Дорога через Саланг

01 сентября 1979 года, 00:00

Дорога через Саланг

Скажи мне кто-нибудь заранее, что в Афганистане в разгар весны, даже в начале лета по местным понятиям, я попаду в снежные заносы, буран, снежный раздрызг на дорогах — я бы от души посмеялся. Однако так все и получилось. И уже смеялся не я, а погода, смеялись своенравные, гораздые на любые шалости горы Гинду-куша, перевал Саланг. Было это десятого числа месяца саура 1358 года по мусульманскому солнечному календарю — иначе 30 апреля года 1979-го.

Мы выехали из Кабула утром, рассчитывая перевалить через горы и, спустившись в долину на севере, попасть к обеду в город Пули-Хумри, где нас ждал концерт в канун Первого мая. Всего три дня назад Афганистан отмечал первую годовщину Апрельской революции, так что праздники переходили один в другой.

В тот же день мы должны были вернуться вечером в Кабул. И вернулись бы, если бы не коварный Саланг...

Театр небес

Поначалу дорога была спокойной и прямой. Она текла по ровной зеленой равнине, где-то впереди высились горы со снежными шапками, но они пока оставались в стороне и казались лишь вечным атрибутом пейзажа. У пейзажа были и новые атрибуты: при выезде из города на перекрестках стояли бронетранспортеры, вдоль дороги, на некотором расстоянии от нее, кое-где виднелись танки, но и это казалось необходимым и уже — после нескольких дней в Кабуле — не удивляло. Революция еще очень молода, ей исполнился всего год, так что защищать ее следовало именно так — в постоянной готовности.

А в городах, через которые мы проезжали, шли демонстрации. Люди несли портреты руководителя Народно-демократической партии Афганистана Н. М. Тараки, красные полотнища с лозунгами, транспаранты; они выбрасывали вверх сжатые кулаки, пели, смеялись. Но это были серьезные песни и серьезный смех: многие мужчины вышли на улицы с оружием. Встречались — правда, реже — и группы девушек, тоже стремившихся к площадям собраний. Они не смешивались с группами юношей и «вооружены» были по-иному — цветами.

Тканье ковров — дело в Афганистане, как правило, женское. Но все чаще бывает, что за него принимаются юноши и мужчины — в тех случаях, когда открываются крупные ковроткаческие мастерские.

27 апреля, в день годовщины революции, в Кабуле тоже была демонстрация, но совершенно особая, по масштабам не виданная еще в этом городе. После военного парада, четкого и строгого, после того, как вертолеты рассыпали над головами собравшихся тысячи красных листовок с приветствиями — прыткие мальчишки подхватывали их и раздавали гостям, — на широкую и длинную площадь перед трибунами маршем вышли кабульцы. Они двигались разноцветной лентой и час... и два... и три... Здесь был весь Кабул, все его предприятия, организации, лицеи и университет — конца и края не было этой демонстрации. Горожане шли пешком и ехали на грузовиках с высокими красными помоста ми. Они были одеты в европейское платье и в национальные костюмы афганских народностей — пуштунов, таджиков, хазарейцев, белуджей, туркменов, узбеков. Они пели государственный гимн, размахивали флажками и выпускали в небо голубей.

Говорили, такого праздника в Кабуле еще никогда не было.

Типичная деревня афганского севера: глинобитные дувалы, куполообразные жилища... По дороге проносится кавалькада кочевников-кучй.

Отступление о городе Кабуле

В мире издавна известно, что «все дороги ведут в Рим». У афганцев есть схожая поговорка: «Все приходит в Кабул».

«Сердце Азии», «Перекресток Азии» — так в давние времена именовалась территория, которая ныне зовется Афганистаном. А в прекраснейшем уголке Кабула— саду Бабура, на западном склоне горы Шер-Дарваза, есть мраморная гробница XVII века, где высечена эпитафия Захир-эд-Дину Мохаммеду, уроженцу Ферганы, более известному под именем Бабура, основателя индийской династии Великих Могрлай и правителя Кабула: сам город назван в эпитафии «театром небес».

Кабул лежит словно бы в плоской горной чаше, разделенной, в свою очередь, с северо-запада на юго-восток двумя горами — Кухе Асмаи и Шер-Дарваза. По склонам этих гор — глинобитные, лепящиеся друг над другом домики, взбирающиеся к вершинам. Ночью, когда в этих домах зажигаются окна, кажется, что на окраинах Кабула вспыхнули светом многоэтажки — зрелище для плоского города поразительное. Но это только ночью. Днем вид серо-рыжих окраин скорее мозаичен, чем выразителен... Центр «чаши» — новый Кабул. В основном двух-трехэтажный, но есть и пятиэтажные дома. А в дни праздников торжественно открылось здесь пока единственное 14-этажное здание под названием «Памир» — конторы, магазины, кинозал, театр и ресторан под одной крышей: Кабул вступил в эру высотного строительства.

В ветреную погоду, когда порывы воздуха врываются в Кабульское ущелье, в городе дышится легко, над головой — лазурное горное небо, вершины вдали чисты и немного призрачны. Но если ветра долго нет, над Кабулом поднимается пыль, и тогда не только горы, а даже «многоэтажки» на их склонах скрываются в мутной дымке: город становится совсем уж плоским и равнинным.

В апрельские праздники днем Кабул был красным. Кумачовые полотнища висели на стенах домов, облепляли заборы и ограды, полоскались на ветру над улицами. Даже в глухих уголках Кабула трудно было найти проулок, где бы не бил в глаза алый цвет. По вечерам в городе вспыхивала иллюминация. Куда ни глянь — мириады разноцветных лампочек: они горели на фасадах зданий, над тротуарами, в кронах деревьев. Когда в листве акации вдруг вспыхивали зеленые огни, казалось, будто светится само дерево, и светится от души. Толпы гуляющих бродили по городу, тут и там возникали представления, продавцы орешков и прохладительных вод сновали среди гуляющих. В воздухе зажигались и гасли гейзеры фейерверков, громыхал артиллерийский салют. По небу ходили длинные руки прожекторных лучей, и это напоминало небо над Москвой в начале пятидесятых: детская моя память удержала именно такие праздничные лучи, теперь уже отошедшие в прошлое. Тогда еще и десятилетия не минуло со дня окончания войны, и по вечерам больших праздников прожекторы скользили по чистому небу, торжествуя этой чистотой. Но, как ни странно, это напоминало о недавних тревогах, о войне.

На улицах Кабула тревога ощутима. Сам город внешне спокоен и невозмутим, но на границах страны нередкие вооруженные столкновения, в провинциях появляются басмаческие банды, возглавляемые «ахванистами» 1, поэтому комендантский час, действующий с 1(1 «Ахван-оль-мослемин» — «братья мусульмане» (афганцы называют их «ахван-оль-шайатин» — «братья дьявола») — реакционная мусульманская группировка, действующая в стране еще с середины 60-х годов и в настоящее время пытающаяся создать в ДРА беспорядки, устраивающая террористические акты против представителей народной власти и резню мирных жителей. Теснейшим образом смыкается с эмигрантскими элементами, которые обосновались в диверсионных лагерях на территории Пакистана и при поддержке пакистанской реакции, пекинского руководства, а также ЦРУ предпринимают провокационные вылазки на границе с Афганистаном. (Примеч. авт.)) вечера до рассвета, воспринимается как необходимость.

Не раз, едучи в темноте на машине или в автобусе, я и мои спутники слышали резкий окрик «Дрейш!» — «Стой!», в глаза ослепительно ударял свет карманного фонарика, а когда зрение привыкало к лучу, было видно, как в ветровое стекло повелительно и грозно целил черный, с металлической окантовкой, подрагивающий глазок автоматного ствола. Обычное дело — проверка документов, контроль. Но в праздники столь суровые правила были поослаблены, и гуляние на улицах города продолжалось за полночь. Особенно на Чамане.

Под общим чадаром

Удивительное место в афганской столице — Чаман. Буквальный перевод — «Лужайка», но смысла это не передает: здесь — традиционное место военных парадов и народных гуляний. Эстрады, веранды, огороженные площадки с рядами скамеек и стульев, искусственный пруд, навесы, шатры, столики на открытом воздухе... В праздники здесь идут пред ставления, собираются кабульцы, ходят от площадки к площадке, выражают одобрение или недовольство репликами, свистят, жестикулируют, шумно беседуют.

Здесь, на Чамане, на одном из зрелищ я познакомился с Аллададом Бахгияри.

Как-то резко изменилась погода. Днем было жарко и душно, ничто не предвещало перемену к прохладе, даже дымчатые дальние горы плавились в дрожащем мареве. Я знакомился с кабульскими базарами и, чувствуя, как на мне оседает липкая серая пыль, мечтал о душе и мощном вентиляторе. Но к вечеру собрались тучи, в минуты похолодало, на город опрокинулась знобящая морось.

Сидя в легкой рубашке на скамейке на Чамане, я слушал концерт и старался удержать дрожь воспоминаниями о теплом верблюжьем одеяле в гостиничном номере. Девушки на сцене — в красно-зеленых узорчатых платьях с золотым шитьем, в черно-серебристых шалевых накидках — пели зажигательно, пританцовывая после каждого куплета. Рядом на скамейке молодой афганец, укутанный в коричнево-серое покрывало, из-под которого виднелась хлопчатобумажная рубашка, уютно наслаждался музыкой и пением. На густых антрацитовых волосах его сидела тюбетейка. Он то и дело искоса поглядывал на меня и вдруг стянул с плеч покрывало — «чадар», деталь общенациональной афганской одежды, и набросил на меня. Как я ни сопротивлялся, вскоре мы уже сидели под одной накидкой, оказавшейся длинной и плотной, как армейская плащ-палатка, и знакомились.

Моему спасителю Бахтияри двадцать пять лет. Родился в северном городе Андхой. Отец крестьянин. Мать... — о матери не всегда полагается спрашивать, афганские женщины, как правило, «нерабочее» население: ведут хозяйство, следят за домом. Алладад учился в лицее, закончил его, в этом году — выпускник медицинского факультета Кабульского университета. Его занятие...

— Активный член НОМА (1 НОМА — Народная организация молодежи Афганистана.). Так и запишите! — говорит он и следит, чтобы я занес его слова в блокнот. — Это важно! Я собираюсь лечить людей, но и общественную деятельность не намерен прекращать!

Странный получался у нас диалог. Вроде бы и спрашивал я без нажима, и отвечал Алладад спокойно, и лицо его оставалось улыбчивым и добрым, а все равно создавалось впечатление, будто после каждой фразы Бахтияри ставит восклицательный знак. Речь была рубленой и делилась на короткие предложения. То ли давать интервью было Аллададу непривычно, то ли наоборот — сказывалось ораторское умение, взращенное митингами и собраниями, — я не сумел разобрать.

— Медик, по-моему, одна из главных сейчас профессий, — продолжал Бахтияри. — Представьте, миллионы людей у нас болеют. Туберкулез, трахома, всякие желудочные заболевания, малярия. Значит, нужны специалисты. А знаете, сколько врачей было в Афганистане до революции? Не угадаете — меньше тысячи человек! Это на страну, где более 15 миллионов населения! Вот и открываются у нас теперь новые стационары. Государственные аптеки, где удешевленные лекарства. Медицинские техникумы. Есть и бесплатная врачебная помощь. Кстати, выпускники наши нередко отказываются от частной практики. Как можно брать мзду, когда лечить надо в основном бедняков! Вот, к примеру, о стационарах. Совсем недавно, дня два назад, в Кабуле открылась новая больница инфекционных заболеваний, называется «Да Ибн-Сина Нарогью Ругтун» — «Лечебница имени Ибн-Сины». Было торжественное открытие. А мест в «Ибн-Сине» всего сто. По выражению вашего лица вижу, что скажете: маловато — вы привыкли к другим масштабам. А мы считаем это достижением: больница ведь одна из многих!..

Ходит по кругу «слепая» корова, скрипит мельничное колесо... От зари до вечера работает деревенская мукомольня.

Концертная площадка, где мы сейчас сидим, обнесена невысокой каменной стенкой. За оградой слева я замечаю какое-то движение. Над стенкой появляется голова женщины. Затем рядом с ней показывается еще одна. Обе головы застывают, словно сказочные изваяния. И лишь приглядевшись, сквозь частую сетку паранджи можно различить сверкание любопытных глаз, контуры возбужденных лиц Сегодня на Чамане интересно: много музыки, много чужеземцев, как не остановиться, не поглазеть?

— Алладад, — прерываю я затянувшуюся паузу, — вы говорили еще об общественной деятельности. Что под этим понимать?

— «Джихад» — священную войну, — спокойно говорит он и смотрит на меня с улыбкой. — Нет, не против «кафиров» — неверных, как воевали верные сторонники ислама в прошлые времена. Мы объявили «джихад» неграмотности. Сейчас повсюду — на заводах, во многих учреждениях, в селениях — открыты курсы ликбеза. Их что-то около 18 тысяч. На каждом учатся десятки человек. Вот и я, как многие члены НОМА, руковожу одним таким кружком. Уверен, лет через пять с неграмотностью будет покончено...

Накрапывал колючий дождик. Холод усиливался, но нам с Бахтияри тепло под общим чадаром, и так можно было сидеть, разговаривая, очень долго. Вскоре Алладад заторопился: уже поздно, а завтра ему вставать на рассвете — много дел. Он встал, завернулся в накидку, нахлобучил плотнее тюбетейку и растворился в толпе Чамана. И тут я почувствовал, как чьи-то руки снова укутывают меня в чадар. Незнакомая девушка стянула со своих плеч еще один...

«Пришли мне книги Маркса...»

...Дорога забирается все выше в горы. Чаще всего она идет вдоль русла реки: внизу шумит серо-голубой поток, а над ним кое-где в страшной тесноте «вбиты» в скалы домики горных деревушек. Иногда можно заметить, как по острым камням осторожно поднимаются к жилищам женщины с кувшинами на головах: доставка воды — традиционная женская доля.

Вода — проблема, и не только в горах, но вообще в Афганистане. Больших рек здесь нет, да и не всякая река пригодна для питья. Дожди редки. Источники встречаются разные: порой на одном склоне ущелья на поверхность выходит вкусная, сладковатая влага, на противоположном — горькая и негодная. Поэтому во многих селениях насущная задача — создание запасов питьевой воды. Горные речушки и даже ручьи перегораживаются дамбами и плотинами.

Каждый дождь — благо, но одновременно дождь в горах — враг, особенно если ему «помогает» таяние снегов на вершинах. Обрушиваются вниз страшные сели, и ежегодно с ними уносятся сотни жизней. Не один, не два — десятки селевых русел насчитал я, поднимаясь в автобусе к перевалу.

Чем ближе к седловине, тем сильнее сгущается туман. Или, точнее, не туман, а припавшие к земле облака. Под колесами — слякоть. Леса остались внизу, здесь же — лишь редкие, запорошенные снегом кусты можжевельника. На бесснежных участках обочины попадаются розетки первоцветов да едва зацветшие местные крокусы — их клубнелуковицы прекрасно приспособлены, чтобы растения переносили суровые горные условия.

Трудно сохранить редкостную флору и фауну Саланга. Обширные стада овец и коз скотоводов-кочевников в летний период почти полностью выедают травяную растительность — вплоть до границы таяния снегов. Травы пытаются сопротивляться, завоевывают свое место под солнцем хазмофиты — растения, прячущиеся только в расселинах, где козы им уже не страшны, — но и этим недотрогам несет гибель активная эрозия почв.

Симпатичные обитатели здешних районов Гиндукуша — карликовые пищухи, родственники кроликов и зайцев, — пока что многочисленны, однако они часто становятся добычей местных хищников — волков, лисиц, ласок, а самую главную угрозу несет им человек. Пищухи делают на зиму большие запасы травы и листьев, поэтому их называют еще сеноставками. Увы! — кочевники обирают эти «склады» (не из жестокосердия, а по причине собственных трудностей), обеспечивая скот зимним кормом, а жилища — топливом.

Самый прямой путь к спасению экобаланса Саланга — приучать скотоводов к оседлой жизни, но он же и самый непростой: существует традиционный уклад жизни кочевников, а ломка его болезненна. Хороши были бы иные меры: современная ирригация горных пастбищ, облесение склонов, может быть, создание резерватов, но на это потребны средства, а деньги сейчас очень нужны в иных областях экономики. Попытки обводнения земель к тому же упираются в высокую соленость почв. Но долгосрочные планы уже существуют, и где-то там, в будущем, видится решение сложных проблем неповторимого мира Гиндукуша и малой его части — Саланга.

...Впереди нашего автобуса, двигаясь из-за перегрузки немного зигзагами и нещадно дымя черным выхлопом, ползет вверх большой грузовик — поразительный и странный. Борта его сплошь расписаны масляными красками: узоры, надписи на фарси, картины-пейзажи и картины-сценки из жизни. На заднем бампере стоит, а точнее, «висит», держась за край борта, человек в мокром халате, в чалме-дастаре — типичном головном уборе кочевника. Судя по мужественной позе, человек этот презирает туман и дождь, и он не «заяц», он занят... делом.

Запряженные в двухколесные повозки ослики и пони, украшенные бумажными цветами и разноцветными тряпичными шариками, — самый популярный транспорт в городе Пули-Хумри.

Отступление об афганских грузовиках

Грузовые перевозки — дело в Афганистане многотрудное. Железных дорог в стране нет, реки для транспортных целей вовсе не приспособлены, аэродромы есть лишь в нескольких крупных городах, и от самолетов, естественно, помощи немного.

До недавнего еще времени товары перевозили на караванах верблюдов кочевники-кучи, «грузопотоки» возникали с неизбежной рациональностью, закреплялись исторически, были интенсивны и надежны. Кочевников в стране множество и по сей день — два, а то и три миллиона. Доныне шествуют по тысячелетним тропам караваны, а там, где троп никогда не было, например в пустынях, кучи — сухопутные навигаторы — узнают путь по солнцу и звездам.

Однако современное хозяйство быстро развивающегося Афганистана требует иных скоростей и иных объемов перевозок. Сколько тонн может унести одинокий караван, даже если в нем сотня верблюдов?.. Итак, грузовики — мощные машины с хорошей вместимостью. И пересаживаются на них, как правило, те же кучи. Одни из них становятся шоферами, другие — владельцами автомастерских...

Грузовики приходят в Кабул — скажем, из Европы — обыкновенно «голыми» — лишь мотор да шасси: так дешевле обходится перевозка. Если мотор четырехцилиндровый, грузовик в дальнейшем получает прозвище «рокэт», обладатель шестицилиндрового двигателя будет называть свой автомобиль «шеш» — на фарси это и означает «шесть». В афганской ремесленной мастерской машина обрастает огромным кузовом — чем выше борта, тем лучше, — и вместительной шестиместной кабиной (по дороге такое «такси» подсаживает пассажиров). Но это лишь начало работы: индивидуальности у автомобиля пока еще нет.

Набережная реки Кабул: торговцы спешат на один из столичных базаров.

Верблюд у кучи не просто транспортное средство: это друг, надежная опора и вообще, как известно, живое существо. Раз так, то друга-машину тоже нужно оживить, вдохнуть в нее душу. И появляются на усиленных металлом стенках кузова живописные, порой очень искусно выполненные картины: Мекка, белокаменный Тадж-Махал, крылатые кони; или водный пейзаж (важная символика: «вода — жизнь»); или современное — реактивные истребители, танки — дань революции; или, например, невообразимая орнитологическая галерея по всем бортам — птицы виданных и невиданных пород. Далее наступает очередь кабины. Везде, где только можно (и даже там, где это мешает), водитель-кучи развешивает металлические украшения, бляшки, мониста, флажки с изречениями из корана, кисточки — точь-в-точь такие, какими украшены верблюжьи попоны. Над ветровым стеклом с внешней стороны очень часто нарисованы два больших ока: отвести дурной глаз. Той же цели служит множество зеркалец и в кабине. Путь обычно долгий и утомительный, особенно в горах, ограждения есть не везде, того и гляди злая сила уведет в пропасть, лучше уж заранее обезопаситься. Последний штрих: все оставшиеся внешние части машины, которых еще не трогала кисть, раскрашивают в разные цвета — по возможности наиболее яркие. Вот теперь грузовик «ожил» и готов отправиться в путь.

Стать шофером «рокета» или «шеша» может лишь отважный и терпеливый человек. Поначалу надо год-два побыть учеником. Только не следует думать, будто ученик-«келинар» сидит на месте водителя, а умудренный наставник дает ему ценные указания. Нет, ученик — как раз тот, кто... «висит» на заднем бампере. Только так, по мнению шоферов-кучи, можно научиться смотреть в глаза опасности, без страха заглядывать в глубочайшие пропасти, стойко переносить дождь и холод и... спасать машину в трудный момент. Если забарахлит мотор на крутом подъеме и откажут тормоза — а это случается нередко, — «келинар» должен успеть соскочить на землю и подложить под задние колеса деревянные клинья. Иначе рухнет на дно ущелья расписной, неповторимый, но, увы, как правило, перегруженный «шеш»...

...Мы давно уже обогнали грузовик со скорчившимся позади кузова келинаром. Видимость — метров десять, не более, поэтому и скорость минимальная. Вбок лучше не глядеть — бездна. Так и кажется, что вот сейчас, сию минуту шофер нашего автобуса пропустит ближайший поворот, передние колеса сначала на долю мгновения зависнут над обрывом, а затем мы неминуемо рухнем вниз. Впрочем, такие мысли приходят в голову только нам, новичкам на Саланге. Шофер безмятежно что-то насвистывает, небрежно возложив руки на баранку. Сопровождающие нас афганцы спокойны — привычка...

Справа на обочине из тумана-облака выплывают фигуры людей, не спеша копающих длинную канаву на краю пропасти. Неподалеку лежат массивные кривоколенные бетонные балки.

Нарядный, расписной, разукрашенный афганский грузовик- этот — шестицилиндровый — носит прозвище «шеш».

— Готовят новый лавиносброс, — поясняет сидящий рядом Мохаммед Сулейман Юсуфи, преподаватель Кабульского университета. — Лавины здесь, сам понимаешь, опаснейшие. Поэтому работы на шоссе ведутся постоянно: все что-то достраивают — то ставят ограждения, то расширяют в трудных местах полотно. Кстати, эту дорогу через перевал Саланг построили советские специалисты. Долго строили и тщательно — колоссальное дело свершили. Одних туннелей сколько — не сосчитаешь! А главный туннель — на самой седловине — длиной два с половиной километра. Если бы не это шоссе, то в северные провинции на машине по хорошей дороге не проехать. В лучшем случае пришлось бы давать многосоткилометровый крюк...

Сулейман Юсуфи — молодой человек с тонкими, нежными чертами лица — застенчивого и открытого. Дорога впереди еще длинная, времени много, и я прошу Сулеймана рассказать о себе.

— Ну что же... Отец мой был портным в Кабуле. Потом, набравшись опыта, побывав в Индии, стал заниматься коммерцией. А двадцать лет назад случилась беда: он ослеп. Я тогда еще в школу не ходил. И настали для нас трудные времена. При живом хозяине остались без кормильца, а нас много: отец с матерью, пять сестер, брат и я. Что делать? Накопления кое-какие были, но родители решили: сами перебьемся, а детям дадим образование — всем. Вот и получилось — четыре сестры закончили лицей, теперь замужем, еще одна сестра учится сейчас в университете на факультете науки, брат — там же, но на инженерном. Я сам уже третий год преподаю на факультете экономики. Отец был правильный человек — малограмотный, но правильный. Ненавидел Надир-ханов и эту ненависть передал нам, много рассказывал о вашей стране, хотя сам там никогда не был. В общем, можно сказать, что азы политграмоты я проходил еще дома. Жалко, отец не дожил до революции — умер накануне апрельских событий. Всего год назад...

Я чувствую, что невольно затронул больную тему, пытаюсь перевести разговор в иное русло, но Сулейман грустно улыбается:

— Какие могут быть извинения? Я горжусь отцом и все равно рассказал бы тебе о нем. Отец так и не вступил в партию, зато я — член НДПА, так что в смысле идейной преемственности у нас в семье все нормально... Слушай, — вдруг озабоченно прерывает Сулейман себя, — вот о чем я хотел с тобой поговорить. Как ты знаешь, я преподаю экономику. Но учили-то меня все же не тому — теории рыночного хозяйства, капиталистического. Теперь мы все — и студенты и преподаватели — понемногу переучиваемся. У нас ведь идет первая народная пятилетка, экономика должна быть плановой, а знаний не хватает. Учебников — тем более. Я и Маркса-то как следует не читал. Может, пришлешь книги? Если не на пушту и дари, то хоть на английском...

Вернувшись в Москву, я занялся сбором нужной литературы, а меньше чем через месяц после возвращения читаю в «Правде», что в Кабуле торжественно прошла церемония передачи Советским Союзом в дар Кабульскому университету около десяти тысяч томов книг на дари, пушту и русском языках. Это были книги по химии, физике, математике, медицине. А в первую очередь были там труды Маркса и Ленина... Читаю, и в голове у меня звучат слова Сулеймана: «Пришли мне Маркса!..»

Сердитый Пируз

Наконец-то перевал Саланг. Три тысячи четыреста метров над уровнем моря. Из морозного облака медленно вкатываемся в длинный, бесконечно длинный тунель и выезжаем тоже в облако — уже по другую сторону седловины. Самый опасный участок позади, теперь — вниз, к зеленой долине, где лежит город Пули-Хумри.

Между селениями стелются зеленые поля пшеницы — на удивление низкой, местных сортов. Плантации сои. По полям проложены оросительные канальчики. Высятся потрепанные пугала на шестах. Дехкане, опершись на рукоятки мотыг, распрямляют спины и провожают взорами проносящиеся автобусы. Отчетливо видны межи, разделяющие крестьянские наделы, и это — новая черта, зримые следы земельной реформы, проводимой в стране.

Реформу провозгласили 6-й и 8-й декреты Революционного совета ДРА. Первый из них освобождал крестьян от задолженности помещикам и ростовщикам, а дехкан-должников было — ни много ни мало — 11с половиной миллионов человек! Второй отбирал у помещиков земли и бесплатно раздавал их крестьянам. В дни годовщины революции афганские газеты писали, что уже распределено около полутора миллионов джерибов 1 среди 13(1 1 джериб равен 0,2 га.) тысяч семей. С одним из пожилых дехкан, получивших в свою собственность землю, я пытался разговориться на придорожном базаре в селении Хинджан, что лежит на полпути между перевалом и Пули-Хумри. «Пытался» — потому что разговор не клеился.

Старик — оказалось, ему сорок, хотя выглядел на все шестьдесят — сердился: он никак не мог взять в толк, чего от него нужно этому праздному чужеземцу, и, сердясь, хитрил. Мой добровольный переводчик, студент из Кабула, уверял, что крестьянин — пуштун, вообще весь велаят (1 Велаят — провинция.) Баглан — пуштунский, крестьянин же, пришедший на базар и внезапно оторванный от покупок, на пушту отвечать отказывался, а на дари (2 Пушту и дари (диалект персидского) — два основных языка, на которых говорит население Афганистана.) говорил ломано. Но все же усердие переводчика дало плоды. Из раздраженных ответов «старика» составился примерно такой монолог:

«Звать меня Пируз, а зачем вам моя фамилия — не пойму. Крестьянин. И отец мой был крестьянин, и дед, и прадед — дай им аллах все, что им хочется на том свете! Какой у меня сейчас надел? Двенадцать джерибов, слава аллаху! А раньше арендовал два. И из каждых пяти мер зерна у меня оставалась одна, остальное отдавал помещику Садеку, отродью шайтана. Семья?! Сын растет, женю его на красивой. Аллах позволит — хороший выкуп дам. Теперь земля есть — теперь можно. Раньше Садек все отбирал, только зубы скалил, одно золото во рту! Жестокий был, противный. Сейчас-то он тихий, улыбается. Э-э, да ведь «чор спи, спин спи, дварая спиди»...

— «Черная собака, белая собака — все равно собака», — перевел мне кабульский студент и улыбнулся: — Пословица-то пуштунская.

— Что выращивает почтенный Пируз? — тихо спросил я у переводчика.

— Что? — переспросил дехканин, услышав перевод. — Вот что, — и, схватив меня заскорузлыми пальцами за рукав пиджака, потащил к какому-то строению, стоявшему за рядом базарных лавок — дуканов, где торгуют всякой всячиной. — Хлеб! Главная наша пища, да не лишит ее нас аллах!

Это была пекарня. В жарком низеньком помещении пылала печь — простой глинобитный свод с дымовым отверстием вверху. Второй помощник пекаря катал тесто на доске, положенной на мучной ларь, ловко делил его на равные доли и отдавал первому помощнику. Тот пластал круглые лепешки на смазанном маслом железном листе, молниеносно оттискивал рисунок с помощью простенького приспособления, похожего на почтовый штемпель, где вместо печати был узор из выступающих металлических штырьков, — передавал сырые лепешки пекарю. Пекарь же лепил их на внутренних стенках и потолке печи, пользуясь обитой бархатом подушечкой. Время от времени он брался за длинную двузубую вилку и снимал готовый хлеб, отдавал его через окошко в соседнюю комнатку мальчишке-продавцу. Мальчишка торговал. Все. Не было ничего лишнего в движениях всех четырех, потому что они делали хлеб. Не было никого лишнего в пекарне. И даже человек, спавший, закутавшись в длиннополый халат, на полу в углу, не казался лишним — усталый путник, забредший в хлебное тепло.

Чувствуя на себе испытующий взгляд Пируза, я немедленно купил только что выпеченную горячую лепешку. Крестьянский хлеб из серой муки...

— Сейчас, с пылу с жару, он свеж и ароматен, — сказал Пируз, — завтра-послезавтра лепешка почерствеет, но все равно останется хлебом — пресным и крепким. И может храниться долго. Долго...

Я разломил лепешку и предложил часть Пирузу. Он не принял. Но уже не казался сердитым дехканином, которому помешал на базаре случайный пришелец. Он улыбался. И протягивал руку — для прощального пожатия.

В тот день нам так и не удалось вернуться в Кабул. На подступах к перевалу снегопад перешел в буран, а цепей, чтобы надеть на колеса и выбраться из заносов, у нас не было. Только утром следующего дня — 1 Мая, — когда день обещал быть свежим, голубым и ослепительным, Саланг наконец-то оказался позади, и обратный путь в Кабул был открыт...

Виталий Бабенко, наш спец. корр.

Кабул — Москва

Просмотров: 12660