Долгощельская верфь

01 ноября 1978 года, 00:00

Фото автора

Весна запаздывала, реки были подо льдом, в лесу снег, и в Мезени я застрял основательно. Местный аэродром принял наш Ан-2 из Архангельска, а дальше все сельские посадочные площадки были закрыты. А я должен был как можно скорее попасть в Долгощелье, чтобы не пропустить день закладки карбаса (1 Начало см. «Вокруг света», 1978, № 5 — В. Орлов, «Серый парус карбаса».).

Первой открылась посадочная полоса в деревне Сояна, что расположена на реке с одноименным названием, левом притоке Кулоя. От Сояны до Долгощелья сорок километров рекой вниз по течению. Сояна стоит на высоком берегу узкой извилистой лесной реки. Полторы сотни домов, рыболовецкий колхоз. До Белого моря 50 километров, но соянцы там бывают редко: они ловят рыбу в озерах, расположенных вверх по реке, и, кроме того, имеют два собственных траулера, плавающих в Атлантике.

В Сояне я провел два дня, ожидая, когда на Кулое у Долгощелья закончится ледоход. Ходил по деревне и чувствовал, что хотя дома здесь такие же, как и в Долгощелье, — огромные, крытые тесом, с серыми от времени и непогоды стенами, и небо здесь такое же — с низко бегущими облаками, и говор тот же, а все-таки деревня сильно отличается от Долгощелья. Потом понял — здесь нет привычных для Поморья карбасов. Сояна — быстрая, легкая и извилистая река, и лодки «соянки» приспособлены именно к ней. Узкие, длинные, с низкими бортами, они очень быстроходны, но в море на таких не поплаваешь. Зато вверх по реке, по порогам, в озера на них пройти несложно. Второе отличие — в характере людей. В Долгощелье — рядом море, два раза в день поднимается по реке морской прилив, и вода со скоростью 5—10 километров в час идет вверх, против течения. Пропустишь отлив, не уйдешь в море и жди нового отлива. А возвращаясь с рыбной ловли, у устья Кулоя надо опять ждать воды — прилива, иначе с течением не совладать. Море, смена приливов и отливов, сильные морские ветры сформировали особый характер долгощельцев — они скоры в движениях, им не свойственна медлительная задумчивость. Соянцы же — озерные поморы — неразговорчивы, спокойно-рассудительны. Они знают, что их река Сояна всегда течет вниз, и спеши не спеши — раньше срока никуда не попадешь.

К Долгощелью мы подходили уже среди плывших по Кулою льдин. Над рекой шли косяки гусей и уток, неожиданно низко — казалось, на расстоянии вытянутой руки — пронеслись, тяжело рассекая воздух, лебеди.

Ивана Яковлевича Прялухина мы застали дома. Ходил он с трудом, три раза в день пил «но-шпу» и медленно поправлялся после зимнего сердечного приступа. Ни о каком шитье карбаса не могло быть и речи.

Взялся шить карбас Геннадий Федорович Федоровский, техник-строитель колхоза. Федоровский взял себе в помощники и ученики Алексея Николаевича Селиверстова, мужчину рукодельного, как говорят в деревне, а главное, работящего.

И вот 27 мая, в субботу, корень, а вернее ствол с корнем, который идет на киль и форштевень, мастера выволокли из сарая, где он сох полгода, на улицу, и застучали топоры.

Будущий киль отпилили по длине, сняли две полосы коры вдоль ствола и, закрепив его вертикально скобами на подложенных досках, стали размечать киль. Киль — основа судна. Он не только принимает на себя основную нагрузку во время плавания, но и служит фундаментом, основой всего строительства. Выбирают на киль материал лучший из лучшего. Чтобы он не рассохся, «не повел». Чтобы все последующие элементы корпуса располагались симметрично, крепились прочно и работали полностью. Конец ствола Геннадий решил рубить как в старину, а не пилить. Топор при ударе уплотняет древесину, и она меньше берет воды с торца.

Затем он принес головню для того, чтобы разметить сечение киля. Длинным шнуром окружил головешку, потом натянул его с двух сторон киля, приложил к отметке, оттянул вверх, щелчок — и на светлом стволе осталась четкая полоса черной сажи, требуемая разметка. Необычайно простой, но надежный способ. Вообще, наблюдая работу долгощельских мастеров, я убедился, как много различных хитроумных, но до гениальности простых инструментов, приспособлений, технических приемов придумал народ.

Ствол обтесали с четырех сторон. Получилась балка прямоугольного сечения. Затем, перевернув его форштевнем вниз, сделали новую разметку под Т-образное сечение. Выбрали топором лишнее дерево, обстругали рубанком. Получился полуфабрикат киля. На это ушел весь первый день.

В воскресенье, 28 мая, стали доводить киль и обрабатывать второй корень под ахтерштевень (кормовой). Карбас шьют обоюдоострым, носовые скулы разведены чуть больше кормовых. За многие века в каждой деревне сформировался свой собственный тип карбаса. Более того, у каждого мастера выходит свой — кто какой сможет. Карбас — это понятие весьма широкое, как, скажем, изба. Она может быть и большой, и маленькой, и пятистенной, со двором, и все это в русском языке называется «изба». Так же и карбас. В соседнем селе карбасы шьют с обрезной кормой. В Мезени их шьют почти без киля — берег там илистый, и киль мешает вытягивать карбас на берег, «на угор», как говорят поморы. Из-за отсутствия киля мезенский карбас не может круто идти к ветру. Таких небольших, но важных отличий много. Тем не менее карбас делят по размерам на две группы — «селедочный», длиной 6—6,5 метра, и «белужий» — 10—11 метров. Наш карбас будет в длину по килю 8,13 метра.

Ахтерштевень делают тоже из корня ели. Корень выбирают по качеству, толщине, углу изгиба и, выбрав, начинают обрабатывать топором до нужных размеров. Федоровский соединил ахтерштевень с килем в ласточкин хвост. А сверху под небольшим углом друг к другу забил два нагеля, сделанных тоже из дерева.

Перед посадкой соединения все соприкасающиеся поверхности просмолили сосновой смолой.

Киль не только самый ответственный, но и самый трудоемкий элемент судна. Особенно важен и сложен переход от ровного Т-образного сечения в середине судна к гладкой поверхности в носовой и кормовой частях. Этот переход служит для выведения скул, от которых зависят все качества судна — мореходность, остойчивость, скорость, грузоподъемность.

Воскресенье ушло на доводку киля. После топора мастера взялись за рубанки. Они начали с двуручного, а кончили тем, что Федоровский вынул из кармана крошечный рубанок, размером с ладонь, и завершил им доводку. Вообще Геннадий Федорович работал очень тщательно, «чисто», как говорят в деревне. Он часто отходил в сторону и, сощурив левый глаз, смотрел на результаты своей работы. По всему было видно, что руки его делают все движения почти автоматически, а главная работа — в голове. Ведь весь карбас шьют на глаз, и поэтому даже у одного мастера они получаются на вид одинаковые, но в то же время разные. И в этих, казалось бы, небольших различиях — на 10 сантиметров шире, чуть круче выгнуты скулы, чуть уже к корме, на несколько сантиметров выше борта — заложено очень многое. Это не только огромный мореходный и кораблестроительный опыт предков мастера, но и его индивидуальное чутье, его личный опыт, накопленный и при постройке карбасов, и во время плавания на них.

Время от времени делали перекур. Федоровский тянул «Беломор» и наставлял «ученика». Хотя Селиверстову шел уже пятый десяток, но карбасы он раньше не шил и слушал все наставления с большим вниманием. Мастеров-карбасников осталось мало, не в каждом колхозе есть. Федоровский вдобавок делал для колхоза доброе дело: готовил надежного мастера-карбасника.

Наставлял он Селиверстова обычно так: «Видишь, Алеша, этот переход, — и поглаживал рукой изгиб корня-форштевня, переходящего в ствол-киль. — Здесь мы сделаем паз в три сантиметра, чтобы утопить первую нашву, а вот отсюда паз пойдет на нет». Алексей Николаевич видел, понимал и делал. Повторять не приходилось, исправлять тоже.

Раньше старики держали в секрете свое мастерство. Передавалось оно только от отца к сыну, и не столько из-за того, чтобы научить сына, сколько по причине нежелания иметь конкурентов на стороне.

Довели киль, внесли его в мастерскую и, поставив на скамейки, закрепили веревками к стенам. Разметили места шпангоутов, их получилось восемь. В носу и корме, там, где будут выводить скулы — переход от острой формы к параллельным бортам, — поставили мощные шаблоны, «быки» по-местному. К ним будут притягивать нашвы, доски обшивки. Затем нашвы скрепят между собой можжевеловой вицей и траловой ниткой, а уже потом в получившийся корпус вставят «опруги» — шпангоуты, вырубленные из цельных корней ели.

В современном судостроении порядок сборки обратный. Сначала к килю — хребту судна крепят шпангоуты — ребра, а затем эти ребра обшивают досками. Шпангоуты делают по одному шаблону, и корпуса вельботов, ялов, шлюпок выходят со стапелей верфи похожими друг на друга, как спичечные коробки. В Россию эту технологию завез из Европы Петр Первый почти 300 лет назад. Поморы же и за 300 лет до Петра и 300 лет спустя делали карбасы, как и их предки-новгородцы, с индивидуальным подходом к каждому карбасу, подбирая в лесу корни по своему усмотрению и опыту. Поставишь корень поплоще — сильнее развалятся борта, карбас станет шире и остойчивее. На таком можно больше сена перевезти, дров. Но потеряет он в мореходности, и скорость станет меньше. Поставит мастер корень покруче — и резче выйдет скула, уже станет карбас. Такой карбас будет «походнее», как говорят поморы, он легче взойдет на волну, круче сможет идти к ветру.

Укрепив быки, начали подбирать доски на обшивку. Выбрать нужные доски тоже дело не быстрое, даже перебирая в сушилке первосортный материал, мы потратили несколько часов, чтобы отобрать 20 досок. У доски с естественным изгибом меньше вероятности, что она треснет при постройке или потом, в течение долгих 30 лет жизни карбаса. (Когда я спрашивал стариков, сколько может прослужить карбас, они отвечали: «Какой прибор, сынок, столько и прослужит». Я сначала не понимал, а переспрашивать было неудобно. Потом мне объяснили, что «прибор» — это значит, как следить за карбасом, как хранить его — «прибирать». Иван Яковлевич Прялухин, которого я продолжал время от времени навещать, рассказывал, что раньше старики спускали карбасы только на время путины, а затем прибирали в сараи, подальше от солнца и дождя. Вот при таком уходе и служит карбас по 30 и больше лет.)

Фото автора

Выстругали две доски на первые нашвы и поехали вверх по Кулою собирать можжевельник. Для шитья нашв идет молодой можжевельник, толщиной в мизинец и тоньше. Для опруг же используют более толстые прутья.

На следующее утро в мастерской стоял приятный можжевеловый дух — в углу на печке в цинковом ведре выпаривалась первая порция вицы. Пока она парилась, установили первую нашву. Ее прижали к быкам специальными клещами — хитроумными приспособлениями, представляющими собой комбинацию из трех клиньев. Концы нашвы притянули при помощи веревок и деревянными молотками вогнали в пазы, выбранные в носовом и кормовом штевнях.

Часа через три выпаривания вица стала мягкой, она легко гнулась и сворачивалась в колечки. Кора при скручивании с нее слезла, и обнаружилось нежно-розовое гладкое дерево. В киле и нашве просверлили отверстия и начали шить. Тонкий конец вставлялся в отверстие, и вица протягивалась до упора. Затем в это отверстие с двух сторон вбивали «спички» — тонкие еловые клинышки, крепившие вицу намертво. Так делалось несколько стежков. Через 15—20 минут распаренная вица остывала, становилась твердой и прочной.

Для того чтобы прошить первую нашву, потребовалось полтора дня. Но потом работа пошла быстрее. Геннадий Федорович успокоился, ведь он шил вицей впервые в жизни, но получалось лучше и крепче, чем он ожидал.

И тогда рассказал он такую историю.

Его отец — Федор Федоровский — плавал до войны старшим на карбасе, построенном братом — Филиппом Федоровским, знаменитым в Поморье мастером карбасных дел. Однажды возвращался Федор на своем карбасе с лова камбалы в Мезенской губе Белого моря вместе с десятком карбасов, но все они были разбиты на пары — поморы всегда ходили в море парами карбасов для взаимной выручки. Был отлив. Встали на якоря в устье Кулоя, чтобы дождаться прилива и пойти в деревню с прибылой водой. Когда кончился прилив, все карбасы снялись с якоря и пошли на парусах вверх по Кулою в Долгощелье, до которого оставалось километров тридцать. У Федора якорь за что-то зацепился, и достать его никак не удавалось. Карбас-напарник ждал. В те времена якорь был большой ценностью, и бросать его не хотелось. Тянули, тащили, в конце концов счалили два карбаса бортами, сняли мачту и, используя ее как ворот, медленно вытянули якорь. Потом поставили мачту, паруса и пошли в Долгощелье. К этому времени остальные карбасы уже скрылись из виду. И все же в деревню Федор пришел первым, обогнав односельчан на 30-километровом отрезке. С этого-то карбаса — самого походного в деревне — и снял Геннадий шаблоны, которые сейчас стояли на киле.

А. Николаевский, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Ключевые слова: кораблестроение
Просмотров: 6498