Сокровища Черных гор

01 мая 1979 года, 00:00

Сокровища Черных гор

…Рыжая, как лисий мех, степь. У горизонта невысокий, выжженный солнцем хребет Каратау. Само название, кажется, отбрасывает тень на иссеченные ветром склоны. Каратау — Черные горы...

«А может быть, их назвали Черными не только за угрюмый вид, но из-за выходов фосфоритов?» — думаю я. Но шофер-казах, которому говорю о своем предположении, разом отвергает и то и другое:

— «Черные» — значит свободные от снега и зимой, черные от разнотравья и темной полыни. Придет сюда овца из Муюнкумов, изнуренная месячным переходом по пустыне, и здесь отъестся, станет как налитая, и руно ее заблестит под солнцем. Это уж теперь название, можно сказать, приобрело второй смысл...

Наша дорога бежит в город Каратау. В окно машины врывается прохладный с привкусом пыли ветер. Приближаются, блестя окнами, многоэтажные дома. В ожерелье деревьев, как расплавленный металл, сияет озеро Жартас, а по нему чайками проносятся парусные лодки...

— А знаете, с чего мы здесь начинали?

Известно: старожилы знают все. Они показали мне место, откуда «пошел есть» город Каратау, то самое, где стоял дом мельника Ахбекова. И все-таки я знал: город этот начинался гораздо раньше, чем сюда пришли строители.

...Жил в этих местах мечтатель, некий В. В. Васильев. Еще в 1913 году он представил властям план превращения пустыни в сад. Правитель здешних мест сдал план в архив с такой надписью: «Кому нужен проект орошения долины, населенной инородцами?» Через четыре года Васильев, уже председатель уездного Совета, обратился с тем же проектом к В. И. Ленину, и 17 мая 1918 года, несмотря на голод и разруху, правительство Советской Республики издало декрет «Об организации оросительных работ в Туркестане».

Теперь за Каратау — цветущие поля, сразу за городом — большое озеро. Вода с гор, собранная ирригационными сооружениями, помогла создать здесь оазис. Но славу городу принесла не она, а невзрачный темно-серый камень — фосфорит.

Более полувека назад, когда над безлюдными хребтами Каратау гулял лишь ветер пустыни, академик Д. Н. Прянишников выдвинул идею — химия способна творить... континенты. Ученый доказал: если земле дать вдоволь химических удобрений, то страна получит такой урожай, как если бы из вод океана всплыл новый плодоносящий континент. Континент этот должен был покоиться на «трех китах» — азоте, калии и фосфоре. Первого «кита» можно было создать прямо из воздуха, второго «откопали» вместе с открытием Березниковского бассейна. А вот с фосфоритами, без которых весь «континент» мог погрузиться обратно в море, — ну что за устойчивость при опоре на две точки? — дела были из рук вон плохи.

...В начале двадцатых годов по темной Москве шел... «фосфорический» монах. Случайный прохожий, завидев его, прятался в подворотню. А будущий академик С. И. Вольфкович, схожий с монахом разве что аскетическим видом, возвращался домой из лаборатории, где вместе с А. Е. Ферсманом искал пути к тайне, как перерабатывать бедные российские фосфориты, и мечтал... о Каратау.

Нужен, очень нужен был большой фосфоритный бассейн в центре Средней Азии, среди хлопковых плантаций — главных потребителей этого элемента. А его не было ни тогда, ни через десять, ни через пятнадцать лет.

Что ж, разводили руками ученые, природе не прикажешь: припаси, мол, руду там, где она нам больше всего нужна...

Сокровища Черных гор

В 1939 году геолог И. И. Машкара производил съемку в районе Каратау. Возле реки Беркуты он обратил внимание на выход темных минералов. На изломе минерал тоже был темным. «Не фосфорит ли?» — мелькнула догадка. Пробы отослали в Москву, и вскоре Машкару поздравили с открытием... бокситов. Ошибка знаменательная. В фосфориты не верили. Лишь после долгих мытарств образцы попали в НИИУИФ — Научно-исследовательский институт по удобрениям и инсектофунгицидам, и в них обнаружили необычно высокое содержание пятиокиси фосфора, основы удобрений.

Открытие? Пока еще наполовину. Важно было определить, сколько фосфорита в Каратау, имеют ли его залежи промышленное значение. Из Москвы выехала экспедиция под руководством П. Л. Безрукова — теперь он океанолог, член-корреспондент АН СССР. На пятые сутки поезд привез ученых в Аулис-Ату (ныне Джамбул). Там, на базаре, обзавелись транспортом — парой лошадей. Первую стоянку разбили у реки Кыршакбакты. На второй день Безруков обнаружил фосфорит: понюхал — характерный запах, капнул молибденово-кислым аммонием — сильная реакция. Сомнений нет. Но много ли здесь этого светоносного камня? В районе речки Беркуты нашли еще одно месторождение. Как же был удивлен начальник почты в селе Байкадам, когда трое серьезных людей стали отправлять из его отделения посылки с камнями...

Вскоре почти все главные месторождения «камня плодородия» были открыты. На юге Казахстана вырисовывался фосфоритный бассейн с запасами в миллиарды тонн!

Здесь в нашем рассказе можно было бы поставить точку: четыре года шла война, а фосфорит — мирный минерал. Но жизнь поставила здесь запятую. Работы не прекращались даже в самое критическое для страны время. Так, летом 1942 года сто десять километров рельсовых путей было отправлено на сооружение железной дороги Джамбул — Чулактау. В тот самый год, когда для прокладки рокады под Сталинградом были демонтированы пути довоенного БАМа. Первая руда пошла на переработку, когда пушки уже отгремели.

В 1946 году группа геологов, в том числе И. И. Машкара и П. Л. Безруков, была удостоена Государственной премии за открытие в районе Каратау — Жанатас — Джамбул уникального фосфорного бассейна. Подобные бассейны есть лишь в нескольких местах планеты — в США, Северной Африке, на Кольском полуострове.

С тех предвоенных и военных лет прошло немало времени. Сегодня, опираясь на Каратау-Джамбулский производственный комплекс, Казахстан дает почти девять десятых всего фосфора, добываемого в стране, шестьдесят процентов кормовых фосфатов, основную долю минеральных удобрений...

Теперь вопрос не в том — где взять фосфориты? Проблема добычи повернулась иной острой гранью. Для производственного объединения Джамбул — Каратау — Жанатас — это комплексная переработка фосфоритов, или, что звучит привычнее, рациональное использование недр. И даже шире — рациональное природопользование.

За стеклом бежит железная дорога — та самая, что строили в годы войны. Рядом шоссе — проложенное позже. И вдруг, словно эхо боев, — взрывы. Когда мы подъехали к руднику «Аксай», дым от взрывов уже рассеялся. Мощные экскаваторы вонзали зубья ковшей в темно-бурую землю. Огромные самосвалы вывозили руду. Дым из выхлопных труб и пыль висели над карьером.

Мне приходилось видеть открытые разработки в разных концах страны. Огромные лунные кратеры Росвумчорра — на Кольском полуострове, гигантские провалы в казахстанском городе Рудном, безбрежные аккуратные карьеры в Орджоникидзе, на юге Украины. Рудник «Аксай» отличается от них — больше всего он напоминает узкую глубокую рану в чреве земли.

Рассказывают, что космонавт В. Ф. Быковский, пролетая над Южным Казахстаном, сообщал: «Вижу каратауский разлом». И хотя речь, видимо, идет о разломе геологическом, не исключено, что из космоса виден гигантский рубец — карьеры «Аксай» и «Жанатас».

Я спрашивал некоторых горняков: а что будет, когда выработают на старом месте всю руду? «Так земли же вон как много», — отвечали они, указывая на степь. Другие улыбались: мол, нельзя изжарить яичницу, не разбив яйца, что означало, видимо, — либо фосфорит, либо нетронутая земля.

Что ж, нечто подобное я слышал много лет назад в другом месте — в украинском городе Орджоникидзе. А потом, когда карьеры окружили город удушливым пыльным кольцом, горняки решили: нужна рекультивация отработанных земель. Теперь на месте старых карьеров колосятся поля, цветут сады.

Могут сказать: Казахстан не Украина, чернозем ценнее, чем бедные почвы Каратау. Но весь опыт поливного земледелия говорит: казахстанская земля плодородна, была бы вода.

...На руднике «Аксай» я познакомился с машинистом экскаватора Ергеном Умировым, Героем Социалистического Труда. Этот человек популярен в Джамбулской области, лучшим рабочим даже присуждают призы его имени.

Ерген — уроженец этих мест. Он еще помнит тридцатые годы, когда вместе с отцом, Умиром Алтаевым, жил в ауле Тамды. К Алатаеву часто наведывались геологи — Машкара, Безруков. Помнит Ерген, как строился поселок Чулактау, из которого вырос город Каратау. Умиров работал неподалеку, в колхозе. А в 1944 году он восемнадцатилетним пареньком ушел на фронт. Когда окончилась война, вернулся в аул Тамды — работал в колхозе, одним из создателей которого был его отец. Только родная земля изменилась, рядом с аулом вырос рудник, на котором добывали фосфорит, нужный для плодородия той же земли.

На руднике Ергену объяснили, что, перейдя сюда на работу, он никак не изменит колхозу, земле. Умиров легко и быстро освоил экскаватор...

Ерген молчалив. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, чего стоило ему, сыну и внуку кочевников, пересесть с обычного коня на стального. Однажды он за месяц отгрузил свыше ста тысяч кубов горной массы — побил все рекорды в Каратау. Не тогда ли задумался он о пирровой победе над землей? Не тогда ли у него и его товарищей родилось твердое убеждение: нужно быть рачительным хозяином, брать из недр побольше такой руды, что не ляжет в отвалы. Ведь если тщательнее отработать каждый карьер, тогда меньше будет этих рубцов на теле степи, а потом придет время, и рекультивация залечит раны...

Рекультивация «каратауского разлома» уже началась. Люди, которые относились когда-то к степи как к безбрежному океану, научились ценить землю.

Геолог Михаил Ахметович Мухтаров живет в Каратау. Долгие годы он путешествовал по горам, а когда по состоянию здоровья осел в городе, заметил, что горы тоже... путешествуют. Для изготовления удобрений нужны были кварциты. Их привозили в Южный Казахстан за две с половиной тысячи километров с Урала. Горы руды путешествовали в поездах. А в это время, рядом с Каратау — в Жанатасе, росли свои горы — отходы, фосфатизированные кремни.

Михаил Ахметович, тихий, немолодой уже человек с лицом, словно иссеченным степным ветром, рисует схемы, пишет формулы — рассказывает, как ему в итоге удалось заменить уральские кварциты местными, жанатасскими.

— Мне говорили: ничего из ваших формул не выйдет. А я стоял на своем. Ведь только освоение на Урале месторождения Макбальских кварцитов потребовало бы капитальных вложений на сумму 38 миллионов! А стоимость перевозки! И в то же время в Жанатасе, в отвалах, лежали десятки тысяч тонн кварцитов, содержащих фосфор; считалось, что никогда, понимаете, никогда они не пойдут в производство! Это даже не те забалансовые руды, которые ждут и когда-то дождутся своей очереди...

Видя мое недоумение, Мухтаров решил прояснить ситуацию. «Фосфоритный пирог» с запасами в миллиарды тонн состоит из узких, шириной десять-двадцать метров «ломтей», уходящих на глубину в сотни метров. Всего таких «ломтей» 46, тянутся они вдоль хребта Малый Каратау на расстояние 120 километров с большими интервалами, так что каждый «ломоть» приходится «уплетать» в отдельности. Однако не все идет «в пищу», на переработку. Руда с низким содержанием фосфора современной технологии еще не по зубам. Обогащать ее не умеют. Вот и приходится городить горы так называемых забалансовых руд, хранить их до тех лучших времен, когда более современная технология снизойдет к более бедным фосфоритам.

— Вначале, — продолжает Мухтаров, — промышленность ориентировали на «пенки», очень богатую руду. Но ее в залежах оказалось мало. Сейчас из-за высокой требовательности заводов в отвалы идет более трети всей добычи. Представляете, каждый год мы складируем до лучших времен гору, равную по объему иному крупному месторождению. Вот и получается — руды много и руды... мало.

Голос Михаила Ахметовича взволнованный. Лицо одушевляется, глаза горят. Нет, не зря кое-кто называет его фанатиком идеи.

— Где же выход? — продолжает он. — Нужно ориентировать технологию на существующие месторождения, а не наоборот. Научиться обогащать бедную руду. Мы вместе с технологами как бы роем один туннель с двух сторон, и каждый должен честно пройти свою половину. Знаете ли вы, что такое рудная мелочь? Это отходы при получении товарной руды. Заводы ее не берут, миллионы тонн мелочи лежат в отвалах. Да мы же с вами по золоту ходим. А нас кое-кто призывает сохранять олимпийское спокойствие. Нет уж, увольте!

Признаюсь: мне нравится мухтаровский «экстремизм». Но как зажечь идеей сотни, тысячи людей, стоящих как бы у гигантского конвейера, протянувшегося от карьеров до заводов?

В Каратау есть рудник «Молодежный». Рудное тело тянется здесь на такие глубины, что отрабатывать его открытым способом выгодно лишь до определенной отметки.

...Мы сидим с Николаем Егоровичем Бадановым, начальником «Молодежного», в маркшейдерской — так сказать, в штабе рудника. На стене — чертеж; изображено рудное тело — один из «ломтей» «фосфоритного пирога». Длина его километров шесть, в глубину он уходит не менее чем на четыреста метров, дальше тело не исследовано, а вот ширина его около десяти метров. В общем, стена, только подземная.

Верхушку «ломтя» уже «отъели» — отработали открытым способом, — и все работы ведутся на глубине.

На мне шахтерский комбинезон, красная каска, на поясе — фонарь, сапоги. Вся одежда чуть мешковата. А на Баданове роба сидит лихо, как военная форма. Пока подходим к проходной, узнаю, что он и впрямь служил, в Забайкалье. Затем окончил институт в Новокузнецке. Там же начал работать на угольной шахте, вместе с другом, Борисом Кошкиным, с которым и перебрался сюда.

Подъемник с грохотом летит вниз. Свет от наших фонариков высвечивает широкую бадановскую улыбку. В лицо нам веет влажный прохладный ветер. Даже не верится, что недавно там, наверху, мы изнывали от жары...

Идем по широкому коридору. Рядом пробегают вагонетки с рудой. Спешат в забой шахтеры. И не так-то просто определить, что над нами — земля Урала, Донбасса или Кольского полуострова. Но то, что мы в засушливом Каратау, вскоре подсказала... вода.

— Нет, вы только посмотрите, как она камень точит! — Баданов обнаружил неучтенную струйку. В полутьме я заметил нечто вроде арыка — совсем, как наверху, в степи. Здесь собирают каждую каплю воды, чтобы использовать или поднять наверх. Разумеется, ведь вода — враг, мокрая руда плохо поддается обработке. Но она и ценность, которой дорожат даже под землей.

— Да вы совсем стали сыном степей.

— Ну уж, — улыбается Баданов. — Сюда меня привели работа да вот этот камень, — говорит он, постукивая по стене. — А родился я в Горной Шории, сказочные места.

Так уж случилось, что угольщику Баданову полюбился фосфорит. Крепкий камень — можно проходку вести без креплений, негорючий — нечего опасаться пожаров, но с характером. Работая в Каратау, Баданов убедился, что недра, здесь... живые. Однажды они взволновались, раздались подземные толчки. Отключилось электричество, замерли вагонетки и подъемники, перестали работать вентиляторы и насосы. Ситуация сложилась тяжелая. Но на помощь пришел стоящий наготове горноспасательный отряд.

Что ж, шахтерский труд никогда не был ни легким, ни безопасным. Но люди прирастают сердцем к тому, что дается с трудом.

— Встретил я как-то нашего шахтера, что уехал за Урал. И условия там лучше, и климат привычней, а все же спрашивает: «Ну как там, в Каратау?» — рассказывает Баданов. — Да и сам я как-то отпросился наверх, в Гостехнадзор. Оказалось, ненадолго. Тянет меня сюда как магнитом...

Шахты в Каратау — это не только необходимость, но в какой-то мере и благо. Там, где закладывают шахту, нет развороченной, вспоротой земли, не так остро стоит и вопрос рекультивации. Еще много лет люди будут здесь уходить под землю — от палящего солнца и пронизывающих ветров, во имя самой земли, которая должна оставаться цветущей.

Шахты со временем придут на место карьеров и в Жанатасе. Жанатас — это главное хранилище фосфоритов, а за ним еще не тронутые подземные кладовые: Кокжон, Коксу. Названия эти для фосфоритчика звучат так же, как для добытчика алмазов названия месторождений Южной Африки или Якутии. И есть какая-то закономерность в том, что чем богаче хранилище минералов, тем оно недоступней.

Богатства Жанатаса открыли еще: в 1939 году, а добрались до них лишь четверть века спустя. От Джамбула сюда вдвое дальше, чем до Каратау, и железная дорога пришла в эти места сравнительно недавно.

...Колеса наматывают ленту дороги. Скрылись за поворотом последние деревья Каратау, и снова закружились холмы. Приспускаю стекло машины, вдыхая напоенный ароматом воздух полей. Приближается осень, спадает жара.

— Смотрю я на вас и вспоминаю, — начинает дорожную беседу шофер. — Приехал к нам как-то начальник из комитета по труду. Выла весна, в горах цвели маки. Он умилился: до чего же приятно работать в Каратау. Повезли его в Жанатас. А там, знаете, такая роза ветров. А зимой еще и «роза с морозом». Но он-то весной приехал. Хоть настроение чуть подпортилось, но все же говорит: «Не так уж у вас плохо». И тогда показали ему фильм. Лето, иссушающая жара. Овцам в Муюнкумах воду доставляют на вертолетах. Зима. Ветер сбивает с ног, скручивает высоковольтные опоры. Приехал к нам начальник с комиссией зимой, все прочувствовал на себе, убедился — Жанатас даже не Каратау, здесь труднее, и район этот по условиям труда приравняли к Крайнему Северу.

Вскоре прямо из-за щита с надписью «Жанатас — ударная комсомольская стройка» вырвался словно ждавший нас в засаде пронизывающий пыльный ветер. Серая пелена закрыла и дальние горы, и ближний свет. Шофер включил фары.

Затормозили у горкома комсомола. Я открыл дверцу машины, но тугой ветер не давал выйти.

— Вот так и живем, как в аэродинамической трубе, — сказал, встречая нас, Володя Мещеряков, секретарь горкома. — Я родом с Урала, но таких ветров у нас, пожалуй, не бывает.

— Нет, вы только не подумайте, что мы жалуемся на здешний климат, — поддержал его комсорг рудника «Жанатас» Петр Филиппов. — Хотя, конечно, работать в карьере под ветром да еще с морозом нелегко. Но город можно было построить в другом месте. Есть в семи километрах от Жанатаса уютный распадок — зимой там и безветренно, и не так холодно.

Сокровища Черных гор

Известно, ошибки градостроителей исправить невозможно. А Жанатас еще недавно проектировали восемь организаций в разных концах страны. Первые дома были выстроены так, словно их предназначили для Африки. В общем, как говорят, у семи нянек дитя без глазу... В будущем население города вырастет во много раз. Неужели всем придется расплачиваться за ошибки градостроителей?

Едем в карьер. С одной стороны — дуга гор, с другой — долина Беркутинки. Зелени пока немного. Твердая как гранит земля. Мало воды. Собственно, не так давно ее здесь вообще не было, и когда в районе Святого Ключа ударил фонтан, над буровой подняли флаг. А теперь там, неподалеку, искусственное озеро. Петр Филиппов смотрит на меня: понимаю ли я, что это значит? Ведь озеро — в степи, где все реки слепые, никуда не впадают, а теряются в песках...

Начало Жанатасу дали люди, которые провели сюда железную дорогу. Вот здесь, показывают мне ребята, стояли вагончики — «катай-город», который силился столкнуть ветер. А сюда, к полотну дороги, шли, держась за веревки, люди. В лицо им летел песок со снегом. Поднимешь молоток, чтобы ударить по костылю, а ветер рвет его из рук, швыряет самого тебя под откос.

По всем законам люди имели право не работать. Но без дороги не было бы города. И рабочие строили. Когда сто, когда сто пятьдесят метров в день...

Над карьером «Жанатас» гулял горячий ветер. Спустились вниз — жарко, душно, дым стоит коромыслом. Пекло... А люди работают.

Меня знакомят с водителем многотонного КрАЗа Сашей Архиповым. Работает он мастерски: каждое движение рассчитано — максимум достижений при минимуме усилий. Секреты? Никаких секретов. Машина выдержит и пекло и мороз, если за ней ухаживать. А Саша не отдает ее в чужие руки. Сменщик у него не чужой — друг, они и семьями дружат. В 1977 году Саша стал лауреатом премии республиканского комсомола. Премию он получил не только за перевыполнение плана, но и за рачительное отношение к недрам. Он старается вывозить лишь ту руду, что идет в производство — не в отвал.

Но откуда в Саше это упорство — работать на самом трудном участке и быть впереди?.. Рассказывали, что судьба забросила его в горячую точку планеты. Нет, не сюда, а на границу у острова Даманский. Совсем молодым парнем он видел кровь, смерть товарищей от рук врагов. Наверно, эта трудная страница в биографии парня не могла кануть бесследно...

Пустыня осталась позади. Впереди — Джамбул, зелень улиц и дым заводов. Здесь устье фосфоритовой реки, начинающейся в Жанатасе и текущей через Каратау к Джамбулу. Отсюда во все концы уходят желтый фосфор и гранулы удобрений.

Более чем в два раза увеличится в этой пятилетке производство фосфора в Каратау-Джамбулском территориально-промышленном комплексе. И потому не могут оставлять людей равнодушными сообщения, что строящийся Каратауский фосфорный завод будет иметь замкнутый кругооборот воды и новую, безотходную, технологию; что миллионы кубов плодородной земли, которая хранится в карьерах Новоджамбулского завода, подлежат рекультивации, и скоро предприятие восстановит пастбища и поля, взятые взаймы у колхозов; что в ноябре прошлого года был пущен главный цех Новоджамбулского фосфорного завода.

...Момент пуска запомнят многие. Раздалась команда: «Внимание! Горн зажечь!» Из печи вырвалось пламя, свет его слепил. А когда оно погасло, на конвейере оказался кусок застывшей пены — первый в мировой практике агломерат из рудной мелочи.

Люди держали в руках этот первый «пирог» и задумчиво молчали. Им, наверное, виделось, как тают горы пустой породы, превращаясь в удобрения, корма краски, а на месте отвалов возникают поля.

А. Самойлов, фото А. Маслова, наши специальные корреспонденты

Джамбул — Каратау — Жанатас — Москва

Просмотров: 8219