Потомки эллинов

01 августа 1990 года, 00:00

Много ли нас, греков, живет в Советском Союзе? В Греции считают — полмиллиона, мы ограничиваемся более скромной цифрой — четыреста тысяч. Полагаю, этого достаточно, чтобы не предавать забвению само существование народа и не умалчивать на протяжении долгих лет о том, что мы есть, кто мы и что значим в большой интернациональной советской семье. Впрочем, любой народ, самый малочисленный, не должен быть забыт. И я горжусь тем, что первым начал «греческую» тему в нашей многонациональной литературе...

Кто мы и откуда?

В стороне виднелись изъеденные солончаком проплешины холмов, напоминающие желтые гривы кромской теснины, безжизненные отроги гор, и над всем этим стелилась дымка.

Где-то далеко-далеко поднималось солнце, и свет уже достиг просторной новороссийской бухты. Ветерок гнал по заливу мелкую, подрумяненную солнцем рябь.

Ираклий смотрел с волнением на переливающуюся синеву утреннего моря, на желтую, как медь, излучину крутого берега, на суда и рыбацкие лодки, направляющиеся в их сторону, как радушные хозяева навстречу гостю. И в глубине усталых, напряженных глаз его затеплилась, ожила надежда, словно там, за новороссийским молом, показался порог новой жизни».

Так заканчивается первая часть моего романа о массовом переселении греков, моих соотечественников, вынужденных бежать из Турции с освоенных ими территорий. Более десяти лет преодолевала эта книга многослойные издательские дебри и вышла в свет лишь в первом году перестройки.

Путь из Трапезунда в Новороссийск совершили тогда и мои родственники, их друзья, которые послужили прототипами романа.

Меня часто спрашивали, да и сам я еще в юные годы задавался вопросом: кто мы? Потомки аргонавтов? Или боспорцев, населявших северную часть Причерноморья и по разным причинам перебравшихся на юг? Или греков, оставшихся после крушения Византийской империи?

...Освоение греками Причерноморья началось в VIII—VI веках до нашей эры: сначала южных его земель, позже — северных. Греки, опытные мореплаватели, оседали, как правило, у моря. Недаром великий греческий географ Страбон шутливо и образно заметил, что их поселения напоминают лягушек, сидящих вокруг болота. Действительно, если взглянуть на карту греческих поселений давних веков, то, двигаясь взглядом от пролива Босфор по часовой стрелке вдоль черноморских берегов, увидишь множество точек: Византии, Одесс, Томи, Тирас, Ольвия, Херсонес, Феодосия, Пантикапей, Танис, Фанагория, Питиунт, Диоскуриада, Фасис, Трапезунд, Амис, Синопа, Гераклея, Колхедон...

Со временем в северной части Причерноморья, от Одессы до Поти, появилось Боспорское царство, а в южной — Трапезундская империя, которая, кстати, просуществовала дольше Византии. Это позволило грекам сохранить свой язык, религию, культуру, традиции, несмотря на то, что долгие годы они находились вдали от Эллады.

Эллины освоили огромные земли, покорили мир более надежным способом, нежели оружие,— высокой культурой. Конечно, сейчас мало что сохранилось от причерноморских поселений — разве лишь некоторые названия и памятники, но археологические раскопки свидетельствуют, что здесь некогда процветала жизнь. Развивались торговля, мореплавание, виноградарство, строительство, гончарное и другие ремесла...

Мы, потомки тех далеких эллинов, считаем Причерноморье своим домом. И не случайно нас именуют понтийскими греками: Понт — так называли древние эллины Черное море.

В 70-х годах прошлого века началась миграция понтийских греков с южного Причерноморья в Россию: жизнь в османской Турции становилась невыносимой. Греки покидали обжитые места, бежали, чтобы спасти себя и сохранить свой род, зная, что православная Россия всегда примет их. Подверглись жестокому истреблению, геноциду понтийские греки и в 20-х годах уже нашего столетия — в течение короткого времени был уничтожен миллион ни в чем не повинных мирных граждан. Об этом писал в своих очерках Э. Хемингуэй, побывавший в ту пору в Турции.

Что же ожидало беженцев в России, где началась революция и следом разразилась гражданская война? Увы, они того не ведали. Да и кто может знать наперед, что с ним случится завтра, через неделю, год, даже в самой безобидной ситуации?! А тут все менялось стремительно и резко.

Поселялись понтийские греки в Грузии, на Северном Кавказе. Мало-помалу врастали корнями в незнакомую жизнь. Стали появляться новые греческие села, да и старые разрастались.

Вот, к примеру, село Дагва, неподалеку от Кобулети. Первые поселенцы, что пришли сюда еще в прошлом веке, выбрали живописное место, райский уголок — парадисос, как говорят греки.

В 29-м году в Дагве было создано первое товарищество по совместной обработке земли— «Эмброс» («Вперед»); тогда же организовали пчеловодческое производство «Мелисис», а еще раньше — кооператив «Эносис» («Объединение»). Греки издавна были приучены к земледелию и животноводству, дагвинцы же прославились высокими урожаями чайного листа и цитрусовых.

Немало греческих сел появилось и в Краснодарском крае, даже район Крымский назывался Греческим. И на Ставрополье было село Греческое, близ станции Нагутская, его тоже основали греки, бежавшие из Турции (в этом селе, кстати, родился Ю. В. Андропов).

А в Приазовье жила особая группа эллинов. Жили они там издавна, бежав в эти места от гнета крымского хана. Еще во времена Екатерины II был основан город Мариуполь, названный в честь гречанки Марии,— такова была воля русской императрицы. В Греции же в ее честь основали город Катерини, неподалеку от Салоник (удивляюсь, почему на протяжении стольких лет эти города не стали побратимами?).

В 30-х годах советские греки решили создать землячество, чтобы иметь своего представителя в органах власти. Но инициаторы этой идеи были отправлены в тюрьмы. А в конце 40-х годов началось насильственное переселение греков. Теперь мои соотечественники живут и в Казахстане, и в других более отдаленных местах. Да, много испытаний выпало на долю моего народа, и нельзя умолчать о прожитом и пережитом.

Судьбы людские

Онуфрий и Даниил Эйбовы, мои родственники, были посажены в 37-м. Им крепко повезло — они остались живы и, отсидев в страшных местах по десять лет, вернулись. Одному из них было предъявлено нелепое обвинение: руководитель отряда по доставке оружия из-за границы. Он работал гармонистом в анапском клубе, мечтал стать профессиональным музыкантом. В 49-м году обоих братьев выслали за неблагонадежность на вечное поселение: одного — на север Красноярского края, второго — на юг Казахстана, в Байкадам. Первого приютила и спасла русская женщина, высланная с родителями туда же ранее; он потом женился на ней и вырастил сына и дочь. Второго подобрала немецкая семья, тоже из высланных. Подобрали не в переносном смысле, а в прямом, потому что он упал вблизи их дома, обессиленный дизентерией. Мать и дочь выходили его, он женился на девушке. Старший брат вернулся из Сибири в пятьдесят шестом году, через два года получил квартиру по реабилитации. Только пожить в ней долго ему было не суждено — умер. Второй уехал в Джамбул. Недавний междугородный телефонный звонок напугал нас — думали, дурная весть. Облегченно вздохнули, когда послышался его голос. Спешил сообщить, что наконец после долгих мытарств ему провели в дом телефон. Теперь не нужно будет бегать к соседям, чтобы вызвать «скорую помощь», которая требуется все чаще и чаще. Вот и все, что он просил за годы лагерей, за подорванное здоровье...

Двоюродный мой брат, высланный с семьей, с малыми детьми и стариками, из Тбилиси в 49-м, рассказывал, что ночью к домам подгоняли потрепанные на войне желто-землистого цвета американские грузовики; под рев моторов люди наспех собирали скарб, и те же грузовики увозили их к теплушкам, ожидающим у товарной станции. Привезли в степь. На все четыре стороны — пески. День, второй, третий — жили под открытым небом. Слабые, больные умирали. А вечера становились все холодней: наступила осень. Стали советоваться: что делать? Никаких властей рядом. Нужно было что-то предпринимать самим. Мужчины взяли с собой топоры и пилы, у кого они были, и отправились искать лес. Непросто было найти дерево в бесконечных песках. Рыли землянки. И первые годы жили в них.

На том месте вырос город Кентау. На костях людей — говорят те, кто пережил этот ад. Ныне в городе есть обелиск «Родина-мать», открытый в честь 50-летия Казахской ССР, но нет памятника жертвам репрессий; есть краеведческий музей, но ни слова о том, что пережили невинные люди...

В «оттепель», в годы моего учения во ВГИКе, я впервые побывал в гостях у Георгия Ахиллесовича Аргиропуло. Работал он в Институте этнографии фотографом. Тогда еще жива была его девяностолетняя мама, всеми любимая тетя Катя. Очень крепкая, с ясным умом, моторная, как я отметил про себя, наблюдая ее энергичные движения. Мы с первого взгляда понравились друг другу, и после чая с отменным вареньем она принесла толстущий альбом и, склонившись над семейными фотографиями, надолго погрузилась в воспоминания. Мой взгляд остановился на одном необычном снимке: тетя Катя, молодая симпатичная медсестра одного из именитых сочинских санаториев, рядом со Сталиным. Именно ей доверили медицинскую обслугу высокого гостя. Когда решили сфотографироваться, он усадил тетю Катю справа от себя. Обо всем этом она рассказывала с печальной улыбкой.

— Мама,— прокричал из соседней комнаты Георгий Ахиллесович, глядя на нас в широкий проем двери,— теперь не модно говорить о знакомстве со Сталиным.

Узнав о том, что сын тети Кати живет в Москве, Сталин предложил ей переехать в столицу, пообещав посодействовать. Она поблагодарила и отказалась. Однако переехать вынудили обстоятельства. Случилось это в 1949 году. Забежал встревоженный знакомый милиционер и предупредил: немедленно уезжайте к сыну. В Сочи началась кампания по массовому выселению греков из курортной зоны Причерноморья. Мотивировку власти подобрали кощунственную: «Добровольное переселение греков на лучшие земли» — то есть в необжитые просторы Казахстана и другие целинные края.

Георгий Ахиллесович тотчас приехал к родителям. Оказалось, что после полуночных вызовов слег перенесший до этого две непростые операции уже немолодой отец. Сыну удалось увезти к себе в девятиметровую московскую квартиру одну лишь мать: отец вскоре умер.

Пожилую женщину не прописывали в маленькой комнатушке, где нельзя было поставить вторую кровать.

— Милиция, как правило, приходила по ночам,— вспоминал Георгий Ахиллесович.— Выгоняли мать на улицу. В Сочи с меня потребовали расписку, что я не буду рассказывать о «добровольном переселении греков»...

— Представьте, что бы о нас подумали, если бы я сказала, что хочу обратиться за обещанной мне помощью к Сталину?! — задержала на мне острый взгляд тетя Катя.— Определенно, приняли бы за ненормальную. И тогда поместили бы в другое место.

Работая в Москве, тетя Катя получала одну награду за другой, отмечали и юбилеи: тридцать лет безупречной работы в здравоохранении, сорок, пятьдесят, шестьдесят. Многие ли могут похвастаться таким трудовым долголетием? Глядя на ее приветливое лицо, добрую улыбку, людям казалось, что жизнь ее была безоблачной, счастливой — она никогда не жаловалась.

И сын у нее такой же. Гены, скажут. В том-то и дело, что сын он ей не родной. Просто судьбе было угодно, чтобы отец Георгия Ахиллесовича женился на замечательной женщине. Тетя Катя вышла замуж, когда Георгию было двенадцать лет. Она стала ему и матерью и другом.

Георгий Ахиллесович, несмотря на то, что на его долю тоже выпало немало испытаний, вспоминал не только о лишениях и трудностях. Он дружил с прекрасными людьми — такими, как актеры Абдулов и Дружников, поэты Светлов и Берестов. Участвовал в этнографических экспедициях вместе с выдающимися советскими учеными, объездил многие страны.

— Греки,— говорит он о соотечественниках,— народ трудолюбивый и неунывающий. Юмор помогает им жить...

Эти слова вполне можно отнести и к самому Георгию Ахиллесовичу.

«Дядя Коля-пекарь» — так называли Николая Кучуканиди, и это приветливое и почтительное обращение прочно за ним закрепилось. Что там говорить, хлеб у дяди Коли получался отменный — вкусный, ароматный. Жил мастер со своей большой семьей в Бердянске: жена, два сына и две дочери.

Городок люди прозвали «спящей красавицей». Говорили: тих и красив. Здесь, кажется, и разговаривать громко было не принято. Но, бывало, соберутся большой компанией и непременно песни поют — русские, украинские, греческие. Так бы и жили, но началась война. Дядю Колю призвали в армию.

Когда немцы прорвали оборону под Бердянском, наши части вынуждены были отступить. После мощного налета вражеских самолетов и не прекращающейся бомбежки дядя Коля очутился в плену. Не помнит, как его подобрали, потому что был тяжело ранен, пришел в себя в немецком лазарете. Потом отправили в Германию, как многих других военнопленных.

Места, в которых находился дядя Коля, освобождали английские войска. Офицер спрашивал у пленных национальность. Дядя Коля не понял, что тот имел в виду подданство, и ответил: «Грек». И его отправили в Грецию.

Поселился он в тридцати километрах от Салоник, в тихом селе. Работал, пек хлеб. С годами смог построить маленький домик. Искать семью начал поздно, и не только

потому, что старался прежде стать на ноги сам,— боялся, что его поиски отразятся на судьбе детей.

Неподалеку от дяди Коли жила добрая семья Иоанниса Панайотидиса. Сын Иоанниса — Анести учился в Советском Союзе, там же остался работать, женился. Но к родителям приезжал. О судьбе дяди Коли был наслышан, вот и решил помочь старику.

— Поехали! — сказал он однажды дяде Коле.— Посмотришь родные места. Найдем мы твою семью.

Дядя Коля встрепенулся. Так жарко и обнадеживающе говорил Анести — может, и правда, повезет? Время нынче другое...

Бердянска дядя Коля не узнал — новый, незнакомый город. От дома к дому шли вдвоем: высокий и подтянутый Анести, энергично вырывающийся вперед, и маленький, по-стариковски согбенный дядя Коля.

Наконец повстречали немолодого мужчину, который, кстати, вспомнил дядю Колю-пекаря.

— Так его, мы слышали, убили...
— Как убили,— улыбнулся Анести.— Вот он.
— Нэ, нэ, я, это самое...— путая греческие и русские слова, взволнованно заговорил дядя Коля и для убедительности стал рассказывать, где и что до войны в городе было.

— Будем искать! — твердо сказал Анести.

Наконец напали на след: им рассказали, что совсем недавно в этих краях побывали сыновья дяди Коли. Приезжали посмотреть родные места. Остановились в деревне у знакомых греков в районе Запорожья.

Найти греков было нетрудно, немного осталось их тут. Дали адрес. Насторожила фамилия; Кучуканиди. Кто бы это мог быть?

Вот и дом Кучуканиди. На робкий стук вышла молодая женщина. Она задержала удивленный взгляд на дяде Коле. И, сказав, что она невестка Кучуканиди, повела гостей во двор.

На продолговатом столе под огромным деревом свекор ее потрошил крупную тыкву. Долго и оторопело рассматривали друг друга два старика, чем-то похожие. Оказались близкими родственниками.

— Живы твои дети,— сказал хозяин, вытирая набежавшую слезу.— И старуха твоя, храни ее бог. Тебя-то где носило, бедняга? Думали, давным-давно...

— Где же они? — Дядя Коля тут же опустился на лавку.
— В Краснодаре поселились.

Поздно вечером вернулись в Запорожье. Анести дал телеграмму: «Вас ожидает радостная весть, позвоните в гостиницу». И указал номер телефона. Просидели всю ночь. Но никто не позвонил. Утром дали еще одну: может быть, первая не дошла. Ждать, однако, не стали. Обратный адрес и телефон Анести указал московский.

Дома уже ждала телеграмма, а вечером позвонили.
— Вы — Юрий Николаевич? — спросил Анести.
— Да,— послышался ответ.
— Чем ваш отец занимался до войны?
— Был пекарем.
— Почему был?! Он — жив! Жив!

Тут послышался женский голос:
— Простите,— заговорила женщина взволнованно. — Вы говорите, что отец наш...— И она не смогла продолжить.
Дядя Коля взял трубку из рук Анести.
— Надя! Надя!— прокричал он имя дочери и смолк.
— Да, да, это я...— И все стихло.

Трубка дрожала в руке старика, продолжал разговор Анести. Да и не требовалось много говорить: пригласил всех к себе.

Огромное семейство Кучуканиди собралось в московской квартире Панайотидиса. Ушел на войну дядя Коля, когда дети были совсем малые, а жена молодая; встретились через сорок шесть лет...

Об этой невероятной истории узнал я в то время, когда дядя Коля оформлял документы в греческом посольстве, переезжая к детям навсегда.

Мы снова ощутили себя эллинами...

Многие греки, живущие в Грузии, говорят по-грузински, по-турецки, по-русски, но не знают родного языка. Дело в том, что их предки жили в Османской империи в те давние и трагические времена, когда греков заставляли отказываться либо от своей веры, либо от родного языка. Из двух зол люди выбрали наименьшее в надежде, конечно, что смогут тайно, среди своих или дома говорить на родном языке. Некоторые сурово поплатились: османские власти приказывали отрезать языки тем, кто говорил по-гречески. Принимать же мусульманскую веру взамен своей православной греки не соглашались ни в какую.

И в Советском Союзе греки имели возможность изучать родной язык лишь до 38-го года: потом, после волны репрессий, школы были закрыты. Только через пятьдесят без малого лет, после настойчивых требований греков, живущих в Грузии, особенно в Сухуми, преподавание родного языка в этих местах наконец возобновилось.

Надо видеть радостное лицо мальчишки, вбегающего домой после уроков: узнав первые греческие слова в школе, он спешит поделиться ими со своими родителями...

Мать наливает ему суп, а он указывает на тарелку: «пьято». Мальчишка продолжает называть незнакомые взрослым слова, не приступая к еде, и они после настойчивых требований сына неумело повторяют казавшиеся вроде бы и родными, но отчего-то не произносимы вслух так же легко, как это получается у сына, слова: школа — схолио, тетрадь — тетрадио, книга — вивлио.

Так через долгие годы в дом возвращается греческий язык.

Наконец-то и греки Мариуполя стали изучать по-настоящему родной язык. «По-настоящему» говорю потому, что разговаривают они с каким-то, мягко говоря, ущербным для богатейшего эллинского языка упрощением, искажением, с использованием густой языковой смеси из русских, украинских, турецких и татарских слов. Но не их в том вина.

Вспоминаю трудное начало, когда руководитель семинара по изучению греческого языка в Советском Союзе Марина Львовна Рытова из Московского областного педагогического института имени Крупской бралась за нелегкое дело: готовить учителей для греческих школ. Она настояла, чтобы программа была точь-в-точь такой, как в Греции. Один из ее учеников, Ахиллес Чапиди, учитель из Рустави, был направлен в Грецию на семинары. Марина Львовна занимается подготовкой учителей и у себя в институте, состоялся уже первый выпуск.

Несколько лет назад на читательской конференции, где обсуждались мои романы «Севернее Салоник» и «Большая земля», был задан вопрос:
— Почему мы, греки города Орджоникидзе, где нас около пяти тысяч, не можем открыть греческий клуб?
— Если вы меня уполномачиваете — пожалуйста! — несколько торжественно ответил я и улыбнулся для убедительности, словно показывая, что дело это в период повсеместной перестройки вполне разрешимое, стоит лишь захотеть.

По окончании конференции меня окружила молодежь.
— Что для этого нужно сделать? — осведомился парнишка, крупный, полнотелый, круглолицый, чем-то похожий на моего сына, который в ту пору был в армии, и звали его Алексеем, как и моего.

— Нужны желающие вступить в такой клуб — раз,— начал я.— Создать инициативную группу — два. И, наконец, собраться...
— Списки подготовим, объездим дома,— Алексей осмотрелся, отыскивая среди парней единомышленников, желающих заняться этим без промедления.

Списки примерно ста пятидесяти семейств (около пятисот человек разного возраста) через три недели ребята привезли мне домой. Очередь теперь была за мной. Однако дальше дело пошло медленно. Мешало живучее старое мышление некоторых местных руководящих работников. Долго ходил я, обивая пороги учреждений, доказывая значимость такого клуба в нашем городе. Почти год ходил.

Убедил наконец. Дали нам помещение в одном из Дворцов культуры (сейчас к греческой общине переходит здание, в котором до 38-го года была греческая школа, и строили его греки). Собралась инициативная группа, избрали оргкомитет. Название клуба я заранее придумал, и все одобрили — «Прометей». Пусть добрые дела героя трагедии Эсхила станут целью и нашего клуба:
И людям стал наставником огонь Во всех искусствах, помощью великой...

Взялся я за сценарий и постановку концерта, посвященного открытию клуба, использовал частично и монолог Прометея из трагедии «Прометей прикованный». Девочки подготовили самодеятельным актерам костюмы. Алексею, моему доброму помощнику, выпала роль Прометея. Трогательная музыка Теодоракиса, Прометей, прикованный к скале, феи, оплакивающие и возвеличивающие подвиг героя,— никто из зрителей не остался равнодушным.

По сей день детвора, да и взрослые тоже называют Алексея Афанасиади «наш Прометей».

Чем же занимается наш клуб? Здесь изучают родной язык и историю Греции, слушают греческую музыку, разучивают понтийские танцы. Мы снова ощутили себя эллинами...

Однажды ко мне обратился доктор философских наук, профессор Тео-хар Кессиди:
— Переехал бы в Москву, взялся бы за создание в столице греческого клуба. У нас греков раза в три больше, чем в Осетии.
— Найдутся и без меня инициаторы,— ответил я и не ошибся.

Через год такой клуб в Москве был создан, думаю, что появятся и в других городах.

Приведу ироничные откровения Теохара Кессиди, которые были вполне уместны в нашем с ним разговоре о судьбе советских греков.
— В 1952 году я поступал на работу в одно из московских учреждений,— рассказывал Теохар.— С трудом записав имя, отчество и фамилию — Теохарий Харлампиевич Кессиди,— работница отдела кадров подошла к общеизвестному пятому пункту — «национальность». Когда я произнес слово «грек», в ее глазах прочел недоумение и даже испуг. Поскольку я родом из Грузии, она попыталась склонить меня к тому, чтобы я записался грузином. Но ведь у меня в паспорте написано «грек», возразил я. Когда же я не согласился и на «армянина», моя собеседница растерянно замолчала. Потом поинтересовалась относительно времени моего «переселения» из Греции в СССР. Чтобы успокоить женщину и снять с нее всякую ответственность за «притупление бдительности», я сообщил, что мои предки поселились на берегах Черного и Азовского морей еще в VI—V веках до нашей эры. Она записала это в графе «Примечание». С того времени мои коллеги, которым я рассказал о приеме на работу, называют меня «современным древним греком V века до нашей эры».

К счастью, времена меняются. Но, чтобы все меньше становилось тех, кому все еще нужно доказывать, кто мы и откуда взялись, нам необходимо возрождать свой язык, свои обычаи.

Летом 1988 года я ездил в Грецию на второй Всемирный понтийский съезд. По окончании съезда делегаты отправились в поездку из Салоник по Северной Греции, где проживают в основном понтийцы. Первым городом на нашем пути был Килкис.

Главная магистраль Килкиса с утра была перекрыта взрослыми и детьми, одетыми в национальную одежду — плиссированные юбки, жилеты, шерстяные чулки, туфли с помпонами. Нас ждали. После торжественных приветствий мэра и угощений начались понтийские танцы. Не передать словами, с какой строгостью на лицах, сосредоточенностью, то плавно, то быстро передвигались по кругу юные танцоры, как опускались, будто становились на колени, как мгновенно поднимались, словно пытались взлететь...

И мы танцуем понтийские танцы. Но как? Наши танцы ограничиваются двумя-тремя движениями — упрощенными и куцыми. И знаем-то всего два-три танца. Слышал я от своих родителей и от стариков, как танцевали наши предки, но видеть не приходилось. И национальную понтийскую одежду видел лишь на страницах журналов и на старинных фотографиях. Что же мы передадим детям? Удастся ли нам, грекам, живущим в Советском Союзе, все это восстановить? Говорил я об этом в афинском Центре понтийских исследований, обещали помочь — дать образцы национальной одежды, снять для нас на видео танцы, прислать по возможности специалистов. Хочется верить, что наши дети будут, танцевать традиционные сера или кочари так же, как танцуют их в Греции.

В конце 30-х годов грекам, по разным причинам переселявшимся из Грузии в Ставрополье, в колхозе имени Тельмана, что вблизи Ессентуков, были выделены участки земли и ссуды. Два года назад население разросшегося поселка отметило полувековой юбилей.

Гостей на праздник съехалось немало. По обе стороны главной улицы поселка, как во время демонстрации, плотно стояли люди. Донесся шум: к центральной площади тянулась вереница подвод.

— Смотрите, смотрите! — кричала шумливая детвора.
— Панаица! — восклицали растроганные женщины.

На старых скрипучих повозках двигались мимо односельчан старики и старухи. В повозках — наспех прихваченные в дорогу пожитки: детская люлька, ручная мельница, прялка, чесалка для шерсти, спицы для вязания и другая утварь, чудом сохранившаяся. Именно так однажды греки-беженцы покидали обжитые в Турции места.

Молодые дарили старикам цветы, как возвратившимся с войны победителям.

В 1986 году, после пятидесятилетнего забвения, во Дворце культуры города Сухуми осуществил постановку пьесы «Трихский мост», одной из первых пьес понтийских греков, Дмитрий Бумбуридис. Он был сослан в Казахстан в 49-м. Вернувшись, тяжело больной, он сказал себе: умру, но поставлю пьесу своего учителя. И поставил ее, заодно возродил греческую труппу в Сухуми.

Автора пьесы «Трихский мост» Федора Канонидиса знают лишь греки старшего поколения. Молодые и вроде меня — только слышали о нем. В первой постановке в Новороссийске, которую осуществил сам Федор Канонидис, главную роль сыграла моя мать. В доме у нас о Федоре Канонидисе говорили много, приходился он и родственником по материнской линии. Просветитель, человек, к которому тянулись люди, он послужил прототипом Фемистокла Апостола в моих романах о понтийских греках.

Летом прошлого года состоялось первое учредительное собрание Общества греков Советского Союза в Москве. Председателем его стал народный депутат СССР Гавриил Харитонович Попов. Предстоит большая работа, начало которой уже положено. А начало, как говорят греки,— половина сделанного. Было бы продолжение...

Поль Сидиропуло

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 9327