Путь к Уренгою

01 апреля 1979 года, 00:00

Фото А. Лехмуса

22 апреля — день рождения В. И. Ленина. Дата эта по традиции отмечается Ленинским коммунистическим субботником, во время которого начинаются или завершаются большие трудовые дела. Прошлый апрель был отмечен важным событием — газ Уренгоя, крупнейшего западносибирского месторождения, пошел на Урал и в европейскую часть Союза. Миллиарды кубометров уренгойского топлива получает сегодня страна...

О том, как на протяжении многих лет прокладывался путь к освоению этого месторождения, рассказывают записки нашего корреспондента.

1

Вездеход заскрежетал, резко накренился. Водите

ль, помянув предков до седьмого колена, с трудом выровнял машину.

— Все, — сумрачно объявил он. — Загораем.

И первый выскочил из кабины. Остальные за ним.

Между небом и землей висела мглистая морозная пелена. Брови, ресницы, воротники у губ мгновенно заиндевели. В такие морозы дым из труб, не поднимаясь, серыми хлопьями валится наземь. Но вокруг ни дыма, ни труб. До горизонта слепящая снежная целина.

Вездеход уже начал окоченевать. На металле проступила белесая пленка. Чертовски не повезло им с этой машиной — застревала в речке, рвала гусеницы...

— Двигай, гад! — орал водитель, словно понукая живое существо. Вездеход действительно вел себя как ленивый мерин, решивший любым способом вернуться в родную конюшню, то бишь в гараж.

Люди понимали: надо идти. Не в лучшее время решили они проложить этот зимник, но выхода не было. Грузы должны были быть доставлены вовремя, чего бы это ни стоило.

Василий Чернышов похлопал себя по унтам рукавицей. За годы работы на Тюменщине он навидался всякого и знал — нет ничего опаснее бездействия.

— Пошли! — сказал он и шагнул на снежную целину. Провалился по грудь, выбрался и стал пробиваться, как ледокол, прокладывающий путь. Остальные тронулись за ним по цепочке, стараясь попадать след в след.

Глыбы, толщи, твердыни снега. Ямы, буераки, пригорки. Выдирались, как из западни, чтобы провалиться еще глубже. Когда иссякали силы, валились прямо на снег, оставляя одного на дежурстве — тормошить остальных, чтобы не замерзли.

Сколько шли они так? Не заметили, как остановились часы, да если бы и заметили, залубеневшие пальцы не могли покрутить маленький шпенек. Иссякли продукты. У Чернышева было ружье, он подстрелил куропатку и двух глухарей. Подкормились и пошли дальше.

В минуты короткого отдыха, лежа на снегу, Чернышов ощущал какое-то странное кружение. Казалось, гнетущая морозная мгла — это сон, а явь — Урай, Светлый, Надым — все, что пришлось пережить за эти годы. Рыжевато-серое колыхание застилало глаза... «Неужто олени? — думал он. — Откуда их столько в эту пору?» И уже не снег, а зеленая топкая тундра лежала перед ним, и черная сетка гнуса висела между небом и землей... «Проснись!» — приказывал он себе и облегченно вздыхал, шагая по улицам-аллеям Светлого к ярко раскрашенным домикам-вагонам. И сразу кабинет в Урае, отлетает к стене дверь, тесня друг друга, вламываются двое, ставят на стол поллитровки.

— Выпьем, начальник?

— Выпьем! — отвечает он и грохает бутылки друг о друга. Бешено взрываются осколки, хлещет на пол спирт...

Нет, не осколки — это Белега выстрелил из ружья. Дмитрий Сергеевич Белега, управляющий трестом Севергазстрой, и он, Василий Данилович Чернышов, управляющий Надымгазстроем, вместе двинулись прокладывать этот зимник. Увидеть, проверить, пройти первыми — право и обязанность начальников. Здесь, на этой суровой земле, надо многое предвидеть, прежде чем браться за дело. Ведь вслед за ними по длинному монотонному пути двинутся машины, и снежная пустыня станет «дорогой жизни»...

Когда началось освоение тюменского Севера, разведчики добрались сюда не сразу. Трудно было поверить, что под вечной мерзлотой ямальской тундры скрыт буквально океан тепла — десятки миллиардов кубометров газа.

Сигналом крупных открытий, как это нередко бывает, стала авария на буровой у реки Пяку-Пур, неподалеку от Тарко-Сале. Василий Данилович Чернышов, тогда еще только начинавший свою северную одиссею, работал в Урае, но, как и вся Тюменщине, жадно ловил сводки из Тарко-Сале. Такого здесь еще не видывали: наружу вырвался колоссальный газовый фонтан. Вырвался и вспыхнул. Вода нагрелась в реке до семидесяти градусов; лед при тридцатиградусном морозе плавился, словно его положили на горячую печь; бешеная вода крутила, как щепки, огромные деревья, а в середине взбаламученного озера пылал высоченный факел...

Среди царившей тогда суматохи мало кто заметил приземистого старика с коричневым лоснящимся лицом и узкими, горевшими торжеством глазами. Старый шаман, быть может последний в этом краю, наслаждался могуществом злых духов, которые навсегда отобьют у пришельцев охоту тревожить землю. Однако, когда с аварией покончили и одна за другой стали подниматься новые буровые, шаман не выдержал и ушел в тундру, навсегда рассорившись со своими богами...

Разумеется, кучке людей, плутавшей по бесконечным снегам, было не до экскурсов в историю. Но зимник, который они пробивали, стал, в сущности, продолжением пути, начавшегося здесь в середине шестидесятых. В 1966 году бригада В. Б. Полупанова открыла в этом районе Уренгой — уникальное газоконденсатное месторождение. И. какими бы путями ни шли здесь разведка и освоение месторождений, все понимали: главное — впереди.

...Когда они набрели наконец на тропу, не хватило сил даже обрадоваться. Вдоль реки добрались до поселка, переспали ночь и наутро вышли на работу.

Эпизод этот не воспринимался как ЧП. Просто рабочий момент — один из многих на пути к газовым гигантам — Медвежьему и Уренгою.

2

«Ребята, уезжаю. Нет сил терпеть. Пусть тут белые медведи вкалывают. Не поминайте лихом. Николай».

— Отдайте за ради бога, — с сердцем сказал он. — Где вы его только нашли?

Я протянула ему листок, лежавший между страницами блокнота. Николай смотрел на меня исподлобья.

— Второй год ребята дезертиром дразнят! А какой я дезертир? С полдороги вернулся, семь километров пешки обратно чесал, шапка к волосам примерзла!

— Зачем же вернулись?

— Затем! Сижу в машине, и как навалилось на меня... Ребята, думаю, работают, а я тикаю... И как нарочно, у шофера на сиденье газетка, а там статья, «Мужество» называется, про бригадира сварщиков Бориса Дидука. Наш же, украинский хлопец. Все описано: как работал в Закарпатье, попал в аварию, здорово покалечило правую руку. Врачи начисто списали — отнять, и весь разговор... Не дался! Вторую группу инвалидности получил, а сам эту пропащую руку тренировал с утра до ночи. И что вы думаете — разработал! Закопал он тогда свою инвалидную книжку в огороде и подался на Север. Это представить надо — опять пошел работать, сперва слесарем, потом сварщиком, а вскорости бригадиром. И ни одна душа не догадывалась, что рука у него порченая!

Как прочел я эту историю — аж сердце закололо. Вернулся в свою бригаду, работаю нормально, но надо, надо мне встретиться с Борисом Павловичем Дидуком, поговорить за жизнь...

Существует любопытная статистика: ученые подсчитали, что в течение средней человеческой жизни (статистика, как известно, любит «усредненность») человек использует лишь около семи процентов своих физиологических и психологических резервов. К Дидуку это, надо полагать, не относится.

...Подразделение треста Севертрубопроводстрой, в котором работает бригада Дидука, прокладывало участок газопровода Уренгой — Челябинск. Работали вдали от главной базы, испытывая при этом немалые сложности, но лето, короткое, знойное, с изнурительной духотой и комариными полчищами, сумели использовать до предела.

Что такое гнус в разгар рабочей страды, по-настоящему могут представить только те, кто здесь трудится. Специалисты подсчитали, что на одном гектаре водной поверхности в районе Сургут — Уренгой «функционирует» до 120 килограммов кровососущих насекомых. Накомарники, «энцефалитки», мази и маски — все идет в ход для защиты от агрессивных кровососов.

Трубопровод, по которому должен был пойти газ Уренгоя, требовал совершенно особого подхода, непривычных вариантов, своеобразных технических решений: ведь его надо было проложить в тундре, в вечной мерзлоте.

Впервые на пути трубопроводчиков легло столько водных преград. На одних только Аганских болотах настелили многослойную лежневую дорогу длиною почти в двадцать километров. Трасса пересекала 26 озер. Чтобы уложить здесь трубы, пришлось вспарывать, взрывать, ломать клыками рыхлителей мощный ледовый панцирь. День и ночь над болотами стоял неумолчный гул, прерываемый тяжким грохотом. Ледовые «каналы» засыпали грунтом, готовили монтажную зону и вдоль — трассовые проезды...

Естественно, что при подобной ситуации строители старались стянуть в единый кулак все возможные силы, опыт, технику. Чтобы на заболоченной местности трубы не вспучивали землю, внедрили и усовершенствовали новую технологию закрепления трубопроводов своеобразными якорями — самораскрывающимися анкерами АР-401. В заполярных условиях отлично выдержала испытания установка электроконтактной сварки «Север-1».

В начале 1978 года двухсоткилометровая нить газопровода протянулась к Челябинску. Многие километры этого участка были сварены бригадой Бориса Дидука.

...В уренгойской двухэтажной гостинице, теплой и шумной, как бесплацкартный вагон скорого поезда, мне передали записку от Николая:

«Тов. корреспондент! Если будете писать про наши дела, не называйте пока мою фамилию. Но знайте — до Дидука я все равно дойду, и вы обо мне еще услышите».

3

Машина ныряла из ямы в яму, скатываясь с холма в низину, и, натужно кряхтя, ползла наверх. В кабине было жарко и закладывало уши, как в самолете.

Мы ехали с начальником передвижной механизированной колонны Сергеем Петровичем Биленко на первую в Уренгое установку комплексной подготовки газа — УКПГ. К пуску этой установки готовились как к большому празднику, ибо именно с нее газ Уренгоя должен был начать свой путь.

Темноглазый, с живым нервным лицом, Сергей Петрович Биленко был приветлив, но немногословен. На мой вопрос, чем занимается колонна, ответил коротко:

— Мы строим все, что выше земли.

«Выше земли» в Уренгое уже многое: две гостиницы, контора, магазин, общежитие. Но главное — это, конечно, прямоугольник УКПГ. Он виден издалека, его жесткие линии врезаются в низкое белесое небо и словно приподнимают его...

Предпусковая оперативка выглядела как заседание штаба перед наступлением. В необжитом еще кабинете, где пахло сыростью, дымом и горячим металлом, на стульях и скамьях сидели люди в тулупах, ватниках, полушубках. Отрывисто докладывали о положении дел, сбоях, «пробках» и, ответив на главный вопрос: «Когда справитесь?», торопливо исчезали.

В разговоре то и дело всплывала фамилия бригадира монтажников Ивана Ратиева. Его хвалили за темпы, но кто-то недобрым словом помянул герметизацию блоков установки, и тогда Биленко тихо и яростно ответил:

— А ты пробовал работать с этой мастикой? Она же на морозе колется, как гипс... Покрутись-ка в Ивановой шкуре на морозе с ветерком! Уж кто-кто, а Ратиев делает по максимуму!

Ратиева я увидела в бытовке УКПГ. Так он мне и запомнился: обветренное, побуревшее от жестоких морозов лицо, крутые скулы, зоркие глаза... Вертя в сильных пальцах спичечный коробок, Иван Власович говорил:

— Конечно, работа у нас нелегкая, но не в том дело. Судите сами: наша УКПГ, как и другие, ей подобные, создана из блоков. Она, можно сказать, детище комплектно-блочных методов строительства, впервые внедренных здесь, на Тюменщине. И как всякое детище, требует внимания и заботы. Между тем в этих местах пока плохо с дорогами, и блоки, которые должны поступать на стройплощадки, уже начиненные оборудованием, прибывают, как правило, в разобранном виде. Самолетами и вертолетами много не привезешь, а навигация здесь такая, что баржа успевает обернуться за лето только раз. Да и после этого грузы часто лежат на причалах, ждут зимы, крепких морозов, чтобы по тундре мог пройти автотранспорт. Мы ждем, а время идет. Золотое время! Конечно, когда подведут железнодорожную ветку, станет легче. Хотя «легче» при данных обстоятельствах понятие весьма относительное. Может, это больше всего и привлекает...

— Почему?

— Как вам сказать... Убежден, что человека создает... преодоление, что ли. Я ведь в Сибирь буквально вырвался из Новороссийска, начальство нипочем не отпускало. Приехал на тюменский Север десять лет назад и покидать его не собираюсь. Для меня Сибирь с юности обладала особой притягательной силой. Почему? Попробую объяснить.

Еще мальчишкой я пристрастился к чтению. И знаете, меня всегда поражало, как много крупных людей прошло через Сибирь: одни там выросли, другие побывали не по своей воле. Декабристы, Радищев, Достоевский, Чернышевский, множество революционеров... Я знал — места эти раньше считались «проклятыми», и восхищался тем, что люди, сосланные туда, не предавались бесплодному отчаянию, а строили, учили, лечили... И спрашивал себя, сумею ли жить и работать в этих «медвежьих углах» — не струсить, не сбежать, не сдаться?

Все-таки я добился своего. Сначала попал в Лабытнанги, за Полярным кругом. Там организовали комсомольско-молодежное строительно-монтажное управление, где начальником был Юрий Николаевич Пермикин, ныне главный инженер Сибкомплектмонтажа. Каждое утро в шесть чесов, задолго до начала смены, Пермикин обходил объект, дотошно проверял все до последней мелочи. Любая неполадка или неувязка решались незамедлительно, и мы заражались этой строгостью, увлеченностью, деловитостью.

Поступил я туда монтажником в январе, а в августе стал уже бригадиром. Работала моя бригада на Медвежьем, на всех ныне действующих восьми установках. Обжились, обустроились, наладили быт. И пожалуйте в Уренгой — начинать все сначала...

Не думайте, что я жалуюсь, — продолжал Ратиев, — наоборот, в подобных рывках для меня лично скрыта особая привлекательность. Сейчас на стройках принято — сначала жилье для людей, быт, затем остальное. Очень правильная установка, но мы, те, кто приходит самыми первыми, не можем удержаться от улыбки, потому что — а кто же должен строить этот самый изначальный быт?! Как раз мы. Отрезаем наши вагончики от электричества и воды, переносим в самую глухомань и начинаем все, как в первый день творения. В снегах, вдали от всего мира. Ледяной холод, который не разгонишь железной печуркой, еда — консервы, разогретые на той же печке, работа — формально посменная, а фактически сколько хватает сил. Вьюги и морозы зимой, комарье и сырая жара летом... Моя жена Валя, когда впервые сюда приехала, только спрашивала: «Куда ты меня завез?» Потом привыкла, привязалась к Северу. Сын Саша родился уже за Полярным кругом — сибиряк! Конечно, бывает порой нелегко, зато здесь увидишь такое, чего и на всем-то земном шаре немного осталось. Мы как-то с приятелем пошли на охоту и подсчитали, что за один только вечер над нами пролетело более двух тысяч гусей. Идут широко, слегка колышутся, как большие белые облака... А зверье — ласки, соболя, горностаи... Говорят, охота рождает азарт, но я, признаться, этот азарт к убийству не очень разделяю. Звери прекрасны на свободе, наблюдать за ними никогда не надоедает. А какие здесь рассветы, закаты, солнце от края до края летом, зимой — лихорадка северного сияния... Сам не замечаешь, как врастаешь в эти места, начинаешь болеть за них. Мы, например, считаем своей личной бедой, что у нас тут часто горит тундра. Когда едет тягач, из его выхлопной трубы — снопы искр. Если лето сухое, загорается ягель, гибнут деревья, которые страшно трудно здесь растут, остается выжженная земля. Исчезают куропатки, зайцы, глухари, а вслед за ними — песцы и лисицы. И все из-за плохой конструкции выхлопной трубы... Не думайте, что я один такой заботчик, — очень многие болеют за природные богатства Севера, хотя, может, не всегда знают, что предпринять, как ликвидировать бесхозяйственность и наплевательское отношение к природе... Здесь, по-моему, работает два сорта людей: одни — хозяева, другие — гастролеры. Гастролеров не терплю, гнал бы их отсюда, хоть и не хватает у нас постоянно рабочих рук.

— Ратиев?! — В бытовку заглянул парень в подранном ватнике, из-под которого выглядывал щегольской пестрый свитер. — Куда запропал?

— Иду. — Ратиев смущенно улыбнулся. — Вот такая наша жизнь. Зато когда выстроены первые здания, подключены свет и вода, люди начинают расселяться, а установки — работать, вспомнишь иногда начало, тронешь розовую кожу на ладонях взамен той, облезшей, и думаешь: черт возьми, а ведь здесь была голая тундра... Глянешь украдкой в сторону жены, которая, кажется, не прочь тут закрепиться, и начинаешь помаленьку собираться в дорогу. Настанет день — простимся и с Уренгоем...

— Не жаль?

— Конечно, жаль. Но ведь это еще не скоро — работы тут не на один сезон. И наплачемся и попразднуем — все будет!

4

— К празднику потеплеет, — сказал Игольников.

Я глянула в окно. На улице бесновался ветер, в стекла молотила снежная крупа. Конец апреля...

Человек за столом курил, прислушиваясь к завываниям ветра. Подтянутый, стремительный, загорелое лицо словно подернуто патиной многодневной усталости, но в глазах — сосредоточенность и упорство...

За окном на жестоком ветру стыл Уренгой. Двухэтажные прямоугольники, вокруг которых сгрудились машины, от юркого «уазика» до мощного «Урала»; грузно прилегли на снегу разноцветные «бочки» — новация Миннефтегазстроя, основательно потеснившая привычные вагончики — балки.

Представьте себе ярко раскрашенные цистерны, в которых прорезаны окна и входная дверь. Снятые с колес, живописно расположившиеся на снегу, они напоминают лежбище диковинных животных. Однако экзотические жилища эти удобны — тамбур, кухня, санузел, комнаты, оснащенные центральным отоплением и водоснабжением (иногда местным), — и выгодно отличаются от вагончиков тем, что значительно теплее, мобильнее, их можно интересно размещать и совмещать, создавая неожиданные и привлекательные зоны внутри города.

Разумеется, «бочки» — вариант сугубо трассовый, но на Севере быстро оценили удобство новых жилищ, и фраза «Пошли в бочку!» здесь ни у кого не вызывает удивления, хотя для непривычного уха звучит несколько странно.

А снег все сыплет и сыплет. Машины становятся белоснежными, у колес вырастают сугробы. Снежный покров растает только в июне, чтобы возродиться в сентябре. Игольников щурится на знакомый пейзаж и говорит негромко:

— Здесь приходилось взрывать каждый кубометр земли, потому что вечная мерзлота достигает крепости гранита. Но УКПГ, как видите, стоит. И город будет. Такой, как надо.

Владимир Игольников знает толк в городах, которые ставят «как надо». Молодым инженером вместе с друзьями высадился он когда-то на «кочечку» в районе Пунгинского газового месторождения. Здесь решено было построить поселок Светлый, и ребята добивались назначения сюда, как другие, более «практичные» их товарищи «выбивали» назначена в Киев, Одессу или Прибалтику...

Время показало: практичными, с любой точки зрения, оказались именно эти, начинавшие «с кочечки». Ибо они получили такой рабочий плацдарм, такие возможности роста и продвижения, какие не снятся в больших городах начинающим специалистам.

Владимиру Игольникову вместе с Анатолием Мандриченко довелось возглавлять первое комсомольско-молодежное строительно-монтажное управление в стране. В процессе строительства Светлого сложился удивительный коллектив личностей и единомышленников. Комсомольцы принимали участие в проектировании поселка, строили его собственными силами, ревниво охраняя каждое дерево. Планировка, интерьеры — все было своим, неповторимым, жизнерадостным, как знаменитое на всю Тюменщину кафе «Комарик»...

Вот уже который год социологи, руководители, комсомольские работники с пристрастием исследуют: отчего, почему? Как родилась эта большая удача?

— Как? — спрашиваю и я.

Лицо Владимира Михайловича теплеет. Главный инженер Уренгойгазпромстроя словно смотрит сквозь стены своего кабинета, сквозь годы.

— Пожалуй, главным в истории Светлого было изначальное стремление всех, сверху донизу, преодолеть унылый стандарт, делать все по-новому, по-настоящему, с пользой и радостью. Сейчас тут собралось много людей, связанных в прошлом со Светлым, — от управляющего трестом Василия Даниловича Чернышева до бригадиров, рабочих, даже, кажется, поваров... Поговорите с ними: для всех без исключения Светлый — лучшая пора их жизни.

Фото А. Лехмуса

— Знаю. Говорила. Но ведь у будущего многоэтажного, широкопроспектного Уренгоя совсем другие параметры?

— Дело не только в параметрах. Успех, даже самый крупный, не имеет смысла калькировать — получится то, да не то. Здесь по сравнению со Светлым действительно все значительнее: масштабы, темпы, задачи. И новый коллектив надо, наверное, строить с учетом всех особенностей Уренгоя.

...С утра 22 апреля действительно потеплело. Снег развезло в серую кашу, но и это воспринималось как радостное предвестие весны. Люди шли нарядные, оживленные, отовсюду слышалось:

— С праздником!

Наверное, нигде так не ощущается торжество, как на больших стройках, где к живому горячему делу при-частны все.

Мы ехали на торжество пуска первого уренгойского газа. В машине светилась шкала приемника, приглушенно звучал голос диктора:

«В день Всесоюзного коммунистического ленинского субботника вступила в строй первая на Уренгое установка комплексной подготовки газа. Голубое топливо месторождения-гиганта начало поступать на Урал и в европейскую часть страны...»

И был праздник — митинг, духовой оркестр; на трибуне рядом с начальством — передовики стройки с алыми лентами через плечо, среди них Иван Ратиев. Теплый влажный ветер далеко разносил звуки музыки, и даже микрофон, ненадолго вышедший из строя, не омрачил общей радости.

Сыпал мелкий снежок, вспыхивали блицы фотокоров, управляющий Уренгойгазпромстроя Василий Данилович Чернышев произнес речь, и все сняли перчатки, чтобы хлопки звучали громче...

И был праздник: среди шумного застолья поднялся Владимир Игольников и предложил почтить память Виктора Константиновича Пошукайло, бывшего управляющего Уренгойгазпромстроя, молодого, веселого, погибшего здесь в разгар работы. За столом стало очень тихо, все поднялись. Люди вдруг вспомнили о том, что обычно смывается праздничным весельем, — о жертвах, самоотверженности, долге, без которых невозможна победа...

А снег все шел и шел, в сгущающихся сумерках прямоугольник УКПГ казался высоким и мощным — еще один форпост человеческого труда и мужества на земле, под которой мирно тек по трубам первый газ Уренгоя.

Уренгой — Москва

Л. Неменова, наш спец. корр.

Просмотров: 4296