И нарекли его «Тигрисом»

01 декабря 1979 года, 00:00

Фото Карло Маури

Два года прошло с тех пор, как «Тигрис» — тростниковая лодка с интернациональным экипажем на борту, возглавляемым знаменитым путешественником и ученым Туром Хейердалом, — отправился в плавание из иранского порта Эль-Куриа. Ныне к печати готовится книга советского участника экспедиции Ю. А. Сенкевича «В океане «Тигрис». Мы печатаем отрывок из нее, повествующий о спуске лодки на воду. Полностью книга будет опубликована в журнале «Октябрь».

Срок настал

Утро, взошло солнце, ветер утих, лужи высохли, и в реке — огромным золотистым лебедем — наша лодка. Сплошная идиллия, даже «рай». И верно: судя по библии, рай был именно в этих местах.

В шесть утра мы уже у стапеля. Уточнили, кто чем занимается и за что отвечает, потом разошлись по местам. Нужно было срочно доделать все, без чего судно не могло быть спущено. Словом, предстояло бесконечное кропотливое связывание дерева с деревом, каната с канатом — нудный, трудоемкий и, честно сказать, осточертевший процесс.

Теперь, правда, со связыванием сочеталось и развязывание: пока Эйч-Пи, Карло, Асбьерн и я возились с палубными поперечинами, затягивали узлы, Норман и Детлеф (1 Эйч-Пи — так. по первым буквам имени в английской транскрипции, звали члена экипажа, норвежца Ганса Питера Бема. Итальянец Карло Маури — спутник Хейердала еще по экспедиции на «Ра», так же как и американец Норман Бейкер — штурман и радист. Датчанин Асбьери Дамхус (получивший кличку Аспирин) и Детлеф Зойтцек из ФРГ — молодые члены экипажа «Тигриса».) убирали веревки, скрепляющие судно с поддонной платформой, освобождали лодку от пут.

Работа, как всегда, шла медленно, а время летело гораздо быстрее, чем обычно, и Хейердал с тревогой поглядывал на часы.

К полудню стал собираться народ. Во дворе рестхауза — местной гостиницы, — тихонько переговариваясь, в вежливом ожидании сидело приезжее начальство в парадных бурнусах.

Торжественный пролог. Дочь бригадира арабов, помогавших нам, разрезала ленточку, сам же он обмакнул руку в кровь жертвенной овцы и шлепнул по борту ладонью. Прозвучало имя, давно нам известное, — до сих пор в обиходе мы его избегали, странным казалось обращаться с ним к неуклюжей громадине, — но, видно, и впрямь настал срок тростнику превратиться в корабль:

— Нарекаю тебя «Тигрисом»!

Вдоль слипа по железным пенькам тянулась система тросов и блоков. Пошли в ход лебедки. Тросы напряглись. Лодка сдвинулась.

Платформа, на которой она строилась и с которой скоро должна была расстаться, на прощанье служила ей санями. Сани вели себя так, словно под их полозьями не рельсы, обильно смазанные солидолом, а скрипучий песок. Никакой инерции корабль не накапливал. Полз, пока тащили, и останавливался, едва переставали тащить.

Впрочем, идеального скольжения мы и не ждали, ведь груз колоссальный, а склон пологий. Каждый шаг давался немалым трудом: то и дело приходилось перенастраивать блоки и заносить вперед лебедки, однако вода приближалась. Двое из нас стояли на палубе с шестами в руках, готовые сразу же после спуска взять управление «Тигрисом» на себя.

У самой воды — там, где по нашей просьбе разобрали часть набережной, — рельсы пересекали участок свежеутрамбованной земли: гора завершалась как бы трамплином. Подходя к нему и будто почуяв финиш, судно разогналось, заскользило, выскочило на уступ, зависло, сунулось в реку — ура! — и тут же застыло как вкопанное.

Бросились сгоряча ему помогать, навалились, дернули раз-другой и убедились: застряли всерьез. Доставай катки и лопаты...

В чем же дело? Оказывается, вчера, разъединяя корпус и платформу, прозевали последний канат, и сани не отделились от днища. Ухнули в воду вместе с «Тигрисом»: с одного края держал канат, с другого — приблудные снопы тростника, совсем уже непонятно когда, кем и для чего привязанные.

Подошли с аквалангами Герман, Норрис (1 Имеются в виду Герман Карраско Франко, мексиканец, и Норрис Брок, кинооператор из США.) и Детлеф. Будут нырять...

Не спуск, а сброс

Свежий грунт, как его накануне ни уплотняли, ни ровняли бульдозером, не выдержал тяжести, подался, просел, рельсы выгнулись, и лодка увязла кормой. Полкорпуса уже плавало — кстати, лучше бы уж не плавало, потому что теперь против нас работал закон Архимеда: выталкивая из воды нос, глубже вдавливал корму.

Настелили на развороченную насыпь доски, на досках установили домкраты, принялись вывешивать и подкладывать, подкладывать и вывешивать, и финал немыслимо оттянулся.

Туча, пыльная буря, гроза, темнота... А мы копошились на опустевшем берегу, подступались к корме так и сяк, нитки сухой на нас не осталось, руки отваливались от усталости, и не получалось ничего, хоть тресни.

Не знаю, сколько бы мы еще мыкались у лодки... Ночь опускалась, Хейердал терял самообладание, но случилось так, что ехал мимо двадцатипятитонный КрАЗ со щебенкой, а в кабине его были советские шоферы: Владимир Носов из Иркутска и Владимир Митюк из Москвы.

Два Володи заметили, проезжая, нашу беду, притормозили, быстро разобрались в обстановке — и предложили пихнуть.

Предложение сперва повергло нас в замешательство, боялись за судно и за них самих, но выбирать не приходилось.

Сложили два бревна Т-образно, поперечное прижали к корме, продольное уткнули в бампер КрАЗа, — не сколачивали, не связывали, держали на весу, в опасной близости к радиатору, бревна срывались и падали, мотор выл, и дождь хлестал.

Чудо, что никто не попал под колесо, не схлопотал бревном по голове, что грузовик, маневрируя на скользком пятачке, не свалился в реку, — впрочем, во всем, что касалось грузовика, чудес не было, а было прямо-таки ювелирное искусство.

Рыча и взвывая, то надвигаясь грозной громадой, то пятясь, КрАЗ пихал лодку, пихал — и спихнул, с плеском, с брызгами, кажется, даже с куском берега.

Тем и завершился спуск — вернее, сброс.

«Тигрис» на воде, развернут, как полагается, и надежно пришвартован. Между ним и берегом поставлен понтон, сплетенный из того же тростника, — отличный понтон, прочный, изящный. Вот только мачту, к сожалению, заносить по нему на борт наверняка труднее, чем это было бы на берегу.

Спустив недооснащенное судно, мы многое себе осложнили, прибавилась масса лишних хлопот: следить за ветром, за причальными канатами, — а главное, включился счетчик живучести. Со вчерашнего вечера тростник расходует — и впустую — свой плавательный ресурс.

Зато корабль все же на плаву!

Слобода хейердаловка

Приятно мастерить понятные вещи. Тору-сан (1 Японец Тору Сузуки — член экипажа.) вместе с арабами сплел короба, с фургон размером, из бамбука и камыша. Это наши каюты. Стоят на берегу готовые, красивые, и Тору посматривает на них с удовольствием.

Эйч-Пи и Асбьерн отвечают за мачту. Спросите Нормана, чем он занят, он многозначительно ответит: «Парус».

А у нас с Карло Маури задача — поперечины. Лежат на спине «Тигриса» двенадцать шестиметровых шпал, на них громоздятся бруски и тыквы-калабаши, иные с отверстиями, иные с пазами. Что, для чего и зачем — трудно понять, по крайней мере, непосвященному.

Когда вырастет мостик, двуногая мачта встанет в гнезда, рулевые весла войдут в уключины — тогда, не раньше, обнаружится в наших конструкциях смысл. А пока мы и сами порой о нем забываем.

Видим перед собой куски дерева, которые нужно в бессчетных местах туго-натуго спеленать. Наматываем раз за разом по десятку метров каната, продергиваем через отверстия нескончаемую змею. И тянем — не руками, не плечами — самой становой жилой.

Несколько узлов завяжешь, распрямишься — день прошел.

Впечатление такое, что кто-то нам зловредно мешает. Не персонально нам с Карло, а всем. Первыми забили тревогу строители мачты. Она у нас, как на «Ра», в виде заглавной буквы А со многими перекладинами. Каждая перекладина, разумеется, должна быть прочно привязана. Эйч-Пи с Асбьерном возились-возились, вечером взглянули — деревяшки болтаются.

«Уметь надо!» — наставительно произнес Карло, приглашенный как специалист на консультацию. «Мышц не жалеть!» — подхватил я.

Вернулись, гордые, к своим безупречным поперечинам, а с ними та же картина. Ни одного тугого узла. Словно домовой развлекался, крался по пятам и разрушал нашу работу. Оказалось, виновата веревка. Куплена как манильская, но, видимо, и на соседней полке с ней не лежала. За ночь впитывает влагу, съеживается от росы, днем высыхает, растягивается, и узлы слабнут.

Молено, конечно, приспособиться и вязать вечерами, когда прогретая веревка наибольшей длины. Но тогда и к Новому году не справимся. Или утром крепить начерно, а вечером набело, распускать, перетягивать — тоже унылая перспектива.

А если вспомнить, как мы обходились на «Ра»? Там ведь было что-то подобное?

Точно. Клинья. Дедовский способ. Вбей в слабину клин и регулируй натяжение сколько угодно, пока веревка не перетрется, — она перетрется обязательно, но, хотим надеяться, плавание кончится раньше.

...Связал и не рад. Плоховато, по-моему, вышло.

В сущности, получилось как заказано. Ко мне — исполнителю — претензий быть не может. Три бруса пакетом, средний — который покороче — зажат боковыми так, что на торце образовалась вилка. В ней должно вращаться рулевое весло, и все бы ладно, только уключина квадратная, а стержень весла круглый.

Нерационально. Неграмотно. Шумерские корабелы не одобрили бы.

С веслами нам не везет. При первом же взгляде на них форма показалась мне странной. Вернее, наоборот, слишком обыкновенной, характерной для гребных: тело постепенно утоньшается от рукоятки к лопасти. Но нашими — не грести, а рулить. Им нужна толстенная шеища, а не шейка!

Поделился соображениями с Хейердалом. Тур признался, что его тоже кое-что смущает: пожалуй, малы лопасти. Подождем, однако, что скажет Норман. Норман придет и решит.

Диагноз Нормана был суровым: «Напортачили на Гамбургской верфи!» Прогноз обнадеживающий: «Мигом исправим». Насупился, почертил на бумажке, и вот уже третью неделю немец-столяр Цилих, разысканный в окрестностях Эль-Курны, приводит рули в желаемый вид.

Ставит накладки, приспосабливает толщинки — ответственная операция, тем более в полевых условиях, без станков и лекал. А я всякий раз, как наблюдаю его священнодействия, думаю: вдруг мы поспешили? Весла клееные, упрочненные, делали их на Гамбургской верфи профессиональные мастера, — может, добавочная массивность, о которой мы печемся, им не на пользу?

Дух «Ра» витает... Столько в прошлых плаваниях намучились с веслами, что ни в коем случае не хотим повторений печального опыта, жаждем обезопаситься.

Или возьмем, к примеру, палубный обеденный стол. За ним должны усесться одиннадцать человек. Внутри необходим ящик. Столешница непременно откидная. Крепеж стандартный, типа «Тигрис»: сверли дырки, вырубай пазы, пропускай канаты. Но канат растягивается, доски шатаются, а стол тем не менее обязан выдержать качку!

Вдоль стола — от борта до борта — широкая скамья. Сиденье откидное, внутри ящик. У носовой хижины — скамейка-завалинка. У кормовой — еще две. Кухонные полки. Инструментальный сундук. Угольники, стойки, доски, рейки, бесконечные дырки, пазы, узлы... А не лучше ли переплыть океан верхом на бревне?

Что ж, по всей видимости, мы не отплывем никогда... Продолжаем понемногу приобретать различные полезные навыки. Овладеваем столярным, плотницким, шорным, малярным делом, далее кузнечным, швейным, гончарным...

Пойдут по белу свету легенды о странном племени знатоков ремесла, основавших в Нижнем Двуречье слободу Хейердаловку. Гиды станут объяснять экскурсантам: «Справа Тигр, слева Евфрат, посредине — ковчег, знаменитый тем, что строится чуть ли не с прошлого потопа и, вероятно, опоздает к следующему».

Да, кажется, корпус корабля собирается пускать корни в дно...

«Саутгемптон», мачта и прочее

Сегодня наконец-то повеяло ветром странствий.

Во-первых, мы получили от соответствующих инстанций разрешение выходить в эфир. Норман обрадовался, тут же развернул рацию, на пробу послал позывные — и почти сразу: «Юрий, твои!» Наши сигналы принял Валерий Агабеков, радиолюбитель из Ессентуков. Слышал он нас прекрасно, мы его — тоже, он произвел какие-то хитрые манипуляции, соединился с Москвой и... вызвал мой домашний телефон!

Во-вторых, спустили в реку надувную лодку. Надо было проверить и ее, и подвесной мотор. Ходили с Асбьерном по Тигру кругами, гоняли двигатель на разных оборотах и пришли к неутешительному выводу: новенькая наша лодка, такая легкая и симпатичная, для океана совершенно не годится.

Транцевой — кормовой — доски на ней не предусмотрено, мотор трепыхается на резиновых ушках. Дашь газ — идет более или менее нормально, сбросишь — корму моментально захлестывает. «Зодиак», с которым мы имели дело на «Ра», гораздо надежнее. Тур обещает, что в Бахрейн или Оман, на какую-то из будущих наших стоянок, его подвезут.

Оман, Бахрейн... Неужели мы все-таки стронемся с места?

Кстати, о парусе. До сих пор откладывал рассказ о нем, а почему, сейчас объясню.

Однажды, вскоре после приезда в Эль-Курну, придя зачем-то в рест-хауз, я увидел, что пол ресторанного зала сплошь застелен раскроенной парусиной. Затевалось крупное портняжничество. С какой целью? Что происходит, Норман?

Норман стоял насупленный, деловой, в настроении «опять-я-всех-спасаю». Из отрывочных реплик его следовало, что площадь нашего штатного грота скоро увеличится раза в полтора.

— Вот это да! К чему такая громадина?!

— Саутгемптон! — изрек Норман, подняв палец.

Хорошо, об эксперименте в английском городе Саутгемптоне я слышал — там исследовались гидродинамические свойства модели «Тигриса». Опыт вроде бы нужный, полезный, но для чего все-таки перешивать паруса?

— Смотри. — Норман кивнул в сторону окна.

За широким стеклом плыла по Тигру местная лодка. Ее парус летел над водой как аэростат, а сама лодка в сравнении с ним казалась букашкой.

— Вопросы есть?

Да, действительно... Если у маленькой лодки огромный парус, почему бы и нам не иметь соответствующий?

Минуло три недели. О парусе пока не вспоминали, знали только, что работа движется. Наконец определились ее плоды, и я могу поведать следующее.

Нет и не будет нового, составного, гигантского грота, с тросами, заделанными в кромку, с надлежаще рассчитанной формой «пуза» — шитье парусов требует немалого искусства, и даже очень храброму портняжке оно дается не вдруг.

Не будет и прежнего, штатного грота — он распорот, распотрошен, к жизни его не вернуть.

Лишились мы также половины запасной парусины, вместо нее бесполезные обрезки.

С чем же мы, выходит, остались?

С легким, однослойным, хлипким, взятым на всякий случай, для попутного ветерка, для спокойного моря. С ним — что нам остается? — и пойдем.

...Пока поднимали мачту, представлялось, что закрепить ее — пустяки. Но за мачтой настала очередь вантин. Стали их натягивать, и уже чудилось, что, наоборот, пустяком был подъем мачты.

Внесли на борт хижины, и тут выяснилось: бамбуковые стойки слабы, не держат, нужен дополнительный наружный каркас.

Парадоксальное чувство: старт чем ближе, тем дальше.

Судовым работам, в основном такелажным и плотничьим, нет конца. Параллельно разбираем складские залежи, сортируем продовольствие, делим его — весьма условно и приблизительно — на суточные рационы. Параллельно запасаем питьевую воду, тысячу двести литров разливаем по канистрам, добавляем, чтоб не портилась, консервант. А лекарств докупить?! А фонари керосином заправить? А...

Но не такие уж мы задерганные И несчастные. Вот, например, Хейердал сообщил Герману, что надо обмазать битумом сорок провизионных коробок — для водонепроницаемости. Часа через два смотрю — сидит возле склада несчастный Герман! Вокруг уже двести, наверное, коробок, он мажет и мажет, а нужно всего сорок. «Герман, зачем ты? Ну, можно сделать с запасом — пятьдесят, шестьдесят... Но к чему так много?» — «Я только половину сделал, мне Аспирин велел четыреста». Аспирин велел! Согласитесь, что там, где одни разыгрывают, а другие не злятся на розыгрыш, морально-физическое состояние не так уж безнадежно.

Москва помогает

Среди советских специалистов, работающих в Ираке, популярность «Тигриса» неуклонно растет: почти не бывает дня, чтобы нас не навестили друзья.

Наведываются из городов Басры, Насирии, делают иногда четыреста-пятьсот верст по пустыне — лишь бы полюбопытствовать, подобрать у стапеля кусок тростника. И вот однажды явились с визитом земляки-моряки (их лесовоз в порту под разгрузкой): увидеть «Тигрис» для них событие! У нас же в тот день дело не ладилось, и мы попросили помощи.

— Поработать? Да мы сейчас!..

За ужином Тур Хейердал сиял: «Нам бы и на завтра таких помощников!» — «И на послезавтра!» — подхватил Асоьерн. «На неделю!» — повысил ставку Детлеф. «На месяц!» — включился в игру Эйч-Пи.

Здесь же, участвуя в трапезе, сидел Виктор Николаевич Герасимов, начальник строительства по советско-иракскому контракту. «Виктор Николаевич, у нас идея: одолжите нам в помощь хотя бы двух человек?» — «А трех не хотите?» Посмеялись и забыли, но, прощаясь, Герасимов произнес загадочно: «Если не против профсоюз». А к вечеру следующего дня обнаружилось, что профсоюз не против и что в Эль-Курну прибыли присланные в наше распоряжение мастера Георгий Балаболик, Владимир Гаинцев и Дмитрий Кайгородов.

Встретили их с великой радостью, устроили с жильем, взяли на довольствие — и от наших плотничьих затруднений только пух полетел.

Разработана конструкция капитанского мостика. Стал зримой реальностью знаменитый, фундаментальный, лично Хейердалом спроектированный обеденный стол.

Слух о том, что «Тигрис» теперь сооружается методом народной стройки, широко распространился, и посетители-помощники хлынули. Кто здесь только не побывал! Шоферы — те, что при достопамятном спуске сталкивали лодку в реку: «Не надо ли, ребята, круглое покатать, плоское покидать?» Компания соотечественников, работающих близ старинного иракского города Ура: «У нас выходной, а у вас, говорят, воскресник?»

Тур делает вид, что ничего неожиданного не наблюдается. Экспедиция интернациональная: вполне естественно, что ей помогают...

Болотные лабиринты

Мы на время бросаем корабль и едем в гости к болотным арабам, от Эль-Курны это километров за пятьдесят.

До чего удивительно: экономить часы, трястись над минутами — и пожертвовать целым днем! Но, по словам Хейердала, «покинуть дом, не повидав, как живут хозяева, — значит себя обокрасть...».

Утром выехали, сперва сухопутьем. Дорога шла вдоль канала, берега фактически нет. Вспухшая, вровень с сушей, вода — и на ней лодки — порожние, груженые, одиночные, сцепленные по две, по три в караван. Когда позже представилась возможность залезть в такую лодку, я оскандалился. Она плоскодонная, узкая, сохранять равновесие трудно, а надо ведь и грести. Выдал пару-другую неуклюжих гребков — и неудачно. Местные же жители — мужчины, дети — правят стоя, привычно орудуя веслом или шестом.

Лодки — дощатые, смоленные битумом, с загнутыми кверху носом и кормой. Издали похожи на упавшие в воду листья ивы. Это была аравийская Венеция: покачивались у причалов лодки, и прыгали по ним, резвясь, ребятишки, только речь и одежда не итальянские и дома из камыша.

Но мы, в сущности, еще едва выбрались за городскую заставу, страна болотных арабов начиналась дальше. Мы пересели в мотобот.

Суденышко двигалось с натугой, иногда застревало на мели, врывалось в озерца свободной воды и снова пряталось в зарослях. Порой казалось, что плывем посуху, тростник раздвигался спереди и смыкался сзади, в нем что-то фыркало, вздыхало, с шумом передвигалось и, вероятно, следило за нами из гущи травяных джунглей.

Все, что мы вокруг видели, твердило в два противоречивых голоса о мощи и тщете усилий человеческих рук.

Когда-то, тысячи лет назад, в эпоху расцвета шумерской — или дошумерской? — цивилизации, здесь действовали гигантские ирригационные сооружения, на обширных пространствах орошенной плодородной земли росли пшеница и рис. Именно в те времена зародилась слава сказочного оазиса среди пустыни, райского Нижнего Двуречья.

Затем пришла катастрофа. Не сразу, не в ночь, не в год — возможно, чтобы ощутить ее приход, понадобилась смена нескольких поколений. Вспыхивали опустошительные войны. Люди бросали обжитые места. Берега каналов осыпались, поля превращались в болота. Там, где раньше зрели колосья, буйно разрастался дикарь-тростник.

И тут мне вспомнился наш среднерусский кипрей. Печальный цветок, сторож развалин и пожарищ, он тоже растет везде, откуда ушли люди. И еще вспомнилось из читанной когда-то «Туманности Андромеды»: космонавты летят над фантастической планетой, жители которой уничтожили друг друга в ядерных битвах, и видят, что всю ее поверхность заполонили маки, полчища черных маков, маков-мутантов, излучающих рентгены, маков, единственных и последних, кто остался на планете в живых.

В эпоху, когда возникали эти болота, человечество даже пороха еще не выдумало, не то что напалма и нейтронных бомб. Но и стрел с мечами оказалось достаточно, чтобы огромный край обезлюдел. Как, выходит, ужасающе легко и доступно гомо сапиенсу, если он не поумнеет, стереть себя с лица Земли и превратить ее в жуткую планету черных маков...

Через три часа мы достигли заводи, где торговцы скупают рыбу, привезенную из совсем уже глухих, глубинных районов болотной страны. Мотоботу дальше пути не было. Пересели в лодки.

И опять хлюпанье прогретой воды, поиски русла, протискивание сквозь заросли. Не то плавание, не то скольжение по илистому дну, по колеям, чуть более глубоким, чем нужно для колеса.

Без надежного проводника в эти дебри немыслимо соваться. Недаром сюда, в забытые богом края, издавна бежали всяческие изгои, рабы, бросившие хозяев, еретики, вошедшие в конфликт с обществом. Болотная страна становилась для них поистине обетованной, никто их здесь не отыскал бы, да и не пытался искать. Тот, кто попадал в эти места, обретал свободу от любых былых обязательств: его принимало нечто вроде нашей Донской вольницы или Запорожской сечи...

Фото Карло Маури

Год назад сюда приехал Тур Хейердал. Его волновала история Двуречья, и, конечно, в излюбленном, постоянном для Тура аспекте. Среди наскальных изображений он прежде всего искал рельефы, на которых начертаны корабли. В клинописных надписях на глиняных табличках его занимали строки о море.

Древние шумеры совершали дальние океанские плавания — Хейердал был убежден в этом. Оставался пустяк — отыскать прямые доказательства, и Тур не сомневался, что за ними дело не станет.

Однако на первых порах его постигло разочарование.

Тростник берди, из которого могли быть, по-видимому, сплетены древнешумерские суда, не уступал, правда, по своим плавучим качествам африканскому папирусу, не уступал, но и не превосходил его. В считанные дни, максимально в недели, он намокал, тяжелел, загнивал. Вязанки, сделанные из него, держались на плаву в среднем четырнадцать суток — и по реке-то не добраться до океана, хотя вполне достаточно для каботажных рейсов от деревни к деревне, по протокам, наподобие тех, что открывались нам уже пятый час.

Мы словно плутали по лабиринту без нити Ариадны, ведомые молчаливыми смуглыми Тезеями, и готовы были всерьез поверить в миф о Минотавре, когда шуршанье и треск в зарослях тростника, неумолчно сопровождавшие нас, внезапно усилились, стебли раздвинулись, и из них высунулась бычья голова.

Но это был не ужасный человеко-бык, а мирный домашний водяной буйвол. Он задумчиво пережевывал жвачку. Запахло дымком. Мы поняли, что где-то рядом деревня.

Августовский тростник

Несколько камышовых шалашей стояли на островке, по зыбкой, как бы торфяной, почве бродили куры, над спинами коровенок вились мириады мух.

Бедность — вот что сразу бросалось в глаза. Примитивность уклада, отсутствие утвари — на пол безоконной хижины брошена куча тростника, здесь же несколько мисок и ярко раскрашенная пустая консервная жестянка — случайный привет из двадцатого века, до которого — трудно поверить — полдня неспешного плавания.

Здесь непонятно какой век. Здесь не знают электричества и ходят на охоту с копьями.

Цивилизация — это отнюдь не электронные зажигалки и карманные транзисторы — расхожий тезис; мы вновь убедились в его справедливости. Люди, в гости к которым мы приехали, не могли похвастать ни образованностью, ни достатком, их жизненный кругозор вряд ли простирался за пределы затерянного в болотных джунглях островка, — но осанка их была независимой, взгляды — гордыми, манеры — полными достоинства и ненавязчивого радушия.

Они не дичились, не попрошайничали, а приняли нас без церемоний и по-дружески поделились всем, чем могли.

Показали свои дома, покатали на плоскодонках — тут-то я и «блеснул», снискав у хозяев веселые улыбки. Угостили лепешками, похожими на кавказский лаваш, — так же, как и лаваш, они пеклись, пришлепнутые к внутренним стенкам глиняной раскаленной печи. А у огня тем временем готовился знаменитый «мазгуф»; не на огне, а именно у огня: рыба кладется рядом с костром, сперва пламя поджаривает один ее бок, затем другой, сверху все обуглено, зато под корочкой — объеденье.

Почва островка, как я упоминал, была зыбкой, подавалась под ногой, пружинила. «Торф?» — спросил я. И услышал удивительный рассказ о том, как из тростника берди местные жители делают не только дома, но и «землю».

На болотах трудно найти клочок суши, пригодной для житья. Несколько семей вяжут тростник, мастерят из него плот, ставят шалаши, загоняют скот, сами грузятся — и пускаются в плавание без руля и без ветрил, куда понесет.

Постепенно плот намокает, притапливается, его толщину наращивают, укладывая свежие вязанки, благо тростника вокруг сколько угодно. Странствия плавучего острова завершаются тем, что он утыкается в берег или застревает на мели, и его население снова обретает оседлость. Из крошащихся, преющих стеблей, навоза, пыли, наносимой ветром, понемногу — это длительный процесс! — образуется субстанция, на которой даже может что-то произрастать. Деревня, где мы гостили, как раз и расположена на таком острове, давно уже ставшем на прикол.

В сравнении, скажем, с тростниковыми мечетями эти острова из соломы вовсе не являются чудом инженерно-строительной мысли. Но Хейердала — возвращаюсь к его прошлогоднему приезду сюда — заинтриговали именно они. Они были единственными плавающими сооружениями из берди, с которыми Тур здесь столкнулся — плетеных лодок в болотной стране не строили давным-давно, — и он не понимал: как так? Принято считать — и пробы подтверждают, — что тростник держится на плаву без просушки всего две недели, а эти самые плоты, прежде чем ощутимо намокнут, плавают месяцами. Что им помогает?

— Август, — ответили болотные арабы, и объяснили, что для строительства плотов годится не всякий берди, а лишь тот, что срезан в августе. В этом месяце он, что ли, в самой поре: достиг спелости, но еще не начал стареть. И его плавучесть в это время изумительно высока.

— Первое, о чем я подумал, услышав это, — вспоминал Тур, — было: не опоздал. Успел!

Он имел в виду близкое будущее страны болотных арабов. Наступают нефтяные вышки, ширится заготовка камыша и тростника в промышленных целях — скоро жизнь здешнего народа необратимо изменится. Вероятно, — хотим верить в это — она станет лучше. Но старинным секретам, и сейчас уже умирающим, места в ней не найдется.

Представьте себе! Судьба интереснейшей научной загадки зависела от того, помнят ли шумерские потомки, в каком месяце их пращуры принимались срезать тростник!

Едва было произнесено «августовский», как календарь экспедиции на «Тигрисе» получил начальную точку отсчета. Замыслов, предложений в достатке имелось и раньше, но только теперь проблема стала на практическую основу.

Тур — стратег. Устраивая для нас — вопреки срокам, настроениям, здравому, казалось бы, смыслу — эту экскурсию, он преследовал дальние цели.

Естественно, он хотел, чтобы мы отдохнули, переключились, разрядились, но стремился не только к этому.

Верный своему правилу приобщать экипаж к сверхзадаче, Тур мечтал на «Тигрисе», как и на «Ра», видеть в нас не просто исполнительных матросов, а своих единомышленников и сподвижников. Он ждал, что здесь, в краю тростника, мы хотя бы вскользь, намеком переживем тот эмоциональный взлет, который пережил он сам, когда понял, что его смутные планы могут стать реальностью. И его ожидания, на мой взгляд, оправдались.

Вряд ли ошибаюсь: мне кажется, что все мы, даже самые прагматичные из нас, после сегодняшней поездки глубже заинтересовались древними шумерами, их таинственной полустертой историей и полней ощутили, что нам предстоит что-то большее, чем экзотический рискованный аттракцион: не на мотоцикле по проволоке и не в бочонке по Ниагаре...

Еще одно немаловажное обстоятельство, без сомнения, учитывал Хейердал: вырвавшись за пределы строительной площадки и повседневных обязанностей, мы впервые осознали себя не бригадой судосборщиков, а экспедицией, и сегодня, пожалуй, узнали друг друга ближе, познакомились тесней, чем за предыдущие недели, отданные делу и только делу.

Печалит простуда Эйч-Пи. Он почувствовал недомогание еще утром, а погода выдалась прохладная. Отдали ему свои свитеры, и все равно его колотил озноб. На обратном пути лежал в носу катера, завернувшись в брезент, уверял, что ему становится лучше. Но я видел, что это не так...

Вновь мы у «Тигриса». Оказывается, в наше отсутствие заболели Норман и Детлеф. Диагноз знакомый — местная, кишечная форма гриппа. Кормлю лекарствами, массирую грудную клетку, использую все средства, вплоть до пахнущей керосином болтушки, присланной мне еще в Москве неким любителем врачевания. И с тревогой жду, чья очередь наступит завтра. Санитарное состояние бивака таково, что уберечься от инфекции нет никакой возможности. Рискуем, как было на «Ра», превратить судно при отплытии буквально в тростниковый госпиталь.

В хорошеньком положении я как судовой врач: глядеть, проводя предстартовый осмотр, сквозь пальцы или требовать отмены экспедиции?!

Пойду к Туру.

Ниже — конспект обмена мнениями, происшедшего между руководителем похода и мной.

1. Находимся в Эль-Курне почти месяц. По многим — пусть объективным — причинам спуск на воду не однажды откладывался, а теперь точно так же откладывается старт.

2. Недоделок масса: для того чтобы стартовать абсолютно готовыми, на вылизанном, с иголочки, корабле, потребуется еще неизвестно сколько времени — работам не видно конца.

3. Взглянем на ситуацию с другой стороны.

Квартируем в доме, никак не предназначенном для размещения стольких людей на такие сроки. Теснота, нет элементарных удобств. Умыться — и то порой проблема.

Неупорядоченно питаемся; непривычная пища плохо действует на наши желудки, приходится заранее расходовать экспедиционные запасы, которые не беспредельны.

Моральное состояние экипажа. Оно не на высоте. Люди выкладываются предельно и не видят результатов своего труда. Дневной график не выполняется, денежные фонды тают: смета, и без того вдвое завышенная, перекрыта вдвое, мы уже как бы снарядили четыре «Тигриса», а у нас и один как следует не снаряжен! Мешает отсутствие опытного завхоза, вредит незнание языка, дефицитные товары покупаем втридорога, а сколько куплено ненужного, лишнего, сколько денег выброшено на ветер!

Пример: двое из нас приходят в лавку за канатом. Лавочник заламывает цену несообразную и ждет, что, как здесь принято, начнем торговаться. Но мы без возражений лезем в кошелек, — а назавтра нам снова нужно в ту же лавку, опять за канатом, и теперь уже он стоит не впятеро, а вдесятеро дороже. Торговец учел конъюнктуру...

А корабль меж тем намокает, счетчик плавучести тикает, вторую неделю мы «плывем» в пресной грязноватой воде.

Вон сколько бед перечислено. В чем же выход?

Выход — стартовать как можно скорее. Пусть недостает комфорта на борту, — мачта есть, весла есть, парус хоть какой-то есть, крыша над головами имеется, остальное — по дороге.

Так мы с Туром беседовали, убеждали друг друга в том, в чем и без того были оба убеждены, и договорились: отплытие послезавтра, и никаких отсрочек-проволочек. Хватит рая, надоело в раю!

Юрий Сенкевич

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 10112