Русь американская

01 октября 2007 года, 00:00

Известно, что хрестоматийно-комический западный стереотип — будто в России по улицам ходят дикие звери, а люди живут в избах без удобств и круглый год носят шапки-ушанки — не имеет отношения к действительности. А вот в самой развитой стране мира, Соединенных Штатах, есть место, где по сей день среди бела дня в городе можно встретить дикого медведя и где большинство домов одноэтажные и, более того, деревянные. Это место — полноценный и вполне респектабельный, 49-й по счету штат Аляска. Земля, которую 140 лет назад Россия продала американцам за 7 миллионов 200 тысяч долларов.

Путешественник, не имеющий в запасе нескольких месяцев, а лучше лет, обречен на то, чтобы выбирать какой-нибудь один «тематический» и географический «угол» этой самой обширной — полтора миллиона квадратных километров — из составных частей США. Она же, кстати, является одной из самых малонаселенных — около 650 тысяч человек; по статистике — четвертое место от конца. Впрочем, ничего иного нельзя и ожидать от Крайнего Севера. Полярный круг отсекает около трети «земли золотой лихорадки», как неофициально называют этот штат (официальное, записанное в местной конституции его «прозвище» — «Последняя граница»). Львиная доля остального пространства загромождена непроходимыми горами, так что даже простые асфальтированные дороги тут редки. Есть масса мест, куда не ступала нога белого человека. Число же аборигенов, как было невелико до прихода европейцев, так и остается малым: чуть более 100 тысяч.

Мы проложили маршрут по центру южного побережья Аляски по той простой причине, что это и была Аляска в представлении наших соотечественников XVIII—XIX веков. Именно эти места они ассоциировали с понятием «великая земля», взятым из языка алеутов (там оно звучит как «Альешка»). Правда, если быть совсем точным, так они называли две «зоны», территориально удаленные друг от друга, — вторым очагом российской колонизации стал район Новоархангельска, современной Ситки (на так называемом Аляскинском хвосте, узкой полосе на юго-востоке штата, зажатой между морем и Канадой).

Но все же первым и главным ареалом, где прочнее всего закрепились наши соотечественники, оказался именно этот резко очерченный выступ с осколками архипелагов вокруг: Кенайский и Катмайский полуострова, остров Кадьяк, южная часть современного Национального парка Денали.

Собственно, это неудивительно. Против природных условий, диктующих именно такую схему компактного расселения всем, кто желает обживать трудный холодный край, ничего не попишешь.

Удивительно другое: и сегодня на Аляске, где давным-давно резко преобладает англосаксонское население, православная епархия остается самой многочисленной. Согласно социологическим опросам, до 10 процентов населения считают себя «людьми с русскими корнями». Дети 12—13 лет во многих государственных школах изучают (хотя бы один год — обязательно) язык бывшей метрополии, а на кружковых занятиях мастерят кокошники и прочие предметы нашего фольклорного обихода.

Да и не только в православии дело. Здесь чувствуются некие едва уловимые славянские дуновения — одним словом, «русский дух». Я говорю не о славянских топонимах, которые в забавно исковерканном виде встречаются тут на каждом шагу: Ouzenkie, Nikiski, Soldotna… Не о фамилиях «русского корня», которые носят практически все аборигены, — Kvasnikoff’ ы, Kotelnikoff’ы и Kompkoff’ы. И не об «умильных» церковных маковках. Речь, повторяю, о неуловимом.

Анкоридж, крупнейший центр Аляски. Население — 275 тысяч человек. Расположен на берегу залива Кука. На заднем плане — Чугачские горы

 

Местные – народ благочестивый

Положение главной воздушной гавани быстро сделало молодой и амбициозный Анкоридж крупнейшим городом на всем гигантском полуострове. При русских пустынная местность, где он теперь стоит, считалась самой дальней и дикой окраиной епархии: тут часто убивали священников. Теперь в Анкоридже живет 40 процентов всего населения, и вдобавок ему приходится пропускать через себя ежегодно миллион туристов, жаждущих припасть к девственной природе.

Возникнув только во время Первой мировой войны как «сторожевой лагерь» на прокладывавшейся тогда железной дороге Сьюард (главный морской порт в окрестностях) — Фэрбанкс (шахтерский центр, а также «промежуточный склад» на пути к знаменитому золотому Клондайку на реке Юкон), поселение быстро разрослось и разбогатело. Тут стали строить шикарные проспекты и небоскребы, заблестел неон казино и прочих веселых заведений. В марте 1964 года, однако, случилось 9-балльное землетрясение. Удивительно, что в городе погибло «всего» человек десять, но чуть ли не полгорода к утру лежало в руинах.

Жители Анкориджа, похоже, извлекли уроки из этого события. На память о нем они оставили у себя в Аляскинском музее гигантскую стальную балку, извлеченную из-под огромного здания на улице Кордова, — она была согнута, словно плитка пластилина, — а сами перешли к более скромной и осмотрительной архитектуре. С тех пор город, как считают старожилы, выглядит даже обаятельнее, хоть в нем почти нет запоминающихся зданий. Зато есть парки, унылые длинными зимами и уютные кратким летом, обширные поля для частных самолетиков и типичная американская топонимика: проспекты по алфавиту, улицы по номерам. А от былой претенциозности осталась лишь пара названий вроде бульвара Северного сияния… Спозаранку, когда солнце еще не взошло (впрочем, на рубеже календарных весны и лета на Аляске оно практически не заходит), из подземного гаража на одной из улиц, перпендикулярных этому бульвару, выезжает устрашающих размеров черный джип, а ведет его очень высокий худой человек в длиннополой рясе, с серебряно-седой бородой и вытянутым лицом проницательного аскета. Его преосвященство Николай, епископ Ситкинский, Анкориджский и всея Аляски, начинает свой трудовой день.

Немногим раньше в свою забавную малолитражку садится Майна Джэкобс, его личная помощница и директор Русского православного музея в Анкоридже, а кроме того, еще и звонарь, каковому ремеслу обучилась по случаю у нас, в Иркутске. Не знаю, приходилось ли вам слышать о православных звонарях женского пола, лично мне — нет.

Но самым первым по еще спящему городу проехал допотопный агрегат на колесах, больше всего похожий на фруктовый фургон. За рулем его был приземистый молодой человек в такой же черной рясе, как у его преосвященства. Лунно-желтый оттенок лица, странная для европейского глаза жидкая и при этом довольно длинная борода (такой тип растительности на лице вообще-то характерен для монголоидной расы) наводят на единственно возможный вывод: перед нами коренной житель Аляски, представитель одного из нескольких дюжин ее малых народов…

Зарубка 1. О народах и их землях
Согласно современной классификации, сегодня, как и в момент появления европейцев, Аляску населяют четыре главные этнические группы. Алеуты живут на одноименных островах и по южному берегу полуострова — то есть там, где проходит маршрут нашего путешествия. Естественным образом вступив в самый тесный контакт с россиянами с первых дней их появления, это племя подверглось наиболее глубокому православному влиянию и поныне известно особым религиозным рвением. Индейцы-тлинкиты на Аляскинском хвосте, наоборот, прославились враждебностью к колонистам и даже несколько раз нападали на Новоархангельск-Ситку, пытаясь вырезать тамошнее население. Юпики и иные ветви эскимосов населяют самые суровые, западные и северные берега Аляски — однако православные миссионеры «достали» их и там, так что ныне большая их часть приобщена к церкви. Впрочем, живя в такой глуши, они не слишком часто встречаются со священниками. Наконец, владения разных групп атабасков простираются в зоне залива Кука, тоже в поле нашего путешествия. Но их, увы, в наше время осталось немного.

…Николай Сораич, будущий пастырь Аляски, родился 58 лет назад в Монтане, в сербской иммигрантской семье, окончил семинарию в Пенсильвании (потом успел даже защитить диссертацию по теологии в Белграде — еще при Тито), был рукоположен в Калифорнии, служил в Лас-Вегасе и Мэриленде, пока наконец не дослужился до нынешнего высокого сана.

Отец Майны Джэкобс был греком из Орегона.

Брат Яков Николай (Николай — это фамилия) из «фруктового фургона» — стопроцентный юпик из дальней деревни Кветлук на Западном побережье.

Итак, все трое — нормальные американцы. Тем не менее почти каждый Божий день они останавливают свои автомобили возле приземистого одноэтажного здания с радикально зелеными стенами и низким крыльцом. Это — Русский православный музей, где с утра до вечера негромко играет отечественная духовная музыка, за маленьким прилавком разливают кофе, чай из самовара и где сегодня в 10.00 нам назначена встреча.

— Да, конечно, вы правы: во всем этом нельзя не увидеть Божьего промысла. Но ведь он присутствует во всех справедливых деяниях, особенно если они кажутся бесперспективными, не так ли? Так получилось и здесь: после покупки Аляски новые власти изо всех сил пытались вытравить из нее православие. И одно время казалось, что они близки к успеху. К середине ХХ века у нас не было ни одного собственного учебного заведения. По всему штату служили только 10 священников. Михайловский собор в Ситке сгорел при случайном пожаре, большинство других церквей грозили развалиться не сегодня, так завтра. А что теперь? — На значительном лице епископа Николая появилось едва заметное торжество: — 43 пастыря. О «белых американцах» я и не говорю — семь или девять моих священников обращены из протестантов. И паства растет. Мне сообщили, что «у нас» уже больше 10 процентов аляскинцев.

Тут епископ улыбнулся, и, ободренный этим, я допустил оплошность. Дело в том, что, объясняя феномен успеха православия на Аляске, многие американские историки указывают: оно, мол, близко по духу базовым языческим традициям. Поэтому туземцам легко оставаться в лоне этой конфессии. Тому приводятся разнообразные примеры: культ предков похож на почитание старцев и местных подвижников, склонность клириков русского обряда к бытовому наставничеству напоминает роль вождя или шамана в деревне… Обо всем этом я спросил преосвященного Николая. К тому сразу вернулась серьезность:

— Не понимаю, что вы имеете в виду. Мы — христиане. Русские миссионеры принесли благую весть на землю язычников. Она изменилась. Церковь — нет. Вы сами скоро убедитесь, что ни с канонической, ни с ритуальной, ни с какой иной точки зрения мои службы и мои верующие ничем не отличаются от тех, каких можно встретить в центре Москвы… Отец Яков! Завтра утром наши гости отправляются в путь по своему плану. Я прошу вас сегодня показать им Эклутну.

Эклутна, однако, убедила нас, скорее, в обратном сказанному Vladyk’ой, как называют епископа духовные чада.

Вырвавшись из сетки улиц и преодолев около 100 километров красивой дороги, обрамленной поэтическими березками, мы нырнули в неброскую просеку и неожиданно оказались перед широким забором из редкого штакетника. Забор был самый обычный — то есть обычный для российской глубинки: краска облупилась, перекладины тут и там отломаны. За ним — церквушка самого скромного вида, чуть поодаль — заброшенная часовенка…

  
«Христианско-языческое» (официально, конечно же, сугубо христианское!) туземное кладбище в Эклутне

Но если пройти вслед за молчаливым и улыбчивым Яковом за скрипучую калитку, Бог весть зачем запертую на замок, обогнуть оба культовых здания и оказаться на православном туземном кладбище, откроется странное зрелище. Много ли вы знаете христианских могил, где погребальный холмик, что перед крестом, обернут в пуховое одеяло? А миниатюрные, будто сколоченные на школьном уроке труда разноцветные домики вы над могилами видели? И уж точно уникальна такая композиция: за металлической оградой, какие здесь встречаются редко, — видимо, похоронен состоятельный человек — возвышается в человеческий рост деревянный лось в картузе с козырьком. В одном копыте он ловко зажимает какой-то пакетик с бумажками, а другим — слегка подбоченился. В ногах, «как полагается», — крест.

— Что это значит? — спрашиваю у Якова.

— Не знаю. Старая могила, никто не помнит, чья…

— Ну ладно, а одеяла зачем? Кого тут согревать?

— Как кого? — простодушно отвечает коренной житель Аляски. — В земле холодно лежать, вот родственники и согревают.

— А домики?

— О, это знак того, что тут лежит ребенок. Или вождь. Если же домик за крашеной оградкой, то, стало быть, уважаемый чужак. Кто-нибудь из другой деревни, кто сделал много добра жителям Эклутны. У каждого рода — свой цвет домика, на все поколения… Что вы удивляетесь? Местные — народ благочестивый. Они традиций не забывают.

В «живой» деревне с тем же названием Эклутна (при русских миссионерах это был Кник) нам довелось убедиться, что действительно не забывают, хотя и не придают им язычески-сакрального значения, коим «пугал» нас отец Яков: «Могилы-то что, вот в селении каждая семья строит чердачок для духов. Без такого чердачка, как без иконы, — никто и жить в доме не станет…» По въезде в «обитаемую зону» сбежались, тараторя что-то про доллары, дети. Сквозь дыры от ржавчины в разбитых джипах, вросших в землю лет 20 назад, просочились с лаем собаки. За окнами заметались силуэты. И сразу бросились в глаза какие-то деревянные ящики, похожие на большие скворечни и помещенные на очень высоких козлах перед порогами. Но «…не-ет, какие духи, ерунда…» — жизнерадостная, фигурой напоминающая симпатичную тыкву, Лора Чиллиган не отвлекалась от шлифовки аккуратного деревянного бруса. — «Зачем же мастерите, если не для духов?» — «А для красоты. Чтоб приятно было посмотреть приезжему. Правда, к нам никто особенно не заезжает, вот вам спасибо…»

«Восстановление» природы по-англосаксонски

Величественным северным пейзажам, открывающимся с первых минут путешествия на юг по Старому Сьюардскому шоссе, мало найдется равных на этих широтах. Толстые языки снега, видимо, еще с осени застывшие на пути с Кенайских гор к узкому желобу равнины, еще не растаяли, но уже побурели и расплылись, готовясь к своему «последнему часу». Краски с каждым километром делаются ярче, географические названия — живописнее: Извилистые ручьи, реки Касилова и Скилак сменяются Медными полянами, Кварцевыми, Зеркальными, Свежими заводями.

Шоссе поначалу извивается между берегом Анкориджского залива — части гигантского, формой напоминающего хобот залива Кука, — и хребтом, который постепенно сходит на нет, «рассасывается» по мере продвижения на юг. Лес, наоборот, густеет, пропорция льда и свободной воды на поверхности невыносимо голубых ледниковых озер склоняется в сторону последней. На обозримых с дороги берегах то и дело виднеются силуэты бурых гризли и американских черных (они посубтильнее) медведей — и то обстоятельство, что рядом поглазеть на них останавливаются с десяток путешественников, нисколько животных не смущает.

Такая мужественно-идиллическая картина — за вычетом, разумеется, автомобилей и частых блочных строеньиц — судя по многим отчетам-воспоминаниям, наблюдалась на Кенае и в момент прихода европейцев, наблюдается и теперь. Но… не в промежутке между двумя эпохами!

Примерно с того момента, когда газета «Анкоридж Дейли Таймс» 3 января 1959-го напечатала на первой полосе торжествующий заголовок «We Are In!» — «Мы вошли!», имея в виду обретение Аляскинской территорией статуса штата, после двух веков беспощадного истребления местной фауны сюда начал проникать знаменитый англосаксонский метод «восстановления природы». Суть его в том, чтобы создавать своего рода «музеи под открытым небом». Не спасать отдельные популяции и виды и тем более не изолировать их от людей. Создавать для экосистем не тепличные условия, а такие, в которых человек и природа могут безболезненно сосуществовать.

Как всякая северная приокеаническая земля, Аляска славится своими морскими птицами, причем, точнее, даже не их разнообразием, а количеством. «Базары» чаек на прибрежных скалах Кенайского полуострова и Кадьякского архипелага насчитывают тысячи тысяч особей, так что, когда плывешь на пароме в лабиринте островов, характерный крик над головой не смолкает

 

…Отобрав у нас всю российскую мелочь, привратница-кассирша Кенайского консервационного центра, оказавшаяся страстной нумизматкой, впустила нас в дикую Аляску, которая, как и полагается северной земле, более поражает количеством, чем разнообразием. Видов тут, как, собственно, и на всем полуострове, и вправду живет немного: те же лоси с медведями, северные олени (карибу), олени ситкинские чернохвостые, овцебыки, завезенные, как и к нам на остров Врангеля, с Гренландии в ХХ веке… Зато здесь нет никаких особых ограничений для публики. Хочешь — передвигайся между стадами и логовами на автомобиле, хочешь — вылезай, хочешь — хоть в пасть к гризли лезь. Никто тебе не запретит. Конечно, всюду развешаны советы в фирменном корректно-ироническом стиле, вроде: «Медведь, широко расставляющий передние лапы, пытается продемонстрировать свое превосходство. Не пытайтесь копировать его позу, если не чувствуете себя достаточно уверенно в роли доминантного самца». Начеку находятся и служители, которые совсем как полиция везде на Западе, не видны, когда в них отсутствует нужда, но возникают, как чертик из табакерки, когда, по их мнению, что-то идет не так. Стоит, например, Льву Вейсману установить перед лосиной «зоной» какую-то махину из своего фотографического арсенала, как из-за угла уже спешит открытый джип с человеком в смешном вязаном шлеме: «Парни! Вы уж постарайтесь не пугать детенышей. Видите ли, это сироты. Их только на прошлой неделе свезли сюда из разных мест и поселили вместе. Беднягам пришлось много пережить. От стресса они могут умереть…»

В самом деле, как это ни забавно, основной источник пополнения кенайских популяций — это, как говорят на Аляске, «усыновление» (тут вообще все и вся предлагают «усыновить», даже автодороги — в смысле вложить в них деньги). Детенышей и взрослых зверей то и дело находят по всей территории штата в «затруднительных обстоятельствах» и после краткой реабилитации свозят сюда. Так, одного медвежонка обнаружили прямо на ступенях здания конгресса штата Аляска в столице, Джуно… В сущности же, заезжать внутрь центра туристам стоит только для гарантированного наблюдения за разными видами в сжатый отрезок времени, а так — на всем Кенайском полуострове им открываются те же картины совершенно бесплатно…

Однако лицезрение природных богатств нашей основной целью все же не являлось. И мы расстались с медведями-лосями, чтобы поспешить к очередному пункту маршрута — деревне Нинилчик, где мы надеялись на некоторые встречи, но… Но там обнаружился только жизнерадостный плакат при въезде в поселок: «Privet (Greetings). My name is Ninilchik Village», а также обширное кладбище при храме Преображения Господня. Поговорить о старой культуре оказалось не с кем. Нам же необходимо было найти в этих местах представителей настоящей, кровно русской общины, которая, как нам было известно, весьма многочисленна — с десяток деревень на Кенайском полуострове, еще несколько — на острове Афогнак севернее Кадьяка и в некоторых других местах поблизости. В 1990-е годы профессор Александр Долицкий из Университета Юго-Восточной Аляски в Джуно определял их количество примерно в 270—300 больших семей. И говорят они на том же языке, что и мы с вами, безо всякого акцента… Ну, то есть не совершенно на том же, а вот примерно на таком: «Навадилась одна тигра тоскать людей. Она как-то раз налетела на одного. Он, поди, не обробел. Топором тигру тюкнул…»

Парадокс заключается в том, что эти подлинные русские к подлинной русской Аляске не имеют никакого отношения. Наблюдательный читатель уже догадался, о ком речь. Тигры в отечественном ареале водятся только на Дальнем Востоке. Именно оттуда в 1920—1930-е годы более 300 тысяч старообрядцев, гонимых советской властью, бежали через границу в китайские Синьцзян и Маньчжурию.

Зарубка 2. Новопоселенцы
Путь их был столь причудлив и извилист, что для графического изображения его потребовалась бы карта половины земного шара. Поначалу в Северном Китае никто не трогал русских беженцев. Потом пришли японцы и приказали всем оставаться в своих деревнях вплоть до отмены военного положения. Оно отменилось само собой с победой советских войск в Маньчжурии — естественно, многие старообрядцы угодили в лагеря на родине, которую уж чаяли, что никогда не увидят. Те же, кто избежал этой участи, с молчаливого согласия и чанкайшистов, и маоистов очутились в конце 1940-х в Гонконге, где их приютили английский Красный Крест и другие благотворительные организации.

Встал вопрос о будущем месте обитания. Через ООН по странам мира был брошен клич, на который откликнулись многие, от Австралии до Бразилии. Основной выбор пал на последнюю, поскольку ее правительство сразу согласилось выделить беженцам огромный кусок земли в Куритибе, километрах в 350 к юго-западу от Сан-Паулу. Но, как нетрудно догадаться, условия жизни во влажных тропиках, нимало не похожие на дальневосточные, оказались для несчастных изгнанников критическими. Подумали-подумали они и вновь засобирались в дорогу — на сей раз при поддержке Толстовского фонда и лично Роберта Кеннеди удалось добиться вида на жительство в Северной Америке. Большая часть скитальцев осела тогда (в середине 60-х) в Орегоне и канадской Альберте. Но и тут не все оказалось слава богу. Духовным лидерам показалось — вероятно, небезосновательно, — что, очутившись в гуще принципиально чуждой цивилизации, в двух шагах от невиданных соблазнов, община скоро растворится, исчезнет. Что делать?

И вот летом 1967-го на крайнем юге Кенайского полуострова появились четверо суровых бородачей из Орегона. Они присмотрелись к местности, оценили ее малонаселенность и купили одну квадратную милю густого елового бора у правительства Аляски. На следующий год здесь уже стояли первые четыре избы. В 1998 году, согласно переписи, в Николаевске постоянно проживали более 500 человек...

Все эти, а также многие другие сведения собрала и систематизировала в своей популярной информационной брошюре 56-летняя Нина Фефелова — женщина яркая, «громкая», энергичная и всем, кто интересуется историей местной старообрядческой общины, хорошо известная. Ее с полным основанием можно назвать «спикером» этой самой общины, хотя ни она сама, ни ее родители и деды по странам и континентам не скитались. Нина попала на Аляску более простым путем — прямо из Хабаровска. Там она служила инженером на производстве, ловила с сыновьями рыбу в Амуре, а по выходным «халтурила» гидом на Сахалине. Впрочем, с некоторых пор появилось у нее и «полуподпольное» занятие: председательствовать в сестринстве при Хабаровской староверческой церкви. Так и текла жизнь, пока в год 1000-летия Крещения Руси на празднике Нина не познакомилась с американским гостем, священником схизматиков-поповцев Кондратом Фефеловым из Николаевска. Он позвал молодую женщину в гости, а уже там она встретила его сына Дениса, вдовца с тремя детьми. Скоро в Николаевске сыграли свадьбу. С тех пор бойкая иммигрантка успела получить в Университете Фэрбанкса ученую степень по русскому языку и литературе, и даже открыть свой собственный мотельчик с кафе и ювелирным магазином.

Интерьеры ее заведения под названием «Самовар» густо заставлены всяческими товарами — от статуэток медведей до банных веников. А кругом развешаны десятки объявлений на приколотых кнопками бумажках. От самых тривиальных, вроде «Не курить» и «Не фотографировать без разрешения», до сложносочиненных: «Не разговаривайте с Ниной, когда она готовит!» Последнее требование выполнить, однако, невозможно — она сама болтает без умолку и в том числе когда готовит.

— Я вообще-то по выходным закрыта, не работаю. Но люди не знают, все равно приезжают и в дверь стучат: нок-нок-нок, мы есть хотим. Неужели их голодными оставлять? Я так решила: все, что заработано в воскресенье, перечисляю одному детскому дому в Питере. Вот фотографии ребят оттуда… А постояльцев ко мне много приезжает. Но только ко мне и приезжают, остальные тут, в Николаевске, вообще гостей не видят. Все больше сами уезжают. Народ убывает, человек 300 сейчас, не больше. Работы меньше стало. Раньше тут все халибута ловили (halibut по-английски «палтус»), даже соревнования устраивали и премии выплачивали туристам — кто самого большого поймает. А теперь все разъезжаются, вот и дети наши — у одного в Анкоридже бизнес, другой в Хабаровск вернулся. Но русское кафе — оно спросом будет пользоваться, это же экзотика. Тут русского-то все меньше и меньше…

Да, не знаю, как самым глухим деревням на островах, а крупным анклавам, таким, как Николаевск, все же, видимо, не сохранить своей патриархальной чистоты в глобализирующемся мире. В мире, где все общаются со всеми… Размышляя об этом, я и сам не заметил, как наш устрашающих размеров джип (на Аляске считается: раз тут земля сильных мужчин, габариты автомобилей должны быть соответствующими, так что даже в арендных конторах мало- или среднелитражку вы не наймете ни за какие деньги), окончательно соскользнув с «мелеющего» горного хребта к пологому океанскому берегу, добрался до «пределов кенайской суши». Перед нами в матовом северном небе сверкали — под стать ему по колориту — неоновые буквы Homer Ferry Station, «Паромный причал города Хомер». До отхода большого теплохода, одного из двух, выполняющих тут роль челноков на линии Хомер — Кадьяк (идти приходится по открытому океану, который, хотя и Тихий, тут проявляет очень бурный нрав, так что прогулочными катерами не обойдешься), оставалось меньше получаса. Уже перевалило за полночь. Пассажиры второго класса, к коим принадлежали и мы, устраивались на ночлег в большом зале с дерматиновыми креслами. Я обложился собственным нехитрым багажом и закрыл глаза… Вдруг прямо над моим ухом раздалось на чистом русском: «Трофилий, подь сюды». Я решил, что уже сплю, успокоился и в самом деле уснул.

Кто хочет жить, как губернатор?

С рассветом, когда наша «Тустумена» уже шла широким проливом Шелехова между живописных густолесных «осколков» Кадьякского архипелага, я убедился, что мне не послышалось. Загадочный Трофилий не был персонажем моего сонного сознания. Мальчик двенадцати лет, названный так по святцам, и его спутница Агафья Кондратьева-Пестрякова в самом деле плыли вместе с нами.

Родилась Агафья еще в Гонконге, потом с родителями переехала даже не в Бразилию, а в Боливию. Мать так и осталась стареть близ берегов Титикаки, а дочь уже лет 30 как вышла замуж и уехала сначала в Канаду, потом — вот сюда. Супруг умер, детей Бог не дал. Женщина получает пенсию от правительства США и живет уединенно на Афогнаке, в раскольнической деревне Левтовка. Туда и везет «пожить маленько» своего племянника Трофилия из Вознесенки, что под самым Хомером.

Пока мы беседовали, водные протоки сужались. Мрачные боры, выстроившиеся по берегам островов Афогнак, Ближний, Еловый, самого Кадьяка и многих мелких, — становились еще мрачнее, приобретая вблизи сходство с воинами дядьки Черномора, готовыми принять нас «на копья», когда корабль вынесет на сушу. На глаз это казалось неминуемым. Неужели мы и вправду впишемся в узкую протоку Павловской гавани?.. Вписались.

…В первое же утро прямо под окна нашего скромного мотеля с впечатляющим названием Russian Heritage Inn (гостиница «Русское наследие») явились четверо оленей. Явились они, конечно, не на приезжих поглазеть, а потыкаться носами в сруб заколоченного мемориального колодца. Он засыпан еще в конце Второй мировой, но где-то там, внизу, пресная вода есть, млекопитающие это чувствуют и вот уже 60 лет исправно «проверяют» место.

А вот многие местные жители, проведшие на Кадьяке всю жизнь, ни сном, ни духом не ведают, чем знаменит этот колодец, хоть перед ним и стоит пояснительная табличка с доходчивым английским текстом. Она гласит, что источник вырыли еще по приказу Александра Баранова — главы Российско-Американской компании, взявшей в 1799 году в свои железные руки и управление новой колонией, и доходный зверобойный промысел (из-за которого, собственно, и приходится теперь вводить специальные программы «по восстановлению природы»).

Ныне бывшая столица русской колонии в Северной Америке представляет собой пространство, вытянувшееся всего сотни на две метров от берега — между ним и двумя «крупными магистралями», Баранов-драйв и Резанов-драйв (герой поэмы и спектакля «Юнона и Авось» прибыл сюда почти одновременно с Барановым для инспекции земель — собственно говоря, вояж в Сан-Франциско, где граф Николай Петрович «довел» 15-летнюю дочь испанского наместника до помолвки, был предпринят с целью раздобыть припасы для здешних колонистов)… В общем, ничем не примечательный с неправославной точки зрения маленький оплот оптовиков-рыболовов и летчиков, которые обслуживают туристов (60 долларов за час в прямом смысле головокружительного удовольствия). С архитектурной точки зрения он выглядит и вовсе сиро и абсолютно плоско, словно слегка разросшаяся одноэтажная деревня.

Что касается культурных достопримечательностей, то и их здесь не больше, чем в сказке Астрид Линдгрен про Пеппи Длинныйчулок. Если помните, на центральной площади городка, где жила Пеппи, висели три указателя — к кургану, краеведческому музею и вилле «Курица». В Кадьяке все дороги ведут в дом-музей Баранова (американцы иногда называют его Эрскин-хаусом по имени позднейшего владельца), Свято-Германовскую духовную семинарию или к аэропорту…

Зарубка 3. Факты
Духовная семинария, позднее поименованная в честь святого Германа Аляскинского, была основана в 1972 году в Кенае. Два года спустя она переехала в Кадьяк, где у епархии «нашелся» для нее подходящий земельный надел по соседству с музеем Баранова и местным Воскресенским собором. Одновременно была получена официальная лицензия от Департамента образования штата Аляска на право присваивать степени по теологии.

Семинария в принципе может принять одновременно лишь около 20 человек — за количеством здесь никто не гонится. Сейчас гранит христианской науки грызут 13 студентов. Полный курс обучения стоит около семи тысяч долларов, каковые обычно находятся у многочисленных спонсоров и доброжелателей по всем США (их список золотыми буквами выбит в вестибюле общежития). Существует — в доброй аляскинской традиции — даже специальная программа «Усынови семинариста!», подписные листы которой рассылаются буквально всем, кто придет на ум администрации. Впрочем, те абитуриенты, что принимают на себя обязательство впоследствии служить на Аляске, учатся бесплатно.

Мы остановили свой посетительский выбор на музее Баранова — старейшем здании на всем Кадьяке. Правда, его обаятельная хранительница Кэйти Оливер признается, что большим успехом у публики он не пользуется. И понятно: российские гости сюда заезжают редко, американцев «со стороны» тема не интересует. Да и сама коллекция особого впечатления, честно говоря, не производит: стопроцентно аутентичными, относящимися к рубежу XVIII—XIX веков, здесь следует считать только проржавевший якорь у входа, гончарный круг и 10 бумажных копеек эмиссии Российско-Американской компании. Остальное, вероятно, представляет собой позднейшие имитации и легко помещается в одной комнате: портрет Александра I, якобы висевший раньше над дверью, деревянный двуглавый орел оттуда же, несколько юлианских календарей на дощечках, где праздничные дни отмечены дырочками — для нешибко грамотных туземцев. Ножи, печати, ковши с профилем Петра Великого — вроде тех, что можно купить по сходной цене на московском Арбате.

Муниципальная дотация и содержание, получаемые от правительства штата, в общем, мизерны. Вот и приходится выкручиваться, искать новые идеи, возможности приложения сил и использования жилых площадей. Кэйти сказала, что даже подумывает, не основать ли при музее небольшой отель «Ночлег и завтрак». Расчет при этом делается на любителей «ролевых игр»: а ну, мол, кто хочет пожить так же, как жил русский губернатор, попить чаю из его самовара?..

  
Кроме «православных достопримечательностей», малоинтересных для американцев, Кадьяк «предлагает» отличную рыбалку (особенно на лосося)
Banya, lapta и прочее веселье

Умеете ли вы правильно ловить осьминогов в северных водах при океанском отливе? Держу пари, что не умеете. Сейчас научу. Это, оказывается, довольно просто, хоть с непривычки и неприятно…

Отлив начинается примерно за час до полудня — вполне можно успеть с утра подготовить все необходимое. Понадобятся: узкий эластичный шланг, как от капельницы или насоса; пузырек едкого вещества, например, уксусной эссенции; полиэтиленовый пакет, острый охотничий нож, резиновые перчатки — и все. Теперь надеваем сапоги с максимально высокими голенищами и идем на каменистый Пестриковский берег, где отступившие воды освободили широкую полосу валунов.

Искать надо под самыми крутыми и высокими камнями. Именно под ними при отливе образуется достаточно потайного пространства, где при желании поместилась бы маленькая субмарина (немного преувеличиваю, и все же). Но прячутся там всего лишь крупные аляскинские Paroctopus conispadiceus’ы, песчаные осьминоги — пережидают, пока вернется море. Однако дождутся этого сегодня не все. Мой спутник методично движется от одного валуна к другому, просовывает шланг так глубоко, как только возможно, и впрыскивает туда вещество. Кожа моллюсков, как известно, очень чувствительна (это как если бы ваше тело было сплошь покрыто слизистой оболочкой), и если запасов воды под камнем не хватит, чтобы растворить чужеродное вещество, осьминогу станет невыносимо. В раздражении и ярости он непременно вылезет наружу. Но не торопитесь хватать его за первое попавшееся щупальце — оно останется у вас в руках, а добыча ускользнет. Ожидайте, пока не высунется студенистая голова. Вот тут как раз надо не зевать, а хватать ее, быстро перекинуть извивающееся чудище на камень, а затем… Затем, вырвав с корнем страшный и твердый, как у орла, «клюв», ловко вывернуть голову наизнанку!.. Наша охота закончилась недалеко от Нового Валаама — места, которое всегда пользовалось славой и привлекало ежегодно сотни паломников из самых дальних далей. Теперь же, когда под эгидой епископа Николая православная епархия на Аляске возобновляет активную проповедь, оно, как надеются в Анкоридже и Кадьяке, и вовсе войдет в список самых почитаемых святынь объединенной церкви. Новый Валаам в сознании народов будет, дескать, стоять в том же ряду, что Киево-Печерская лавра, Саров и просто Валаам, наконец.

…Всего лишь 15 минут полета от Павловской гавани на крошечном пятиместном самолетике марки «Саратога» — и под тобой уже расстилается вытянутый по всем четырем краям, как гигантская инфузория, Еловый остров — тот самый Новый Валаам. 46 тысяч квадратных километров беспросветного, но в то же время веселого хвойного леса, у которого тут и там разбросали свои укромные жилища всего 242 жителя — кто в деревне, а кто и в полном уединении.

На взлетной полосе селения Ouzenkie (русские первооткрыватели, натурально, имели в виду «узенький» пролив, отделяющий в этом месте Еловый от Кадьяка) нас встречал Герман, пономарь из местной церкви. По его словам, сама святая лагуна ныне совершенно пуста, и мощи святого Германа лежат там во «мгле печальной» часовни, никем почти никогда не тревожимые. Даже местные охотники и рыбаки вроде самого нашего нового друга, которые в сезон зарабатывают в том числе и тем, что катают «экотуристов», куда те пожелают, там бывают редко.

Но в 1993 году на Новом Валааме побывал патриарх Алексий II. Тогда в последний раз к скиту отправилась большая толпа народа. Всякий, кто имел катер, завел его, всякий, кто не имел, залез на борт к соседу, и все две сотни людей отправились вокруг родных берегов на восток. Было пролито много слез и сказаны добрые слова о братстве, возвращении к общению и прочем. А Герману как — неформально — самому авторитетному гражданину Узеньких (священник там не живет, приезжает служить с Кадьяка) досталось право вручить патриарху горсть земли с Германовой могилы. В ответ он получил крестик и ладанку, которые теперь и хранит у себя в избе среди великого множества прочих священных реликвий — ими буквально увешаны все стены. По числу своему в его жилище с ними могут соперничать только рыболовные снасти и винтовки…

Слово «изба» я употребил не из склонности к фольклорной стилизации — полуалеут, полуамериканец немецкого происхождения Herman Squartsoff действительно живет в избе вполне аутентичного сибирского типа. В подобных живут и его соседи. Скажу больше: точно так же, как в деревнях средней России, дома умерших 10, 20, 30 лет назад старух стоят заброшенные и наглядно разваливаются. Трудно поверить, что среди этих развалин, где проросли специально высаженные тополя («Мы нарочно так сделали — когда уже ни досочки не станет видно, люди будут знать, где селились русские!»), еще не старый Герман в детстве (сейчас ему 54) принимал из рук дальних родственниц угощение: медок да сахарок. Да, именно так старухи говорили — по-русски. По его воспоминаниям, последние из тех, для кого наш язык был родным в Узеньких, скончались в 1970-х… И звуки славянской речи постепенно затихли даже на Новом Валааме.

Во всех же прочих отношениях модернизация жизни если и произошла, то глазу заметна минимально. Дома в Узеньких строятся в том же духе, в котором поставил свой первый сруб в конце XVIII века святой Герман. Конечно, они уже телефонизированы, оснащены водопроводом, отоплением, Интернетом и телевидением, но гигантские спутниковые тарелки, вынесенные на улицу, в теплое время года используются для хранения поленьев (ТВ при этом, естественно, продолжает работать). За окном скворцовской «усадьбы» реет непомерно огромный флаг США, как это принято повсюду в американской провинции, но в тени его традиционным креольским способом вялится рыба. Что касается коптильни и иных подсобных строений вроде бани (селяне так ее и зовут — banya), то они и вовсе сохраняют абсолютно традиционный вид. Да и образ жизни Германа и его земляков, насколько можно судить, не отличается от того, какой вели его отец и даже дед, похороненные, естественно, тут же, на церковном кладбище. Досуг у жителей Елового острова, как и можно было ожидать, самый простой. Прогулки по родным краям, которые за долгие годы никому отчего-то не набили оскомины. Иногда — lapta на Пестриковском берегу. По старинным подлинным правилам, у нас дома, поди, уже всеми забытым… Ну, и для интеллектуального разнообразия — незамысловатое краеведение. Скворцов, например, подходит к нему серьезно, бывает на всех лекциях, которые изредка читаются в музее Баранова. Был знаком и даже, кажется, дружен с профессором Лидией Блэк, ныне покойной. Эпопея этой легендарной на Аляске женщины началась давным-давно в Белоруссии, в начале войны, а закончилась — после долгих скитаний, достойных сравнения со старообрядческими, — в Русской Америке, исследованию которой в Университете Фэрбанкса она и посвятила все свои незаурядные академические способности. Жаль, что мы не встретились — Лидия Сергеевна скончалась несколько месяцев назад… Как бы то ни было, Скворцову она успела передать целую коллекцию «сокровищ», одно другого ценнее. Венец ее — подлинная карта Кадьякского архипелага, составленная «по описи колонияльных мореходцев» легендарным адмиралом Императорского флота Михаилом Тебеньковым. Естественно, карта начертана от руки и существует в единственном экземпляре, так что я, будучи страстным любителем редкостей, даже попытался «прощупать» Германа — понимает ли он ценность доверенного ему предмета? Не считает ли какой-нибудь простой архивной единицей, с которой можно расстаться ради блага московского журнала? Куда там! Корреспондент «Вокруг света» получил суровый «отлуп», коего заслуживал. Ксерокопия, впрочем, мне досталась — соответствующий аппарат у Германа обнаружился под зеленой рыболовной сетью…

…И расстались мы, конечно же, друзьями. Более того, я получил еще и иконку святого Германа — на память и счастье: «Вы же сейчас как раз «плавающий и путешествующий», вам она необходима…» С тем и продолжил путешествие — вновь на «Саратоге», вновь над веселыми борами и резко посиневшей вдруг океанской водой. Вдоль кромки ее брел человек в черной сутане — это был последний «кадр», запечатленный на Новом Валааме.

Эпилог

Пилот взял немного влево, и глаза ослепило ярчайшее солнце, потому что неожиданно началась весна. Природа, не задумываясь и не оглядываясь, одарила всех теплом, и от курток поверх двух свитеров всем за час-другой пришлось перейти к шортам и майкам. Откуда-то, как горох, посыпались крупные черные жуки, летучие отряды мошкары осадили города, а разошедшийся по случаю солнечной погоды молодой морской котик резвился-резвился в протоке, отделяющей Кадьяк от соседнего островка с нехитрым названием Близкий, да и заснул в чьей-то рыбачьей лодчонке. На рассвете хозяин явился, дернул за шнур мотора — раздался рев. И двигателя, и котика. Перепугавшись со сна, последний с шумом шлепнулся в воду, его судорожное движение перевернуло лодку вместе с рыбаком. Кадьяк хохотал над этим событием целый день.

А нам настала пора собираться в обратную дорогу. И хотя, к сожалению, возможности вернуться с Кадьяка в Анкоридж иначе, чем уже знакомым нам Сьюардским шоссе, нет, мы, ей-богу, преисполнились впечатлениями, будто едем по новым местам. Так всегда случается на дальнем севере — преображение окружающей среды под влиянием смены сезонов тут разительно, как нигде. Меньше недели назад серое небо лежало на наших головах, а горы сдавливали с обеих сторон снежными стенами — а теперь на деревьях уже отчаянно ярко зеленеет листва.

Хозяйственный ритм тоже старался поспеть за природным. Именно в тот день открылось прогулочное судоходство вдоль берегов всей Аляски, и мы с удовольствием «обплыли», отправившись из городка Уиттиера (где начинаются и транстихоокеанские круизы огромных теплоходов серии Diamond Princess), залив Принца Уильяма. Рекомендовал нам это сделать еще епископ Николай — мол, это лучшее место, где можно увидеть всех аляскинских животных, которых именно тут особенно усердно отстреливали пару веков назад Голиковы, Ласточкины, Шелеховы и иже с ними. Каланов, тюленей, морских львов и касаток здесь действительно — пруд пруди. Они валяются на льдинах, устраивают показательные состязания по прыжкам в воду и вообще ведут себя так, словно туристические компании делятся с ними прибылью.

Залив Принца Уильяма, или, как писали на старых русских картах, Вильгельма. Раньше в нашей традиции было принято германизировать все имена, хоть тут речь и идет об английском принце, будущем короле Вильгельме IV, в честь которого назвал этот залив мореплаватель Джордж Ванкувер. Водное пространство окружено мощными Чугачскими горами с трех сторон — и со многих из этих гор к его берегам сползают «языки» уникальных пресноводных ледников…

 

В общем же и целом, дойдя до высшей своей точки, путешествие наше приблизилось к концу. Мы готовились попрощаться с Аляской, поблескивающей матовой голубизной в точке соприкосновения Света со Льдом и Снегом.

…В воскресенье утром, первым утром первого воскресенья после объединения зарубежной и русской Православных церквей, на широкой парковке перед кафедральным собором Святого Иннокентия в Анкоридже не протолкнуться от машин. Будто сюда съехался весь город, независимо от вероисповедания. Под сводом собора звучит красивый сильный тенор епископа Николая. Иногда владыка переходит на русский, который больше напоминает, правда, сербский, но основная масса прихожан ведь этого не знает.

Наконец начинается завершающая молитва — как бы «титры» церковной службы, в которых надо помянуть заранее установленный и освященный традицией круг лиц и явлений. В каждой епархии он свой. Здесь, в Анкоридже, штат Аляска, в 2007 году молятся за епископа Николая, этой земли пастыря. За архиепископа Вашингтонского и Нью-Йоркского, предстоятеля Православной церкви в Америке. За Патриарха Московского Алексия. И за русский народ «в отечестве его и иных краях пребывающий». Аминь. Надо приблизиться к амвону и поцеловать Евангелие.

И вот они идут вереницей по скромному кругу — просто любопытные, англосаксы или потомки тех, кого крестили давно ушедшие, кого никто уже не помнит и чьего языка не понимает. «Странные», прожившие всю жизнь в Соединенных Штатах Америки, храбро и честно служившие им на многих войнах, всецело разделяющие идеалы демократии и свободного рынка, голосующие за сенаторов, губернаторов и президента, участвующие в борьбе за политкорректность и равные права женщин нерусские русские люди. Люди, которые сохраняют верность «русскому Богу», верность отнюдь не показную, поскольку козырять ею тут не перед кем. Православные коренные американцы.

Дай им Бог всего доброго.

Фото Льва Вейсмана

Просмотров: 13121