Серый парус карбаса

01 мая 1978 года, 00:00


— Эх, ребятки, — сказал старый мастер, — припоздали вы малость. Плох стал Прялухин, сил совсем не осталось. Видно, пришел черед туда, за женой-подругой, на дальний свет собираться...

Он только что слез с печи и сидел на диване, согнувшись, как кречет, уставившись в пол, будто разглядывая тот нестрашный старикам свой «дальний свет». А руки его, крепкие руки помора, привычные держать пешню и топор, рубить дома и ладить карбасы, неловко пытались развязать кисет, чтобы достать понюшку табака.

— Что это вы так настроились, Иван Яковлевич? — Саша не выдал растерянности и волнения, хотя в этот момент рушилась его заветная мечта. — Поправитесь, окрепнете, чего в жизни не бывает, и такой карбас мы с вами отгрохаем, на радость и удивление всему Долгощелью!

Но мастер покачал головой и сказал, уверенный в своем:

— Нет, ребятки, не смогу я вам сшить карбас. Не имею я права сейчас браться за это дело... Вот если бы тогда...

Было это лет пять назад.

Александр Николаевский, сотрудник Центральной лаборатории охраны природы Министерства сельского хозяйства СССР, загоревшись идеей построить настоящий поморский карбас, такой, какой делали столетия назад — без единого гвоздя, объехал немало деревень Беломорья, успел переговорить не с одним мастером, но всюду выслушивал отказы.

И вот как-то узнал об Иване Яковлевиче, карбасном мастере из Долгощелья — старинного поморского села, что стоит в сорока километрах от Мезенской губы, в устье реки Кулоя. И тогда в ответ на вежливо-осторожный вопрос Саши, смог ли бы мастер взяться изготовить карбас, как в давние времена, Иван Яковлевич молодецки ответил, что нет такого поморского дела, которое было бы ему не под силу. «Не могу я разве что из песка веревки свить, — ответствовал мастер поговоркой. — А карбас сшить — почему же? Только дело, конечно, это трудоемким будет. Привыкли уж мы на медных заклепках карбасы-то ладить. Быстрее да и не хуже вроде бы получается».

Но в тот раз мастер сам предложил повременить. Собрался он нижний венец избы менять. Поддувать с полу стало, а в доме внуки должны были вот-вот появиться. Потом насущные дела задержали Сашу, а теперь, когда наконец-то мы собрались...

Слушать мастера было тяжело и горько, так как с жизнью этого человека могло исчезнуть навсегда и древнейшее искусство русских мастеровых людей, не овладев которым они, пожалуй, не смогли бы пройти на Восток и Север, открыть Мангазею и проложить дороги в далекую Сибирь.

Новгородцы, начавшие заселять берега Белого моря с одиннадцатого столетия, добирались туда на долбленых лодках — ушкуях. На них легко было идти на веслах против течения, преодолевать волоки. Есть сведения, что на таких долбленых лодках-однодеревках «ушкуйники» ходили и далеко вдоль морских побережий; но затем у породнившихся с ледяным морем стали появляться суда, сшитые из сосновых досок, более пригодные для морских плаваний. Должно быть, вначале они мало чем отличались от лодей, на которых новгородцы ходили по Балтийскому морю. Но возраставший век от века опыт плаваний во льдах Белого моря — сурового, изобилующего отмелями, с внезапными и частыми ветрами, высокими приливно-отливными волнами течений, постоянным взламыванием и подвижкой льда — не мог не привести к появлению у поморов нового типа судна — коча, «кочневой» лодки, или кочмары, как ее еще называли. Это был первый прототип ледового судна, который создали поморы задолго до других европейцев. В результате позднейших исследований было установлено, что коч имел утолщение у ватерлинии и яйцеобразную корму, что давало возможность плавать во льдах. На них отважные моряки первыми добрались до Груманта, посетили Новую Землю.

Но коч и уже в середине девятнадцатого века были редкостью. А к началу XX века остались лишь самые малые из поморских судов — карбасы, во все времена являвшиеся самыми употребительными, самыми важными, как писал в 1859 году этнограф и путешественник С. Максимов в своей книге «Год на Севере».

Испокон веку поморы, строя свои суда, не пользовались чертежами. Мастер обычно набрасывал чертеж будущего судна на песке, а то и на снегу, руководствуясь соображениями заказчика, собственными навыками и выработавшимся за долгие годы общения с морем, каким-то своим архитектурным чутьем. И лодки, и шняки, и кочи, и карбасы в основном отличались друг от друга размерами, наличием каюты, палубы, количеством мачт. Так, лодья имела палубу, три мачты, коч — две мачты. А малый коч, на котором в давние времена добирались до Мангазеи, был открытым судном вроде нынешнего карбаса с одной мачтой. Поэтому можно предположить, что поморский карбас, появившийся в обиходе значительно раньше, являлся для поморских конструкторов своеобразной моделью, на которой отрабатывались узлы и отдельные детали будущих крупных судов для ледовых плаваний — кочей, лодей. Таким образом, воссоздав карбас, можно было бы получить представление и о том, как сооружался коч.

Но известно, что в давние времена поморы «шили» свои суда вицей — распаренным можжевельником и еловыми корнями, предпочитая такую связку железным гвоздям, уже появившимся в то время. Шитые суда дольше служили, не давали течи при частых столкновениях со льдинами во время шторма и плаваний во льдах.

Железом скрепляли только самые крупные лодьи. И считалось, что в наше время секрет шитья безвозвратно потерян: карбасы строили на гвоздях и медных заклепках, что было значительно легче.

Фото автора

А Саша мечтал воскресить былой метод строительства карбасов шитьем именно вицей. И на сшитом карбасе совершить «со товарищи» плавание по древнему пути новгородцев, заселявших берега Белого моря, только двигаясь навстречу их обычному ходу: от Долгощелья к Новгороду. И как он признался, этим плаванием ему еще хотелось доказать, что ходить по рекам под парусом и на веслах не менее увлекательно, достойно и полезно для современного человека, чем гонять по ним под оглушающий грохот ревущих «Вихрей». Может быть, эта затея эколога и была несколько наивной, но Саша уверял, что, если в нашей стране найдется несколько приверженцев такого плавания, надумавших сменить мотор на парус, это будет все же в какой-то мере облегчением для рек, и это, настаивал он, следует пропагандировать.

— Сохранить природу нашей планеты, — с жаром говорил он мне, — удастся только тогда, когда заботиться об этом будут не только правительства и влиятельные организации, но и каждый человек в отдельности... Что толку, если на словах мы будем трубить об охране природы и оставлять открытым без нужды водопроводный кран, кучи мусора в лесу, на даче, ставить на лодку два сверхмощных мотора только для того, чтобы порезвить душу... Знаешь, что сказал Кусто? Что моторной лодкой имеет право обзаводиться только человек, сдавший экзамен по экологии...

Невозможно было не согласиться с ним. Увидеть наши реки тихими, по которым неслышно скользят парусные суда да в глубине гуляют стаи рыбы, — разве это не голубая мечта каждого, и мы фантазировали с ним, как двинемся навстречу этой тишине по Кулою. И решили вместе отправиться в Долгощелье, где Николаевскому удалось отыскать Ивана Прялухина, единственного мастера, согласившегося взяться за это дело.

Но выбраться удалось только, осенью. В Архангельске шел мокрый снег. Двина отливала свинцом, навигация подходила к концу, на Кегострове вытаскивали карбасы на берег. Пришлось заночевать в гостинице Архангельска. А ночью мне пригрезился странный сон: будто мы уже в Долгощелье, стоим за околицей на зеленом лугу, и выводят к нам под руки мастера — старого, седого как лунь деда во всем белом. Усаживают его на трон, и он, обращаясь к нам, признается, что сделать нам карбас не сможет — стар стал. Горько тут стало мне, но мастер остановил. Поднял руку, знак дал и говорит: «Не волнуйтесь, будет вам карбас». И в это же время на луг люди выкатили недостроенную, из свежих струганых досок лодью. Настоящую морскую каравеллу. С высоким, загнутым по-лебяжьи носом, с кормой-фонарем, мачтой. «Не успел закончить ее, — сказал мастер. — Немножко совсем осталось, но теперь уж они доделают...» И сон пропал. Я разбудил Сашу, тот недовольно отмахнулся, выговорив мне, что глупо верить в сны, но поутру разволновался. «Не заболел бы, — вслух размышлял он, — ведь хоть и крепкий человек Иван Яковлевич, но в годах уже». Так, с оставшимся на душе беспокойством, и прилетели мы на следующий день в Долгощелье.

.

Фото автора

..Кулой еще не встал, но был уже покрыт шугой. Снег ровными сугробами укрывал землю. Чернели лишь стога на левом, низменном берегу, полоса леса в отдалении. Село серой лентой прилепилось на правом,, высоком берегу. Дома жались к реке, словно боялись оторваться от воды, затеряться в полях. В справочнике любителям путешествий говорится, что Долгощелье стоит среди болот, что дороги туда, кроме как самолетом и в навигацию по воде, нет. В селе сохранились колокольня, старые избы. В прежние времена здесь была поморская верфь — плотбище, но особо интересных памятников нет. И все же, войдя в село, я, изумленно глядя вокруг, был ошеломлен. Огромные северные двухэтажные домины выстроились на берегу, глядя окнами на реку. Все тут было сделано из дерева. И стены, и крыши, и водостоки. В одном таком доме находились жилье, поветь, и склад для дров, и скотный двор. Подвешенные на шестах, сушились на ветру еловые доски для карбасов — нашва. Прислоненные к стенам стояли корги — изогнутые кили, и шпангоуты. Вместо охлупня на одной из крыш мы заметили вырезанное изображение парусной лодьи. Повсюду — на берегу, во дворах домов, на улице вдоль деревянного тротуара — покоились перевернутые вверх днищами лодки, среди которых было и немало морских карбасов. А сразу за колокольней стояли, прижавшись к берегу, большие, почти что кочи, белушьи карбасы. Трудно было поверить, что большинство из них было сделано руками одного мастера, Ивана Прялухина, но Саша уверял, что так оно и есть.

На взгорье, у дома Прялухина, дорогу нам преградила ватага вольно разгуливающих по деревне лошадей. Темной масти вожак не свернул с тропы, а гордо продолжал двигаться на нас, озорно и высокомерно вскинув голову. С пяток рыжих кобыл следовало за ним. Я растерялся, хотел было сойти в снег, но Саша одернул. Грозно гикнув, он подошел к жеребцу, шлепнул его по шее, двинул в плечо. И вожак уступил. Это развеселило нас, но ненадолго...

И вот, огорченные, сидим мы в избе мастера. Сон оказался в руку. Но Саша не торопился уходить, да и некуда пока идти нам. Хозяйка, жена сына Федора, светлолицая, голубоглазая, с гладко зачесанными назад волосами — типично северная красавица — подает на стол чай, печеную камбалу. Достает и Саша гостинцы. На случай сговора, как это было в прошлом у поморов, он и «беленькой» припас, но мастер вина давно не употребляет. Зато бананы позабавили его. «Вкусные, вишь ты, пирожки», — удивляется он. За самоварчиком Иван Яковлевич все же понемногу оживился. Рассказал, как выходили раньше в море, ожидая прохода белух. Как спешно, сразу с двух судов, выметывали сеть, когда зверь приближался, брали стадо в кольцо и, постепенно выбирая невод, заставляли белух выныривать у самых карбасов. Как иногда одна из белух, словно сознательно рискуя собой для спасения других, запутывалась в сети, приопускала ее, и все стадо исчезало, только и видели его... Как с февраля выходили на выволочный промысел тюленя, промышляя на кромке припая бельков да утельг, а весной снаряжали карбасы на весновальный промысел, за лысуном. Ходили обычно ватагами — двумя, тремя карбасами. Тут и по разводьям приходилось плыть и перетаскивать карбасы по льду, а справиться с этим под силу было лишь команде двух карбасов. Долгие дни приходилось жить в море, вдали от берега, а возвернувшись домой, нужно было сразу же готовиться к стрельному промыслу нерп да морских зайцев у берегов Канина Носа, затем начинать там рыбный промысел, а зимой уходить на лов наваги.

Вот и выходило, что вся поморская жизнь проходила в море, вдали от дома. Припомнил Прялухин, как однажды на Канине одолела его тоска, захотелось повидать детишек и жену, и пошел он с промыслов в родное село один на карбасе. Шел на парусе, моторов тогда не знали. Путь немалый, около двухсот верст, одному управляться нелегко, не заснешь, не передохнешь. И почти у самого дома был, когда закрыло все густым туманом. Растерялся он, куда держать. Два дня в тумане плутал, временами и с жизнью прощался, ругал себя за неразумность, припоминал, как советовали ему товарищи одному не ходить, но в конце концов выбрался он из этой передряги удачно.

— Где же вы карбасы-то научились строить? — спросил его Саша.

— У нас, поморов, — сказал мастер, — исстари было заведено так. Пока силенка есть, делом занимайся. Рыбу лови да зверя промышляй. Семье в том большой доход. Ну а как уж сдавать начал малость, тут и берутся кто во что горазд. Кто дома рубить, кто сани, кто лодьи, кто карбасы. Кто на другие промыслы идет. Я строить карбасы начал с годков сорока... Построить карбас или дощаник, скажем, у нас каждый сможет. Не каждый сможет сделать хороший, но для себя если и неудачный — не беда. А вот такой, на котором можно выходить в море, чтобы уверенность иметь, что его и волна в шторм не зальет, и лед не раздавит, заказывают обычно мастеру. Я и сам не пойму, как это получилось у меня, что я стал мастером. Сделал один карбас себе, соседу понравилось. Сделал ему, так молва и пошла. И каждый год мне стали карбасы заказывать, из далеких сел за ними приезжать. И тут уж старался вывести у карбаса и свою «скулу», чтоб легче идти было против ветра, и «опругу» из лучшего корня сделать, чтобы не ломалась она о льдину.

— А кто же теперь-то будет строить людям карбасы, Иван Яковлевич? — добивался своего Саша.

— Мир без мастеров не останется, — молвил на это Прялухин. — Сын мой, Яков, в мастера вроде выходит. Тоже в детстве-то не особенно мне помогал. Так, издали присматривался. Как вырос, промышлять ушел. Совсем недавно на промысел тюлений ходил, а вот сорок годков исполнилось, и тоже стал карбасы ладить.

Саша загорелся, спросил, а не может ли Яков на вице карбас сшить. «Это уж с ним надо говорить», — решил мастер.

У Якова был добротный, по-современному срубленный дом, в один этаж, но такой же большой, что лодья. В горнице стояла высокая, под потолок, печь, на которую сразу же забрался любопытный сынишка Якова, притаился там, чтоб слышать разговор. Яков вначале наотрез отказался шить карбас. «Не делал я этого, — твердил он. — Хотите на медных заклепках — такой сделать смогу не хуже бати. Сто лет на нем не потонете». Но, после того как мы изложили ему важность задачи воскресить давние промыслы поморов, он призадумался. «У меня ведь своя работа есть, карбасы я колхозу строю, а это дело, думаю, будет кропотливое, с непривычки много времени займет. Вы к председателю лучше сходите, поговорите с ним, пусть он решит».

Фото автора

Подивившись, что, если председатель решит, Яков может и древнейшее ремесло вспомнить, мы все же послушались и пошли в сельсовет.

Река словно взбеленилась, лед и шуга с бешеной скоростью мчались вспять, напротив течения, начинался прилив, и мужики на берегу крепили под колокольней белуший карбас. Среди них оказался и Федор, младший сын Прялухина, который, узнав, что брат не взялся строить карбас, указав дорогу к председателю, сказал, не скрывая досады, что, если и там мы не найдем помощи, придется за дело приниматься ему самому, чтоб не осрамить фамилии.

Народу в кабинете председателя, Арсения Петровича Нечаева, было много. Люди сюда пришли просто поговорить, это не было совещанием, хотя и решались тут деловые вопросы. Мы присели на стулья, дожидаясь очереди, но Нечаев предложил дать слово гостям. И Саша рассказал, что привело нас в Долгощелье.

— А зачем вам карбас-то такой? — задал вопрос председатель. — Мода, что ли, такая пошла? Вон наш Буторин взял какой ни на есть, мотор поставил да до Мангазеи дошел. Неужели ради того, чтобы пропутешествовать, надо вицей сшивать?

Не знаю, как бы обернулось дело, не начни Саша, по-поморскому правилу, издалека, со смыслом. Он рассказал, как недавно была предпринята попытка спасения от полного исчезновения белого журавля — стерха. Эта красивейшая птица нашей земли одной из первых была включена в списки «Красной книги». Она гнездилась в тундрах Якутии, в отдаленных уголках, бросая гнездо при появлении людей. По мере того как тундры все более осваивались, птице грозило неминуемое исчезновение. И вот в прошлом году американские ученые, научившись на породах других журавлиных птиц выводить птенцов в инкубаторе, предложили нашим ученым передать в Международный фонд журавля несколько яиц нашего стерха. Из этих яиц они собирались вывести в дальнейшем стаю, которая, гнездясь в питомнике, дала бы возможность создать неприкосновенный генетический фонд яиц стерха. Из них в случае исчезновения стерха в естественных гнездилищах можно было бы расселять вновь белых журавлей.

Сашу выслушали со вниманием. Ни у кого не вызвало удивления, что в этом деле участвовали видные ученые, самолеты и вертолеты, много людей. Что-что, а дело охраны природы было знакомо поморам. На их глазах исчезали в Белом море моржи, не вступись ученые за тюленей, недолго существовать бы и их стаду.

— Так вот я и говорю, — подытожил Саша, — ведь если сейчас не сшить карбаса вицей, не записать все это, не зафотографировать, то способ этот уже навсегда исчезнет, будет непонятным для наших потомков. А разве не важно восстановить древнее ремесло наших предков — не только для любования, для дела?

Собравшиеся в кабинете люди заговорили разом, и в голосах их послышалось одобрение идеи, но все сходились на том, что сделать это может только Прялухин-старший, Иван Яковлевич. «Карбасы у нас делают многие, есть неплохие мастера, — сказал председатель, — но никому из них шить не приходилось».

— Да можно сшить, — неожиданно сказал сидящий ближе всех к столу человек в шапке, одно ухо которой было приподнято, а другое висело кое-как. Он был в валенках, худощавый, с застенчивой улыбкой. — Можно сшить, — повторил он, — если дело ставится так. Можно, едрена корень, раз уж надо не посрамить село наше Долгощелье.

Все обернулись к нему.

— Прялухин-то, отец, учился карбасному мастерству у моего дядьки Федоровского. Тот преотличнейший мастер был. И избу срубил что надо, — продолжал он, — как новая до сих пор стоит. Я тогда мальцом был, но помню— шил он вицей лодки. Не карбасы, а речные лодки, на которых мы сено с того берега возим. Я ему еще эти корни можжевеловые из лесу таскал, а моя мать ставила их в горшках в печь выпаривать. Так что, как сшивают вицей, я могу показать.

— Можно, конечно, — сказал и сидящий с другой стороны человек в очках. — Карбас Яков сладить может, у него уж вроде неплохо, как у отца, получаться стало, а Геннадий наш ему покажет, как вицею шьют.

И тут разом все заговорили, что, конечно, раз уж так, то надо карбас сшить.

— Ну если уж так говорят все, — сказал председатель, разводя руками, — надо полагать, создадим для истории мы этот карбас. Поговорю я с Яковом.

На следующий день мы отправились с Геннадием Федоровичем Федоровским, главным инженером колхоза, в лес, осмотреть, есть ли поблизости подходящие заросли можжевельника. В легкие санки он запряг ладного, ухоженного жеребчика. Но в утренней суматохе не заметил, что дугу приладил украшенную лентами и цветами, что остались от празднования недавней свадьбы. И кто-то, повстречав нас на улице, склонился в поклоне и громко расхохотался вслед. Геннадий Федорович посильнее хлестнул застоявшегося жеребчика. «Всю ночь думал-вспоминал, — обернулся он к нам, — как шил вицей дядька, мамашу свою расспрашивал, так ночь и не спал, вот и не заметил, что дуга-то украшенная попалась».

И он стал рассказывать, что для «шитвы» надо набрать много веток можжевельника определенной толщины, не толще мизинца, и достаточно длинных, чтобы их можно было свернуть в кольцо прежде, чем закладывать парить в котел. Раньше лес был ближе, и можжевельника было всюду предостаточно, теперь же его следовало поискать, и Федоровский припоминал, где можно найти подходящие заросли.

Мы пробирались долго по болоту, заросшему редколесьем, лошадь переходила небольшие ручьи, нередко настороженно останавливалась, будто боясь провалиться, но Геннадий Федорович смело погонял ее вперед. В округе он знал все дороги и тропинки в молодости исходил, оказывается, со своим приятелем и другом детства Яковом Прялухиным. Мы проехали по бревенчатому мосточку через небольшой ручей, тут Геннадий Федорович повернул в лес, и поехали по едва заметной тропке. Лес был молодой, выросший на давних вырубках, как говорят, смешанный. И лиственница росла и береза. Ели попадались с тремя, а то и пятью макушками. Такие, как сказал Федоровский, в хорошем бору не растут. Но именно здесь мы и встали, набросали перед лошадью сена и, проваливаясь едва ли не по пояс в мягкий, рыхлый снег, отправились за можжевельником.

Геннадий Федорович срубал топором ветви, скручивал их в кольцо, пробовал упругость, порой отбрасывал, но иногда кольца брал с собой. Мы спустились в долину ручья, небо уже помрачнело, а тут от густо росших елей стало совсем темно, как в сумерках.

Фото автора

«А вот и корга для киля, — внезапно сказал он, — везет же вам, ребята». Он принялся обхаживать ствол ели, раскопал снег у корня. Ствол росшей на склоне ручья ели у земли изгибался и хорошо прослеживался под снегом. Карбасы долгощельских мастеров всегда отличались от считавшихся очень хорошими койдинских и мезенских. У койдикских карбасов корма делалась плоской, долгощельцы же корму делали, как у старых кочей — заостренной, и киль у этих карбасов был потяжелее. Сами долгощельцы считали, что на их карбасе лучше было ходить в море — они были остойчивее. На койдинскнх же карбасах хорошо ходить вблизи отмелых берегов. Поэтому для долгощельского карбаса большое значение имело подыскать хорошую коргу — изогнутый ствол дерева. Удачным считался карбас, где две корги — нос и корма — сшивались в ласточкин хвост, не наращиваясь дополнительными вставками. Федоровский рассказал, что, как только ляжет снег, мастера обычно отправлялись в лес вывозить заранее найденные корги. Прялухин, припомнил он, в прежние годы вытаскивал корги даже на своих плечах, так он был тогда здоров.

Но нам не повезло. Геннадий Федорович обстукал дерево и обнаружил изъян. На высоте двух метров дерево было гнилым. Топор тут звучал не звонко, а глухо, и мы вернулись уже в сумерках, раздобыв лишь несколько подходящих веток можжевельника. В селе встречные вопрошали Федоровича, нашел ли тот вицу. О строительстве карбаса уже знали все.

Наутро мы собрались к председателю оформлять договор. Колхоз брал на себя обязательство поставить шитый карбас. В комплект входили две пары весел, якорь, мачта и парус. «Парус будет настоящий, поморский, из парусины. Не из какого-нибудь нейлона. Это уж я вам достану, — пообещал председатель. — А если и не достану, то соткем — найдутся мастера».

— Кто будет строить? — поинтересовался Саша.

— Яков, конечно же. Кому еще, — сказал Арсений Петрович. — Он у нас по штату карбасный мастер, ему и дело в руки.

Перед отъездом мы зашли проститься с Прялухиным-старшим и не застали его дома. Тамара сказала, что дед на берегу. И в самом деле он был там — обстругивал топором коргу. «Сказали, что Якову моему придется карбас-то шить. Да разве он без меня такой сделать сможет? Придется помочь ему. Сошьем карбас, а тогда уж можно и помирать. Так, что ли? Верно говорю?»

И глаза старика были молодые.

Договорились, что карбас начнем шить весною, когда на солнце хорошо просыхает нашва. Дед, любовно оглядывая коргу, признался, что как раз эту он из лесу на плечах приволок и вот решил пожертвовать для такого дела. «Пусть знают, какие карбасы могут шить у нас в Долгощелье».

В. Орлов, наш спец. корр.

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7874