Как начиналась «Дружная»

01 мая 1978 года, 00:00

Фото Д. Колобова

Более 20 лет советская антарктическая экспедиция вела исследования на бескрайних ледниковых территориях Восточной Антарктиды. Западная ее часть оставалась для нас во многом «белым пятном».

Именно поэтому в программе комплексных антарктических исследований, разработанных на 1976—1980 годы, этот район выдвигался как первоочередной объект для геолого-геофизического изучения. И здесь, где-то в ледниках Фильхнера или Ронне, на побережье моря Уэдделла решено было создать новую станцию.

Помимо чисто научных проблем, предстояло решить множество сопутствующих, практических: как здесь плавать судам, каков ледовый режим, характер льдов и их динамика в навигационный период, как летать вертолетам и самолетам, есть ли возможность для посадки машин типа Ил-14 на побережье и в глубине материка, а Ан-2 еще и на морские льды; как жить здесь человеку — в палатке или домике; откуда дует ветер и что приносит с собой: снег или морозы? И вообще, открыв здесь сезонную станцию, можно ли рассчитывать на то, что строения, законсервированные на долгие зимние месяцы, смогут принять нас год спустя?

Дело в том, что море Уэдделла издавна слыло самым «проклятым» местом Антарктики. Сюда прибрежным течением с востока несет морской лед и айсберги. Двигаясь вдоль побережья, эта масса льда огибает его по периферии и выходит лишь в районе Южных Оркнейских островов на просторы океана. Раздавленные после вынужденного дрейфа исследовательские суда «Антарктик» и «Эндюранс», множество безуспешных попыток достичь того или иного района побережья, как в прошлом столетии, так и в наши дни, — «послужной список» весьма авторитетный, а прозвища — «Адская дыра», «Ледовый погреб» и тому подобные достаточно оправданы. Правда, в этом «скопище ужасов» было одно обнадеживающее «но».

Летом, когда над Антарктическим материком начинает господствовать антициклон, вдоль берега (примерно от мыса Норвегия и до 50° западной долготы) появляется канал чистой воды, или полынья, — южные ветры отжимают льды в открытое море. Ширина полыньи в разгар лета достигает нескольких десятков миль. И если пробиться через пояс дрейфующих льдов, то «безбедная» жизнь в январе — феврале здесь почти гарантирована.

В 1956 году, когда начался Международный географический год, в этом районе было создано несколько станций, три из которых располагались непосредственно на леднике Фильхнера: «Шеклтон», «Генерал Бельграно», «Элсуэрт». К 1962 году остались только «Генерал Бельграно», принадлежавшая Аргентине, и английская станция «Халли-Бей».

Нам же, исходя из задач экспедиции, следовало забраться как можно дальше от побережья и основать базу, которая смогла бы просуществовать не менее пяти лет. В радиусе действия вертолетов базы должны были оказаться ближайшие горы: массив Террон, хребет Шеклтона и, желательно, оконечность трансантарктической горной системы, протянувшейся почти от моря Росса до моря Уэдделла через весь материк. Но все сведения об этом районе были почти двадцатилетней давности. А если учесть, что ледники здесь ползут в сторону океана со скоростью до 2000 метров в год, береговая черта должна меняться буквально на глазах.

Леонид Иванович Дубровин, начальник сектора антарктических исследований, сказал, усмехаясь: «Что вы гадаете на кофейной гуще? Плывите и на месте разберитесь, что к чему». И мы поплыли.

...Купол мыса Норвегия открылся на 34-й день плавания, можно сказать, при странных обстоятельствах. Часа в 4 утра меня разбудил вахтенный.

— Вас просят подняться на мостик.

Наш «Капитан Марков» лежал в дрейфе среди мелкобитого льда. Слева по носу уходил за горизонт частокол айсбергов. Было тихо, как может быть тихо только в Антарктиде. На мостике — старпом и капитан Матусевич.

— Для начала скажи, гидролог, видишь ли ты окрест мыс Норвегия или хотя бы берег? Прости нас, неразумных, но по прокладке мы уже в нескольких кабельтовых от него, однако....

Вдалеке, милях в двадцати, свинцово отсвечивая склоном, угадывался либо далекий горб громадного айсберга, либо желанный мыс. На нем можно разглядеть то ли тени облаков, то ли трещины. Если берег где-то и есть, то ничего более похожего на него вокруг не было.

А эхограмма вычерчивала глубину под килем... 3 метра. По карте же в этом районе должно быть не менее 300. Было от чего занервничать старпому, положить судно в дрейф и поднять ни свет ни заря капитана. Такие шуточки с глубинами вблизи берега в Антарктиде бывают. Особенно весной и летом. Потоки талой воды, сбегающие весной и летом с береговых оазисов и ледников, разливаются по поверхности тяжелых морских вод. Граница раздела между ними, известная под названием «слоя скачка», выражена весной особенно четко, и сигнал эхолота пишет «ложное дно». Источником такой записи на эхограмме могут служить еще и скопления так называемого внутриводного льда...

— С чем-то подобным мы и столкнулись, — после продолжительного экскурса в особенности прибрежной антарктической океанологии сказал я. — Еще и не то будет. Это Антарктика.

Мы вошли в пролив между громадным айсбергом и берегом. Ветер был попутный. С востока тащило молодой лед, и совершенно неожиданно для нас началось сжатие.

После двух суток принудительного дрейфа, поймав разрежение во льдах, вызванное отливом, мы выскочили из этого мешка и с облегчением перевели дух — последние мили были особенно тяжкими. Ледяная каша здесь образовала перед носом судна подушку толщиной в несколько метров, которая смиряла все 7200 лошадиных сил судовых двигателей. Решили пойти кормой вперед, чтобы дорогу в этом месиве расчищал винт. Временами судно трясло как в лихорадке, а из-под борта, где-то уже против надстройки, выныривала глыбища льда, пережеванная с одного края винтом. Капитан и главмех, сресившись через крыло мостика, говорили: «Нет, не тот лед. Вот, помню в Нагаево... Или на Шмидте...» Очередная глыбина выползла с кровавыми следами сурика на боках...

Итак, из ловушки выскочили. Но где же пропавшая полынья? На снимках, принятых со спутников, чистая вода черной полоской тянулась вдоль берега где-то совсем рядом. Решили проводить ледовую разведку с помощью вертолета. Вместе с Гариком Гри-куровым, начальником будущей станции, делаем первый вылет. Повисели над судном, привязались к мысу Норвегия и ушли в море. Дорога была. Ну, перемычка миль на десять тяжелого льда, дальше — водичка, все ясно.

Дальнейшее плавание на запад от мыса Норвегия проходило в полном противоречии между картой и реальной береговой чертой. «Капитан Марков» не уходил за пределы видимости берега, который высился слева от нас то отвесными ледяными обрывами, то разбитыми ледоломами выводных ледников, то едва просматривался далекой синей полосой, сливавшейся с низкой облачностью. Призраки бывших мысов блуждали теперь по океану айсбергами. Мы натыкались на новые берега, где двадцать лет назад в обширных бухтах и заливах, увековеченных на старых картах, играли в разводьях киты.

На переходе к «Халли-Бей» — английской антарктической станции, последнему «населенному пункту» на нашем пути, — мы еще дважды сидели в тяжелых перемычках. Прошли сутки. А виденной нами с воздуха чистой воды не было — лишь лед, айсберги и никаких просветов. Едва взлетели — чистая вода слева по борту, в полутора милях. Почему же ее с мостика не видно? Пока судно ворочалось во льду, выбираясь на курс, указанный нами, мы сели на айсберг и полтора часа, став против солнца, припоминали случаи арктических и антарктических наваждений. Решили, что так и должно быть. Иначе чего бы стоили все эти высокие широты, если все ясно, как на блюдечке? И вновь вылетели прокладывать «Капитану Маркову» курс к «Халли-Бей».

...На «Халли-Бей» нам был оказан самый любезный прием. Прежде всего не последнюю роль сыграло то обстоятельство, что Гарик Грикуров был знаком с начальником станции по прежним антарктическим экспедициям. Да, кроме того, ребята прожили долгую зиму в одиночестве, а тут мало того, что внезапно появилось громадное судно, так еще и русское.

После приветственных тостов — к делу: возможна ли на «Халли-Бей» заправка Ми-8? Можно ли в чрезвычайных случаях воспользоваться гостеприимством и найдется ли крыша над головой для 8—10 человек? Нужны ли им свежая картошка, капуста, яблоки и прочая, забытая за год, фруктово-овощная экзотика?

Все одобряется похлопыванием по спинам. Довольны все, кроме экипажа вертолета, — решено тут же заправиться горючим, вылететь с разведкой вдоль побережья и, если позволит погода, присмотреть место для базы. Всех теперь волнует — есть ли удобный для разгрузки барьер? Ведь свою «Дружную» — так еще в Ленинграде решили назвать базу — мы должны поставить в ближайшие дни.

С воздуха ледяные обрывы кажутся совсем низкими. Гарик просит пилота Громова опуститься к самой воде. На малой высоте ползем над бескрайним ледяным плато. Оно расстилается слева от нас, упираясь где-то за горизонтом в горы Шеклтона. Справа, за узкой полосой чистой воды, хаос торосов.

Внимание всех приковывает какой-то конус, возвышающийся на краю ледника. Хоть глазу есть за что зацепиться. Не доходя километров пяти до него, видим идеальный причал. Небольшая бухта заполнена молодым шельфовым ледником. Пологие снежные надувы спускаются с обрывов «старого» ледника к самому морю. Трещин не видно — ни на стыке двух ледников, ни в глубине этой снежной пустыни. Поднимаемся вверх, чтобы обозреть окрестности. У конуса, о происхождении которого спорит сейчас половина сидящих на борту вертолета, кончается чистая вода. Дальше судну не пройти. Берег блокирован тяжелыми всторошенными льдинами. За этим конусом, который не что иное, как просто след тарана айсберга, вздыбившего край ледника на высоту до 60 метров, тянется еще километров двадцать ровного льда. Да, пожалуй, это то самое, что мы искали. Решаем вернуться назад, посидеть, перекурить, выпить кофе, залить в баки керосин из бочек и с чувством выполненного долга вернуться к своим.

Первым по веревочному трапу на ледник опускается бортрадист Саша. Он всегда первый. Руки в карманах куртки, воротник поднят, ноги шире плеч — боевая стойка. Он всегда хвастался, что на всех новых местах его нога была первой. Вертолет, чуть сбавив обороты, медленно оседает, своей тяжестью продавливая снег, и опускается почти до брюха. Саша критически осматривает шасси. Наконец разрешающий жест, и Громов останавливает двигатели. Дима Колобов рвется уточнить высоту барьера. Обвязавшись концом, он топает к его краю и, повиснув над морем вниз головой, измеряет высоту будущего причала: пять с половиной метров. Гарик тем временем идет в противоположную сторону, поднимается по снежному надуву на ««гарый» ледник... и едва не проваливается в трещину. Но это мелочи, которые в общем не портят нам настроение, хотя место, конечно, не из веселых. Делаем пирамиду их пустых бочек: столбим причал я свою будущую территорию.

Собственно говоря, «Дружная» стала создаваться еще в море. На палубе собирались из деталей домики будущей станции и сразу загружались экспедиционным имуществом. Потом, уже собранные, опускались снова в трюм. К моменту подхода к району «Дружной» их набралось около десятка.

4 декабря мы швартовались у нашей приметной пирамиды. Пока команда заводила ледовые якоря, Грикуров отправил нас осмотреть место предполагаемого выхода на ледяное плато. Вооружившись трехметровым стальным щупом, мы пытались определить, что же творится под многометровым слоем снега. Но каждый раз после нескольких ударов щуп полностью уходил в снежно-фирновую толщу. Приходилось полагаться только на свою интуицию. И в это время, когда обессиленные, по колено в снегу, брели по леднику в полукилометре от «Капитана Маркова», мы вдруг услышали рев судовой сирены.

У швартовых концов суетились люди, хватались за спущенный штормтрап.

Судно вроде завалилось на обращенный к морю борт. Мы прибавили шаг и настигли судно, когда его медленно, с раздирающим душу скрежетом потащило вдоль барьера. Крен увеличивался. С испугу и в суете мне он показался вообще угрожающим, хоть я твердо помнил из таблички, висящей в штурманской рубке, что «Капитан Марков», как ванька-встанька, принимает вертикальное положение даже после крена на 80°. Нас втаскивали через фальшборт буквально за шиворот — нижний конец штормтрапа уже висел над щелью между бортом судна и ледяным обрывом.

Крен в это время достиг уже 15°, дизели, судя по дрожи палубы, работали во все свои лошадиные силы.

Оказалось, «Капитана Маркова» прижало к барьеру громадным ледяным полем. Двигаясь вдоль берега, оно навалилось на него, для начала вырвав с корнем уже заведенные на берег швартовые концы... Из этого капкана, изрядно ободрав себе один борт, мы выбрались лишь минут через двадцать.

— Вот что, — сказал Матусевич, — мне понятно ваше желание залезть с «Дружной» прямо в центр Антарктиды. Но я поищу для разгрузки место где-нибудь там, где эта лужа, которую вы гордо именуете полыньей, на несколько миль пошире. Вертолет, слава богу, еще цел. Поищите что-нибудь другое.

Не мудрствуя лукаво, мы облетели восточный берег залива Гулд. А вскоре солнце растворилось в пелене облаков. Тени исчезли. Классическая «белая мгла»...

— Конечно, — говорит Грикуров после очередной разведки, — спадет эта пелена, и мы найдем дорогу на ледник, место для базы, место для складов взрывчатки, но, Григорий Соломонович, все-таки от бухты Фазель и до залива Гулд на побережье лучше этого места нет. Может быть, рискнем? Ведь если вахтенная служба будет присматривать за такими полями и вовремя сниматься с ледовых якорей, чтобы не оказаться в пиковом положении, то жить можно. И дело не только в том, что там удобнее устроиться. Ведь оттуда километров на сто к горам ближе.

— Вообще-то, если бригаду с берега на судно не забирать, то можно уйти от барьера в считанные минуты. Ну, естественно, и время на швартовку сократится. Можно рискнуть...

Гарик, который вообще считал, что успех любой экспедиции зависит наполовину от личных качеств и опыта ее участников, а наполовину от везения, будто размышлял вслух:

— Пока нам везло. На фортуну грешно было бы обижаться: и зону дрейфующего льда прошли, как по чистой воде, и, зарвавшись у мыса Норвегия, все равно выскочили на полынью, и здесь, у Фильхнера, из капкана вырвались, ну и ребята, естественно, все хорошие...

— Уговорил, уговорил. Все должно получиться, если два полностью оборудованных домика на берег с печками и НЗ в первую очередь поставить. И вертолеты пускай на берегу с полной заправкой дежурят...

Так мы снова ушли к северной оконечности ледника Фильхнера, и пошла разгрузка.

Народу в общем-то было немного: если учесть, что приходилось заниматься установкой домиков, строительством окладов в районе базы и, самое главное, выгрузкой бочек. Керосин, бензин, масло — запас на этот сезон и следующий, с учетом работы целой армады из Ил-14, вертолетов и Ан-2.

Мы просто не успевали растаскивать все от барьера к месту будущей базы, хотя два вездехода и один трактор совершали непрерывные челночные рейсы. А на подходе был другой корабль с оборудованием и людьми — «Василий Федосеев». В районе бухты Фазель он встретил перемычку тяжелого льда, и, ежедневно вылетая на ледовую разведку, мы пытались вывести его к чистой воде. Погода была милостива к нам. Правда, ветерок все чаще заходил от севера, со стороны моря, и чистой воды становилось все меньше. Полынья уже в нескольких местах была прихвачена придрейфовавшими с востока полями.

«Василий Федосеев» проходил не более двух миль в сутки. И только тогда, когда из трюма была поднята последняя бочка, близнец нашего «Капитана Маркова» встал к ледяному причалу рядом с нами.

Этому радостному и долгожданному событию была посвящена специальная памятная печать, эскиз которой был сделан мною еще в ноябре и вырезан экспедиционным умельцем Юрием Жировым. Самое удивительное, что на эскизе стояла дата «15 декабря».

А 16 декабря суда ушли.

Фото Д. Колобова

«Играй, Федя!..» — неслось в мегафон с уходящего «Капитана Маркова». Федя, инженер по топливу и смазкам из авиаотряда, король ГСМ, сидел на бочке из-под бензина и рвал мехи гармошки. В ясном небе лопались ракеты. На базе дожаривались отбивные к праздничному ужину. Сияло незаходящее солнце. Лето на леднике Фильхнера начиналось.

В общем-то только в конце декабря мы смогли осмотреться — оборудование станции, подготовка к полевым исследованиям отнимали все время. А когда осмотрелись, поняли: основной наш враг — погода. Ветры северных румбов несли из теплых низких широт плотные низкие облака, снег, морось... Временами блеклым пятном сквозь облака угадывалось незаходящее солнце. Несколько раз астрономам удавалось выловить звезды, и мы с точностью, достаточной, чтобы заявить о себе, передали в эфир свои координаты. Говорить о каких-то геодезических наблюдениях, полетах в горах или над морем в такую погоду было бессмысленно. А если здесь все лето такое? Неужели мы высадились на этом забытом богом куске льда только ради того, чтобы собрать два десятка домиков?.. Как моряки парусного флота, мы то и дело «щупали» воздух и оглядывали горизонт — не пахнет ли морозом, не заходит ли ветерок с юга, не видно ли у сузившегося круга горизонта голубого просвета?..

В общем, погода была нелетной. И времени у нас на печальные размышления было много.

Но вот 29 декабря погода начала меняться. И первые же летные дни настолько подняли «репутацию» ледника Фяльхнера, что даже циклоны, осадившие нас на десять дней после Нового года, в уныние уже повергнуть не смогли. А к середине января наш поселок вообще опустел — выбрались в полевые лагеря и базы геологи, геодезисты, физики.

Хотя «белые пятна» в этом районе попадались буквально на каждом шагу, нам предстояла весьма будничная работа — составление геологических, геофизических и просто обычных географических карт обширной провинции. Геодезистам для получения координат базы предстояло несколько суток подряд вести очень точные астрономические наблюдения, а чтобы узнать скорость дрейфа ледника, где мы обосновались, надо было повторить наблюдения спустя хотя бы месяца два. (Забегая вперед, можно сказать, что двигались мы довольно быстро — 5 метров в сутки.)

А геофизиков и геологов, например, очень интересовал разлом, проходящий вдоль восточного края ледника. Проследить, как далеко он заходит в глубь материка, предыдущим экспедициям не удалось. Наши сейсмики прощупали его до самых гор Шеклтона и, воодушевленные удачей, решили преследовать этот желоб и дальше. Но зашли слишком далеко. В крайней южной точке своих наблюдений во время взрыва обрушились снежные мосты над невидимыми сверху трещинами, и Коля Третьяков — самый главный геофизик — едва не рухнул в пропасть.

1978051704.jpg

Но как бы там ни было, геофизики открыли, что этот разлом идет от моря Уэдделла в глубь материка по крайней мере на 700 километров!

Можно рассказать, как нами была впервые проведена аэрофотосъемка прибрежной черты от «Халли-Бей» до Антарктического полуострова протяженностью около 3000 километров, как геологи облетели «глубины» Антарктики почти до Южного полюса вдоль гор Пенсакола — ведь каждый вылет был предприятием с незапланированным благополучным исходом.

Я расскажу лишь об одном маршруте, в результате которого было сделано открытие поистине уникальное. Возвращается как-то вертолет с гор Шеклтона, из лагеря геологов.

— Грикуров с Ершовым что-то там нашли, — сказал пилот вертолета Громов. — Смотрят на какой-то камень и хлопают друг друга по плечу. А потом кинулись к тому месту, где Ершов тот камень нашел, и еще несколько таких же притащили.

— А говорили-то что?

— Да мне послышалось «троглодит»... Мы пару тех камешков на всякий случай прихватили. Ничего особенного. Там таких навалом.

— Но Ершов-то при чем? Он же радист, в маршрут не ходит, в лагере весь день сидит.

— В том и фокус весь. Он камни на крышки вьючных ящиков наваливал и к палаткам подтаскивал, чтобы ветром не перевернуло. Сел отдохнуть. Взял молоточек и по одному тюкнул. Расколол. Вдруг опустился и стал на оскол то с одной, то с другой стороны глядеть. А только Гарик из маршрута вернулся, он ему молча этот булыжник и выложил. Гарик лишь одно: «Где?»

Так до базы донеслась весть о найденных в осадочной толще гор Шеклтона отпечатках древнейших обитателей Земли — трилобитов. Ликованию геологов не было предела. Этой находкой они получили четкую хронологическую отметку для всех геологических изысканий: трилобиты жили на Земле 500—700 миллионов лет назад. Сразу все наши геологические исследования приобрели обоснованность и стройность. Мало того, этот вид трилобитов, как выяснилось уже в Ленинграде, оказался до сих пор неизвестным науке.

И здесь же, в Ленинграде, подытожив все наши антарктические одиссеи, Грикуров предложил окончить научный отчет о первом сезоне такими словами: «В результате самоотверженной работы, дисциплинированности и энтузиазма пионеров станции «Дружная» все поставленные задачи были успешно выполнены».

«За» проголосовали единогласно.

А. Козловский, кандидат географических наук

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4579