодня река Гунт, снабжая Хорог и ближайшие колхозы электроэнергией.

Но есть еще одна проблема, связанная с реками Памира, над которой вряд ли задумывались в прошлом памирцы, приводя с искусством, достойным восхищения, воду ручьев и рек на свои поля. Самая главная река равнины Средней Азии, Амударья, насыщается водой Памира. Из 10 тысяч квадратных километров ледников, с которых Амударья собирает свою воду, более 7 тысяч приходится на Памир. Поэтому, когда через пески Каракумов вода Каракумского канала пришла в Ашхабад, это была и вода Памира. Скромные медленные реки Восточного Памира и непохожие на них бурные реки Западного, образуя верховья Амударьи — реку Пяндж, делают в пустыне то же самое, что и в горах: и там и здесь культура прежде всего развивалась в оазисах, расцветала в них по долинам рек, ибо известно, что вода—это жизнь. Проблема же заключается в том, чтобы горы — естественные накопители и хранители пресной воды — использовать рационально; может быть, в будущем человек научится искусственно накапливать в горах воду, намораживать водяные пары на ледники? Сделать это неизмеримо труднее, чем растопить ледники, получив «разовый выигрыш» (были такие проекты), но нужнее.

С древнейших времен хозяйственная деятельность человека на Западном Памире отражает специфику местных географических условий. Западный Памир характеризуется континентальным сухим климатом, поэтому высокогорное земледелие здесь (пшеница, ячмень, рожь, бобовые) основано на искусственном орошении. Сама природа гор с обилием горных быстротекущих ручьев и речек подсказывала человеку приемы и пути использования их вод для орошения полей. Каждый кишлак имел свой отдельный оросительный канал — арык. Каналы начинались высоко в горах и проходили по крутым, почти вертикальным склонам. Сооружение таких каналов — работа очень трудоемкая, поэтому делали их члены одной кишлачной общины все сообща.

Если бы яка на Памире не было, его, безусловно, следовало бы «выдумать», потому что по неприхотливости и полезности с ним может сравниться, пожалуй, только олень Севера. Шерсть его так велика, что як (по-местному — кутас) не нуждается ни в какой подстилке и может спокойно провести ночь на мерзлой земле и даже на снегу. С грузом в полтораста-двести килограммов этот гигант, дающий горцам и мясо и шерсть, движется по горным тропам с ловкостью и уверенностью почти цирковыми, не уступая в сноровке коренным жителям Памира. Про ячье же молоко киргизы говорят, что оно такое густое, что «на молоке ячихи заяц пляшет и не тонет». Единственный в Советском Союзе яководческий совхоз находится на Памире, у озера Булункуль, недалеко от Памирского тракта. Именно здесь, на берегах ленивых, медленных рек Восточного Памира, самые лучшие пастбища. Здесь в давние времена более всего кочевали памирские киргизы, и про эти места путешественники прошлого, умевшие говорить одновременно и точно и красиво, сказали: «Лучшие на свете пастбища тут, самая худшая скотина разжиреет здесь в десять дней». Может быть, поэтому именно здесь да еще в Тибете издавна живет это диковинное животное с хвостом лошади, с рогами быка и хрюкающее, как свинья.

Если бы яка на Памире не было, его, безусловно, следовало бы «выдумать», потому что по неприхотливости и полезности с ним может сравниться, пожалуй, только олень Севера. Шерсть его так велика, что як (по-местному — кутас) не нуждается ни в какой подстилке и может спокойно провести ночь на мерзлой земле и даже на снегу. С грузом в полтораста-двести килограммов этот гигант, дающий горцам и мясо и шерсть, движется по горным тропам с ловкостью и уверенностью почти цирковыми, не уступая в сноровке коренным жителям Памира. Про ячье же молоко киргизы говорят, что оно такое густое, что «на молоке ячихи заяц пляшет и не тонет». Единственный в Советском Союзе яководческий совхоз находится на Памире, у озера Булункуль, недалеко от Памирского тракта. Именно здесь, на берегах ленивых, медленных рек Восточного Памира, самые лучшие пастбища. Здесь в давние времена более всего кочевали памирские киргизы, и про эти места путешественники прошлого, умевшие говорить одновременно и точно и красиво, сказали: «Лучшие на свете пастбища тут, самая худшая скотина разжиреет здесь в десять дней». Может быть, поэтому именно здесь да еще в Тибете издавна живет это диковинное животное с хвостом лошади, с рогами быка и хрюкающее, как свинья.

Дороги уходят в горы

Ни об одной дороге мира не написано, наверно, столь много, как о тропах Памира. Любая цель, которую ни преследовал бы пришедший на Памир ученый, путешественник, отодвигалась на дни и недели, затраченные на дорогу. Не однажды идущему по Памиру вспоминалось краткое поэтическое предупреждение, якобы высеченное на скале над одной из троп: «Путник, будь осторожен, ты здесь — как слеза на реснице».

На Западном Памире мало ровных и обширных участков земли, где бы можно было применить не то что машины, но даже косу. Приходится и теперь пользоваться серпом. Отличительная черта серпа у памирских таджиков — гладкое лезвие, тогда как у язгу-лемцев — ближайших соседей дарвазцев, в Дарвазе и других местах Таджикистана серпы двух типов — с гладким лезвием и с зубцами на лезвии.

На Западном Памире мало ровных и обширных участков земли, где бы можно было применить не то что машины, но даже косу. Приходится и теперь пользоваться серпом. Отличительная черта серпа у памирских таджиков — гладкое лезвие, тогда как у язгу-лемцев — ближайших соседей дарвазцев, в Дарвазе и других местах Таджикистана серпы двух типов — с гладким лезвием и с зубцами на лезвии.

Истины ради следует сказать, что в прошлом веке в конце 90-х годов была предпринята попытка проложить колесную дорогу, но только через Восточный Памир. Однако дорога осталась лишь в замыслах. Единственно что было сделано, так это в 1915 году вдоль Пянджа до Калаи-Хумба была проложена вьючная тропа. Но это так мало, что передвижение по Памиру продолжало быть столь же рискованным, как и во все прошлые времена.

«...Так называемые овринги, — писал этнограф И. И. Зарубин, — даже нельзя назвать дорогой; овринги — это соединение в одном месте всех трудностей и опасностей пути, встречаемых обыкновенно порознь». Не удивительно, что почти все без исключения путешественники с почтительностью описывают редкое искусство коренных памирцев хождения по горам. Вот одно из лучших описаний. Принадлежит оно Павлу Лукницкому, участвовавшему в 1930—1934 годах в Памиро-Таджикских экспедициях.

«...Палавон-Назар остановился (за ним остановились мы все), и я разглядел наклонную скалу, которую предстояло нам пересечь по горизонтали, я просто решил, что пройти здесь немыслимо. Скала была гладкой, словно отполированной... Палавон-Назар, присев на тропе, развязал шерстяные тесемки, стягивающие у щиколоток его пехи — местные сыромятные сапоги. Снял их, стянул с ног шерстяные узорчатые джурабы, повел пальцами босых ног, словно проверяя пружинистость своих пальцев. Потом показал нам впереди на замшелой скале крошечную выбоину, в которой, как в чайной ложке, держалась вода, и объяснил, что ежели поставить туда большой палец правой ноги, а ладонями на мгновенье опереться о плоскость скалы, то на этой точке опоры можно продержаться, пока будешь переносить ногу к следующей, такой же крошечной выбоинке. А там будет еще одна!

И предупредил, что все нужно проделать мгновенно, как бы одним скачком...

— Ты смотри, хорошо смотри! — сказал Палавон-Назар мне. — Я пойду, смотри, как я пойду, потом ты пойдешь!

Когда-то деревянную обувь, кстати сделанную весьма искусно, носили почти все жители Памира. Чтобы она не стиралась быстро на горных тропах, в подошву вделывали металлические пластинки. Эта пара принадлежала мужчине.

Когда-то деревянную обувь, кстати сделанную весьма искусно, носили почти все жители Памира. Чтобы она не стиралась быстро на горных тропах, в подошву вделывали металлические пластинки. Эта пара принадлежала мужчине.

Я смотрел с предельным вниманием, но увидел только легкий, как балетное па, скачок Палавон-Назара. Я едва заметил, как босые ноги его мгновенно прикоснулись в трех точках к скале, и он оказался на ней, на хорошей площадке, откуда продолжалась тропа. Палавон-Назар как бы перелетел по воздуху.

Он стоял на той стороне, спокойный, одобрительно улыбающийся: вот же, мол, видал? Ничего трудного!

Но я понял, что мне такого прыжка не сделать... И я стоял, не решаясь прыгнуть, в позорном страхе, не зная, что делать дальше.

И Палавон-Назар понял, что убеждения были бы бесполезны: этот русский человек здесь не пройдет. Такой путь годится только для них, бартангцев!

И он нашел выход из положения. Быстро размотав свою чалму, он накрутил один ее конец себе на руку, в другой конец заложил увесистый камень и кинул его мне. Я поймал его.

Все дальнейшее было просто: привязав конец к поясному ремню, я кинулся в прыжок очертя голову и, конечно, сорвался, но, повиснув на чалме, описал, как маятник, дугу и оказался у площадки, на которой стоял Палавон-Назар. Мне осталось только крепко ухватиться за выступ скалы и выбраться на нее.

Ценность посуды в горах определяется на редкость ясно и точно — весом еды, на которую посуда рассчитана. Разумеется, лучшим считается большое блюдо, как и большой кувшин. Есть и другие тонкости. Например, крайний справа кувшин, который вы видите на снимке, «поющий». Носик его сделан так изобретательно, что вода или вино, вытекая, «звучит». Очень тонко и нежно.

Ценность посуды в горах определяется на редкость ясно и точно — весом еды, на которую посуда рассчитана. Разумеется, лучшим считается большое блюдо, как и большой кувшин. Есть и другие тонкости. Например, крайний справа кувшин, который вы видите на снимке, «поющий». Носик его сделан так изобретательно, что вода или вино, вытекая, «звучит». Очень тонко и нежно.

Так же перебирался и Юдин, а Ходжа-Мамат и Иор-Мастон перепорхнули через скалу без посторонней помощи.

— Это ничего сейчас!—сказал нам Палавон-Назар. — Сейчас тепло, вода ничего... Зимой, правда, плохо. Очень плохо зимой: здесь лед! Много наших людей здесь в воду падало!..

— И что же? — не совсем умно спросил я.

— Ничего. Пропали люди. Ий-о, дух гор! Нам здесь надо колючку, дрова носить. Мы овец носим здесь, все, что надо, носим! Плохой овринг!»

...Лучшим эпилогом к любому плохому может быть то, что сейчас этого плохого нет.

Трудно описать современную дорогу, даже если она идет над пропастью, — шоссе, асфальт, вереницы машин... Привычные слова, привычные понятия. Но в самой обыкновенности их звучания на Памире, где первый автомобиль увидели только в 1931 году, громадный смысл. На Памире есть то, чего не было никогда, — дороги! 700 километров тракта Ош — Хорог, автомобильная дорога из Душанбе в Хорог... Рейсы же самолетов над Памиром стали регулярными.

Для такой горной страны, как Памир, наверное, никогда нельзя будет сказать, что дорог здесь достаточно. Но те, что есть, залог будущих.

Календарь по-памирски

В период зимнего солнцестояния солнце пребывает в «зимнем доме». Потом оно выходит из него, и следующий период — в 40 дней — называется «пустыней», далее солнце входит в период «человека». В периоде «человека» один за другим (всего по нескольку дней) идут отрезки времени, носящие названия частей тела мужчины. Весной счет ведется снизу вверх: период «ногтя ноги» сменяет период «подъема ноги», «голени», «колена»... Когда же приходит день весеннего равноденствия, солнце находится в периоде «сердца». Но кончаются и эти дни — все, что находится у человека выше сердца, перечислено, и солнце уходит в . свой «летний дом» на весь период летнего солнцестояния. Только 40 дней спустя солнце начинает совершать обратный путь, на этот раз начиная с головы, чтобы остановиться в день осеннего равноденствия в «сердце», а потом скрыться в том же «зимнем доме», откуда и пришло.

На Памире трудно встретить семью, в которой бы не было музыкального инструмента, и если уж он есть, то на нем непременно играют. </p><p> Изготовление хорошего музыкального инструмента — например, вот этого рубоба — процесс долгий и сложный... Сначала надо изготовить орудия труда, предназначенные для выделки инструмента, и только для этого. Потом найти дерево без единой трещины, приготовленный кусок много дней вымачивать в воде, чтобы дерево стало мягким, и только потом можно заняться той работой, на которую отваживаются далеко не многие. День за днем мастер придает куску дерева необходимую форму. Наконец заготовка начинает напоминать собой инструмент. Однако все еще впереди: от того, сколько мастер выберет дерева из заготовки, зависит звучание рубоба — и под конец мастер работает совсем медленно, словно прислушиваясь к несуществующим еще звукам... </p><p> Профессия эта настолько редкая, что мастер Марод-Али, которого вы видите на снимке, известен каждому в Хороге и многим специалистам далеко за пределами Памира.

На Памире трудно встретить семью, в которой бы не было музыкального инструмента, и если уж он есть, то на нем непременно играют. Изготовление хорошего музыкального инструмента — например, вот этого рубоба — процесс долгий и сложный... Сначала надо изготовить орудия труда, предназначенные для выделки инструмента, и только для этого. Потом найти дерево без единой трещины, приготовленный кусок много дней вымачивать в воде, чтобы дерево стало мягким, и только потом можно заняться той работой, на которую отваживаются далеко не многие. День за днем мастер придает куску дерева необходимую форму. Наконец заготовка начинает напоминать собой инструмент. Однако все еще впереди: от того, сколько мастер выберет дерева из заготовки, зависит звучание рубоба — и под конец мастер работает совсем медленно, словно прислушиваясь к несуществующим еще звукам... Профессия эта настолько редкая, что мастер Марод-Али, которого вы видите на снимке, известен каждому в Хороге и многим специалистам далеко за пределами Памира.

Такой народный календарь был множество раз записан этнографами в Припамирье, существовал он и в районах, прилегающих к нему с юга, — в Нуристане, и с севера, — в Дарвазе, Верхнем Каратегине.

Периоды, называемые частями тела человека, в разных районах свои: в одних районах невелики — всего по три дня, в других — крупнее: например, как в Ванче или Дарвазе, — по семь дней. Отмечаемых частей тела здесь, разумеется, меньше. Но везде при счете год всегда почти совпадает с естественным годом — в нем 365—366 дней.

Можно пройти весь Восточный Памир и не встретить двух одинаковых вышивок на пологах киргизских юрт. Полог — «лицо» юрты. Его вышивает только сама хозяйка и только себе. И лучше затратить на вышивание много дней, но доказать: здесь живет умелая хозяйка.

Можно пройти весь Восточный Памир и не встретить двух одинаковых вышивок на пологах киргизских юрт. Полог — «лицо» юрты. Его вышивает только сама хозяйка и только себе. И лучше затратить на вышивание много дней, но доказать: здесь живет умелая хозяйка.

Условия изолированности памирцев дали им и очень своеобразное определение времени в каждое мгновение дня: время точно определялось движением теней горных пиков по долинам; тени, двигаясь от селения к селению, каждому памирцу «говорили» время, а для определения периода года в домах делались отметки, куда в важнейшие периоды падали солнечные лучи через дымовое отверстие в крыше. Так что весь календарь, так же как и часы, лежит на Памире прямо на земле, доступный каждому.




Просмотров: 21110