Этот черный, черный Гарлем

01 июля 1979 года, 00:00

Улица — и школа и дом для гарлемских ребят.

Большая, жирная, она не спеша шла по самой середине улицы. Острая морда была угрожающе приподнята, сзади волочился плетью противно голый бледный хвост. До нее было шагов семь, не больше. Меня передернуло от отвращения, и я виновато покосился на спутника. Он попытался было непринужденно улыбнуться, но вместо этого получилась какая-то полугримаса.

За нашими спинами вдруг раздался пронзительный свист, улюлюканье, и стайка галдящих мальчишек бросилась к крысе, осыпая ее градом камней, жестянок из-под пива и всем, что попадалось под руку. Омерзительное животное тут же юркнуло в ближайшую мусорную кучу, поднимавшуюся до середины окон первого этажа пустующего дома. Нападавшие разочарованно остановились, а затем нехотя разошлись...

Так началось мое знакомство с Гарлемом. Я давно собирался побывать в этом печально знаменитом негритянском районе Нью-Йорка, но каждый раз никак не мог выкроить время. Да и знакомые американцы неизменно расхолаживали меня: «Что там смотреть? Гетто и есть гетто, ничего особенного».

В тот день, а была пятница, начало уик-энда, я освободился неожиданно рано и, забежав перекусить в кафетерий издательства «Делл», прикидывал, успею ли совершить вылазку в Гарлем, когда за столик подсел Эйб Брюн, радиожурналист из «Эй-Би-Эс». У нас установились дружеские отношения, когда он еще работал в Европе и писал оттуда смешные юморески для «Хоум джорнал» о том, как не следует вести себя американцам за границей.

— Хэлло, Алекс! Судя по сверхскоростному насыщению, вы с утра ничего не ели и к тому же очень спешите. В театр рано, на самолет тем более, он уходит ночью. Уж не влечет ли вас какая-нибудь прекрасная незнакомка?

— Влечет, Эйб, но не незнакомка, а незнакомец, с которым давно хочу встретиться.

— Что-нибудь интересное? — он насторожился.

— Очень. Гарлем.

Эйб с сомнением покачал головой:

— Белому в одиночку там появляться не следует, особенно вечером. Если вам действительно это так необходимо, я провожу.

— Какая разница, один белый или два?

— Но ведь я не белый.

— ?..

— Вам, конечно, этого не понять: для вас я просто смуглый брюнет, а у нас в Штатах оттенки кожи никогда не спутают и относятся к человеку соответственно.

Действительно, если приглядеться повнимательнее, то по черным вьющимся волосам да большим карим глазам можно было догадаться, что в жилах его течет какая-то доля негритянской крови.

— У меня есть знакомые в Гарлеме, — продолжал Эйб. — Я сейчас позвоню им. Если повезет, гид у нас будет первоклассный...

Гарлем хорошо известен и за пределами штата, и за пределами страны. Как язва проказы, чернеет он на и без того не такой уж чистой коже Нью-Йорка. А если брать шире, его можно сравнить с черно-белым контрастным фотонегативом, перекрывающим яркие краски рекламных слайдов современной Америки. Именно здесь, в Гарлеме, контрасты и противоречия американского общества доведены до остроты хирургического скальпеля. Мусорные кучи, крысы, разгуливающие днем по улицам, дома-развалины без стекол, с дырявыми крышами; и рядом особняки с портиками, высокими чугунными решетками и «кадиллаками» последней модели у подъезда.

Когда-то на месте сегодняшнего Гарлема было индейское поселение. Но пришли европейцы, первые голландские поселенцы, которые и дали этому месту название Новый Гарлем. В 1626 году в Америку начался ввоз черных рабов из Африки, и спустя несколько лет первый караван «черного товара» прошел по земле Манхэттена, по старой индейской тропе, называвшейся «Широкий белый путь». Тропа эта, выпрямленная и залитая асфальтом, сохранилась до сегодняшних дней и находится, кстати, всего в нескольких кварталах от Гарлема. Правда, из названия выпало слово «белый» и осталось только «Бродвей». Зато в неофициальное имя Гарлема прочно вошло прилагательное «блэк» — «черный».

В тридцатых годах нынешнего столетия после провала так называемой «реконструкции Юга» все больше и больше негров устремилось в крупные города, прежде всего в Нью-Йорк. Тогда-то тридцать семь банков и несколько крупных кредитных обществ заключили тайное соглашение о выделении неграм шести квадратных миль для поселения. Так, на «демократическом» Севере, боровшемся когда-то за их освобождение, возникло это гетто.

Сегодняшний Гарлем далеко перешагнул за отведенные границы. Географически он простирается от 96-й до 155-й улицы и моста Джорджа Вашингтона, его восточная граница — залив Ист и река

Гарлем, а на западе он примыкает к Бродвею.

...Мы с Эйбом вышли по 100-й улице на центральную Ленокс-авеню: броские витрины магазинов, хорошо одетые прохожие, главным образом — негры, поток автомашин и, конечно, никаких крыс. На углу 125-й улицы Эйб Брюн тронул меня за рукав: «Подождем немного».

Не успели мы выкурить по сигарете, как к тротуару мягко прижался темно-зеленый «форд» с щитом-эмблемой Нью-Йорка и номером полицейского участка на передней дверце. Участков таких, кстати, три на весь Гарлем с двумястами, а может быть, и тремястами тысячами его жителей, которых никто никогда не считал.

Из «форда» неторопливо выбрался, сверкая белозубой улыбкой, огромный негр в синей полицейской форме.

— Мой сюрприз, — улыбнулся Эйб. — Знакомьтесь. Чарльз будет нашим гидом.

Моя рука утонула в большой ладони блюстителя порядка. Несмотря на дружелюбную улыбку, глаза его смотрели настороженно: с журналистами американцы привыкли держать ухо востро.

Как и сто лет назад, в центре Гарлема лишь водоразборные колонки.

— Чем могу быть полезен, мистер? Эйб просил немного помочь, но предупреждаю: никаких имен, ничего такого, о чем я не имею права говорить.

Я только энергично кивал головой, радуясь журналистской удаче — пройтись по гетто в сопровождении того, кто знает его изнутри, что называется, со всеми потрохами.

— Да мы ничего особенного и не ждем, — поспешил заверить полицейского Эйб. — Ты нам нужен просто на всякий случай. Мистер Алекс хочет побыть здесь до вечера. Сам понимаешь — если уж смотреть, так смотреть.

Полицейский приглашающе повернулся к машине.

— Может быть, пешком? — неуверенно предложил я.

— О'кэй. Но когда стемнеет — на машине.

Я кивнул. Что поделаешь, в чужой монастырь, как говорится, со своим уставом не ходят.

...Мы завернули за угол и уткнулись в громадную кучу кирпича: обрушилась стена сгоревшего дома, и теперь поперек тротуара и части улицы возвышался устрашающий завал. Подобных брошенных домов в Гарлеме множество. И виноваты вовсе не стихийные бедствия. Хозяева эксплуатировали их до последнего, а когда нужно было заняться капитальным ремонтом, бросили. Невыгодно. Теперь это собственность муниципалитета. От него нечего ждать средств: Нью-Йорк — давно банкрот. Так и стоят эти дома, постепенно разрушаясь, смотря на мир пустыми глазницами окон, давая приют бродягам, бездомным и преступникам. Полиция просто боится появляться в таких кварталах — можно порой нарваться на пулю из засады.

Чтобы обойти неожиданное препятствие, мы свернули в узкую щель между домами, намереваясь пробраться проходными дворами, и оказались на небольшом пятачке-колодце. В углу двора, где ветер не так крутил маленькие смерчи из мусора и пыли, на фоне изъеденных непогодой кирпичных стен красовались два легоньких стола на алюминиевых ножках. Сдвинутые вместе и накрытые бумажной белой скатертью, они выглядели чужеродными в этом сером убожестве. Рядом с разнокалиберными чашками-плошками красовалась вазочка с красными бумажными цветами. Две негритянки, молодая, беременная, и пожилая, сидели на раскладных алюминиевых стульях; две другие осторожно доставали нехитрую снедь из пузатой, бесформенной сумки и большой кастрюли, пристроенных на пустых картонках из-под пепси-колы. Трое мужчин, один совсем седой негр и двое помоложе, пристраивали деревянные ящики вместо стульев.

Когда они увидели нас, улыбки застыли на их лицах, а потом вовсе исчезли. В позах сквозила явная напряженность. «Полицейский с двумя чужими... Что им здесь нужно?» — тревожно спрашивали глаза. По поведению этой небольшой компании, скорее всего одной семьи, видно было, что добра от нашего появления они не ждали.

Чтобы не нарушать этот маленький «пикник» в пыльном, мрачном колодце, мы быстро пересекли двор, вышли на следующую улицу и оказались напротив небольшого, но красивого и ухоженного дома. «Здесь жил Дюк Эллингтон», — прочел я надпись на скромной табличке, прикрепленной к фасаду. «Да, он никогда не расставался со своим народом, даже тогда, когда играл с президентами в четыре руки на приемах в Белом доме, — подумалось мне. — Сын Гарлема, он навсегда остался с ним».

— Вы спрашиваете, каково работать в полиции здесь, в Гарлеме? — начал наш гид. — Да, наверное, как везде в Америке. Конечно, есть свои особенности. Во-первых, среди нас слишком много белых. Полицейский, «коп», уже враг, а если он белый, то вдвойне. Расовая неприязнь, которую, поверьте, создали не мы, очень мешает. У черного к белому уже предубеждение; а вдруг расист?

— Говорят, что Гарлем — гнездо преступности, — продолжал полицейский. — А я скажу, мистер, что вся Америка такое гнездо. Поверьте мне, профессионалу. В Гарлеме преступность высокая не потому, что его обитатели черные. Мы, конечно, вспыльчивее северян, но, с другой стороны, и больше чтим закон, даже при нашей малой образованности. Ведь достаточно одного темного цвета кожи, чтобы ты уже был в чем-то виноват. Цветной получает вдвое, а то и втрое меньше белого, а платит за жилье и другие коммунальные услуги, хотя бы здесь, в Гарлеме, в три раза больше. Водоразборные колонки видели? Наша достопримечательность, нигде в городе больше не сыщешь. И ходят люди за водой, как сто лет назад. А ведь это Нью-Йорк со всеми его современными чудесами, которые так любят показывать туристам.

Вот в Бронксе нет негров, но он держит первенство по преступности в городе. Значит, дело опять-таки не в неграх. Вы знаете, мистер Алекс, что ежегодно полицейское управление Нью-Йорка теряет девять тысяч человек только убитыми в стычках с преступниками? На Гарлем тоже падает немалая доля. Доставать оружие иногда приходится по нескольку раз в день, да и стрелять тоже случается. У полиции поговорка есть: «Кольт сначала доставай, вопросы после задавай». Много рецидивистов, которые действуют по принципу: «Или ты, или я». Эти стреляют первыми. Бывают и стычки между бандами, с пальбой. Например, не поделили «сферу влияния». Мчимся туда, а они берут нас под перекрестный огонь, ведь мы и для тех и для других — враги, представители власти.

У нас в полиции служат разные ребята, есть честные, хорошие парни, настоящие американцы, а есть и дрянь, трусы и лихоимцы; эти, как правило, «тригер хэпи» — нажимают на курок, не разобравшись, в чем дело. Один белый «коп» до того перепугался, когда к нему неожиданно бросился негр, что в упор застрелил его. А парень за помощью спешил. Таких судить надо, но коп всегда будет прав, скажет, что на него нападали, и конец. Да и кому какое дело... убили-то ведь черного.

Не подумайте, что я так говорю потому, что сам негр. Я за закон, а он должен быть для всех одинаков, иначе ему грош цена...

Наш провожатый говорил о законе, а у меня перед глазами стояла фотография из английского журнала «Обсервер», сделанная в Гарлеме. Двое белых полицейских в черных кожаных куртках с револьверами в руках, а на полу, прижатый к стене, лежит негр. Нога одного из «копов» давит на горло лежащего, второй уже приготовил наручники. Двое облеченных властью на одного бесправного. Белое и черное.

«Образования! Единства! Равенства!» — требует панно на стене, предусмотрительно огражденной проволочной решеткой. А в двух шагах белый полицейский издевается над задержанным негром.

— Вообще-то, если уж всерьез говорить о преступности в Гарлеме, нужно прежде всего разобраться в ее причинах, — вступил в разговор Эйб Брюн. — Ведь здесь треть жителей безработные, больше четверти живет на пособие. А все дорожает так быстро, что на это пособие концы с концами не сведешь. Нищета — вот первая причина. К тому же негр, как правило, не имеет необходимой квалификации. Значит, и низкооплачиваемая работа, да и та по «черной таксе». Школ не то что нехватает, их просто чудовищно мало, переполнены они сверх всякой меры. Учится, в лучшем случае, лишь каждый пятый из ребят. Живут — сами видели как. Зимой на улице теплее, чем в этих промерзших каменных холодильниках. Зато летом, в жарищу, они раскаляются, как доменные печи. Учтите, что половина домов в Гарлеме даже официально признана непригодной для жилья. Немудрено, что люди целые дни проводят на улице. В хорошую погоду даже спят во дворе...

Я вспомнил фотографию известного американского журналиста Брюса Дэвидсона «Черное и белое»: пятеро негритят лежат на голом полу, шестой, еще грудной, разметался на тощем тюфяке в ногах спящей матери, а около них примостилась худая белая собачонка, тоскливо смотрящая в объектив. Сколько же таких семей в Гарлеме?

— Я знаю снимки Дэвидсона, — кивнул головой на мою реплику наш добровольный гид. — Лучше него, пожалуй, никто Гарлем не снимал. Честная работа, — полицейский неожиданно нахмурился. — Только ни ребятишкам, ни взрослым от этого не легче. Я люблю Гарлем, здесь родился. Но я и ненавижу его за то, что он калечит людей, которые не виноваты, что родились черными.

Начало смеркаться, и наш провожатый категорически заявил, что пора возвращаться к его темно-зеленому «форду».

— Покажу вам Восьмую авеню, 113-ю улицу и «мадам Ти-Си», а потом отвезу домой. Такси? Такси вечером в Гарлеме — да и днем тоже — не найдете: кому охота рисковать не только выручкой, но и головой.

Восьмая авеню была ярко освещена и оживлена. Под неоновыми огнями рекламы, около магазинных витрин толкались какие-то типы, замиравшие при виде нашей машины. Одни сразу исчезали, другие с независимым видом продолжали лениво прохаживаться по тротуарам, иногда заговаривая с прохожими. Было видно, как кое-кто лез в карман за деньгами и затем зажимал в ладони полученный белый пакетик. Другие шарахались в сторону и ускоряли шаг.

— «Пушеры», — лаконично пояснил негр-полицейский, — продают «дозы». Тоже не только гарлемская «достопримечательность». Наркотики, черт бы их побрал, — трагедия всей Америки. Из-за них страна катится в сточную канаву. Но это огромный бизнес, с ним не совладаешь. За «пушерами», мелкой рыбешкой, стоят акулы, те, кто оптом покупает наркотики у подпольных синдикатов и расфасовывает на дозы. Ворочают многими миллионами. Все они наживаются на нищете, горе, разочарованиях. Проглотит таблетку какой-нибудь бедолага или сделает себе укол, так весь мир, жизнь — все ему кажется приятным, забот никаких. Покупатели-то в основном молодежь, подростки... Восьмая авеню, наверное, самый оживленный рынок наркотиков во всех Штатах. Как-то был такой случай. Мэр Нью-Йорка Абрахам Бим и полицейский комиссар Майкл Кодд инкогнито приехали сюда поглядеть своими глазами. Остановили машину и стали наблюдать. Подходит к ним «пушер», заглядывает в окно. «Хотите купить?» — спрашивает. Те в ответ, растерявшись: «Нет». «Ну, — говорит, — раз не покупаете, валите отсюда подальше, не мешайте делать бизнес». Он ведь обоих узнал, сукин сын. Вот до чего обнаглели.

Почему мы не ловим их? Ловим, но этим делу не поможешь, надо хватать не мелочь, а акул. Я уже говорил, что это большой бизнес, к нему не подступиться...

Развернувшись на перекрестке, «форд» устремился обратно. Я смотрел в окно, и Восьмая авеню показалась мне обычной улицей вечернего большого города, но за этой обычностью крылось страшное — за наркотический дурман люди, не торгуясь и не раздумывая, отдавали свое здоровье.

— Тут все проще, на 113-й. Это уже практически легальный бизнес, — сказал полицейский, сворачивая с Восьмой авеню налево. — Продают «травку» — марихуану. Вон, видите, сам до того накурился, что еле стоит, а все торгует. Здесь клиенты — не старше двадцати...

Улица была неширокой, но достаточно опрятной. По обеим ее сторонам маячили похожие на манекены фигуры, подпиравшие стены домов, сидевшие на ступеньках и просто на обочине тротуара в одиночку и группами. Другие брели нетвердой походкой, покуривая короткие самокрутки. Безмолвные, с серыми, дряблыми лицами, бессмысленными, остановившимися глазами — они выглядели настоящими призраками. Что может быть страшнее живого мертвеца, одурманившего себя ради того, чтобы забыть окружающий мир? Насколько же он должен быть ужасен, чтобы забывать его ценой собственной жизни!

Из наркотических сумерек 113-й мы выскочили на улицу, ярко освещенную огнями баров, рекламой дешевых магазинчиков, небольших кинотеатров и кабаре. Круто повернув руль, наш гид лихо припарковался капотом к тротуару, так нажав напоследок на тормоза, что машина «клюнула носом».

— Если хотите, можете выйти, но стойте у машины. Вон там, дальше, видите светлый «кадиллак»? Это и есть «мадам Ти-Си». Оригинальная особа. У нас с ней нечто вроде симбиоза: мы не трогаем ее и подопечных «козочек» до тех пор, пока они не нарушают правил, ведут себя благопристойно и на них не поступает жалоб. За это мадам дает нам кое-какие сведения об особенно активных «пушерах», торговцах оружием, разыскиваемых рецидивистах. На своих «козочках» она неплохо зарабатывает и, как говорят, обходится с ними «по справедливости». Во всяком случае, они хоть не голодают. А это в Гарлеме уже счастье.

«Козочки» делали вид, что кого-то ждут, имитировали случайную встречу подруг, оживленно беседовали, не забывая внимательно выискивать в снующей толпе клиента. Внешне они ничем особенным не выделялись, но, если приглядеться, на каждой явственно проступала невидимая надпись «продается». Продавалось, кстати, и «черное» и «белое». Вот к одной из них подошел мужчина, что-то сказал, и женщина, ловко продев руку ему под локоть и оживленно болтая, пошла рядом.

Весь обратный путь мы молчали. Еще раз сверкнула Ленокс-авеню, слева проплыла черно-зеленая масса Центрального парка. Вот и станция подземки. По моему настоянию мы с Эйбом приехали на метро, и таким же путем я хотел вернуться обратно. Перед входом в подземку я оглянулся. Позади остался Гарлем. Гигантское гетто со всем присущим ему, и только ему. Контраст черного и белого. Нищета, порок, безысходность и горечь.

Олег Давлетов

Просмотров: 26202