Пути караванов

Пути караванов

Пути караванов

Шатры у дороги

Автомобиль мчится вдогонку миражам. Они похожи на сверкающие пятна воды, которые то появляются далеко впереди, то, неожиданно исчезая, маячат там, где мягкий асфальт обрезан горизонтом. Нещадно палит солнце, дурманящая дымка воздушного марева застилает далекие предгорья.

Только через эту пустыню на юге Афганистана можно добраться в Кандагар — второй по величине город страны. Когда-то здесь проходила одна из веток тысячелетнего «шелкового пути», связывавшего Европу с Индией и Китаем. Потом здесь проложили современную автомагистраль, тысячу с лишним километров асфальта.

Постепенно Гиндукуш отходит все дальше и огромными уступами переходит в обширные плоскогорья, спускающиеся в область вечных пустынь. Регистан — страна песков, Даште-марго — пустыня смерти, Даште-наумид — пустыня отчаяния — названия говорят за себя сами. Именно здесь были когда-то самые трудные участки караванной дороги: нестерпимая жара, отсутствие воды, продовольствия и фуража.

Афганские пустыни не уступят Сахаре скупостью растительности: здесь лишь полынь, солянка да верблюжья колючка. Правда, ранней весной пески оживают рубинами и золотистыми топазами тюльпанов, ирисов, нарциссов. Но сейчас осень, и лишь изредка серо-желтое однообразие нарушают пятна густо сбившихся в пучки сиреневых цветов колючки.

...Верблюды появились неожиданно, как возникает смерч. Они безразлично жевали сухую колючку невдалеке от пропыленных черных шатров.

Кочевники... Кажется, они специально выбрали место для бивака на самом солнцепеке. Босоногие взъерошенные дети, раскрыв рты, немигающими глазами провожают машину. В смоляных глазах неподдельное удивление: зачем торопиться куда-то в такую жару. В этот час надо отдыхать, ожидая вечера.

Между шатрами движется что-то разноцветное: овцы. Шерсть их выкрашена в различные цвета. Больше всего в красный и черный. (Кочевники считают, что эти цвета обладают магической силой и оберегают скот от падежа.

Кочевников-кучи можно встретить в Афганистане повсюду: в пустынной степи и на каменистых горных дорогах, в городах и кишлаках. Каждую весну они разбивают свои биваки и в Кабуле, недалеко от самого центра города, вдоль дороги, что ведет к международному аэропорту. Их длинные караваны, двигаясь весной от окраинных районов в глубь страны, устремляются к предгорьям Гиндукуша на богатые травами пастбища. Осенью они возвращаются назад, переходя на территорию соседних Пакистана и Ирана.

Но все-таки больше всего кучи здесь, на юге, где кочуют самые многочисленные из них — племена дуррани и гильзаи.

«...На границах Персидских и Индейских был народ военный, кочующий в кибитках наподобие татар, в делах бранных всегда упражнявшийся, к терпению голода и жажды и к понесению жара приобвыкший... почти в непрестанных набегах жизнь свою препровождавший и вообще наблюдавший у себя весьма великую строгость», — писалось о них в изданном в России в 1790 году трактате «Персидский Александр, или Страшный Надир, Потрясший Самое Богатейшее в Свете Индейское Царство и Нанесший Трепет на Весь Восток».

Вольнолюбивые и независимые кочевники, особенно гильзаи, вписали в историю страны немало героических страниц. В начале XVIII века под предводительством национального героя Мир Вайса они объявили себя независимыми от персидского владычества, а его сын Махмуд в 1722 году захватил даже персидский трон. И хотя персидскому шаху Надиру Афшару удалось впоследствии сокрушить гильзаев, однако у себя на родине, от Кандагара до Газни, они продолжали оставаться самостоятельными...

«А ты что умеешь?»

В Мукуре — небольшом уездном городке — пришлось сделать остановку, чтобы заправить машину и дать отдохнуть двигателю. Жара. Сушь. Пустуют миниатюрные поля табака; у дороги глубокие колодцы с лебедкой и резиновыми — из куска камеры — ведрами; глинобитные дувалы и куполообразные крыши жилищ. В ожидании попутного транспорта на обочине дороги расположились крестьяне с домашним скарбом и двое полицейских. Пустует простецкая чайхана: два-три грубо сколоченных деревянных стола под залатанным навесом, большой прокопченный самовар, длинные табуретки с рядами фарфоровых, видавших виды чайников.

На автостоянке выяснилось, что с нашим двигателем какие-то нелады, и водитель отправился на поиски механика.

...Сначала мы увидели только двоих, поджарых и статных. Свободные длинные их рубашки опоясаны портупеями с полными патронташами. На ногах чапли — открытые сандалии из грубой кожи. Лиц почти не разглядеть: от переносицы до подбородка они закрыты свободным краем пропыленного тюрбана-дастара. Видны только острые, сверкающие влажной смолой из-под густых бровей глаза.

Дастар кочевники предпочитают любому другому головному убору. Идет на него до десятка метров ткани, зато дастар всегда защитит голову от удара, а его свободный край — лицо от песка.

За плечами у них были ружья, и, глядя на небрежно болтающиеся из-за дастаров стволы, я вспоминаю утверждения моих кабульских знакомых, что кучи не расстаются со своим оружием даже во сне. Кочевники всегда считали, что сила племени зависит не столь от его численности, сколь от оружия. Поэтому оно давно стало неотделимо от повседневной жизни любого мужчины-кучи.

Но если ты оружия не любишь,

Ты не мужчина вовсе — так и знай!

Окрась тогда сурьмою брови

И жизнь рабыни слабой начинай!—

поют кучи.

Из дула «винчестера» кочевника, что помоложе, и из складок дастара торчали пучочки цветущей колючки. Нежный сиреневый цвет ее не вязался с его мрачной и грозной фигурой. Но любовь к цветам — слабость кочевников. Она тоже, наверное, вырабатывалась столетиями — унылое однообразие природы должно было вылиться в свою противоположность!..

Подойдя к навесу лавочника, кочевники стали торговаться. Потом один снял дастар, под которым оказалась стрижка «под горшок», и положил в него несколько яиц и горсти три чая.

Молча взглянув в нашу сторону, кочевники не спеша подошли к машине, оглядели возящегося у радиатора шофера.

— Хараб! — отрывисто буркнул старший. Отойдя немного в сторону, оба присели на корточки и принялись наблюдать за движениями шофера и механика. Казалось, что к самой машине они потеряли всякий интерес.

Представился счастливый случай поговорить с кочевниками, но смущало одно обстоятельство: я не знаю пушту — родного их языка. Даже владея им, договориться с кучи трудно. И не только потому, что они молчаливы. Дело в том, что, кроме двух основных диалектов пушту — восточного и западного, — многочисленные кочевые племена и кланы употребляют полусотню различных говоров. Добавьте к этому то, что у каждого племени есть еще и свой собственный запас слов, заимствований, сокращений и символов; да еще учтите и своеобразие манеры разговора, и вы без труда поймете мое положение.

Правда, многие кучи знают фарси-дари — второй государственный язык Афганистана, но, говоря на нем, искажают его настолько, что иностранцу понять пуштуна становится почти невозможно. Кое-кто из пуштунов вообще не любит говорить на дари.

Собрав в памяти нехитрый свой запас слов на пушту, стараюсь завести разговор с традиционных «Как здоровье?», «Как дела?», «Куда держите путь?», а также с сигарет. Кочевники спрятали пачки за пазухи, и тот, что помоложе, стал было отвечать, что, дескать, идем на восток, но тут подбежал босоногий паренек: им нужно было поторопиться к биваку.

— Пойдем! — кивнули кочевники и мне.

— В школу ходишь? — подобрав слова, спрашиваю у мальчика. И тут же жалею об этом: зачем парня смущать? Ведь охватить кочевников системой просвещения чрезвычайно трудно. Афганское правительство, конечно, предпринимает энергичные меры для создания сезонных школ в районах их кочевий, но пока все же для большинства детей учителями остаются племенные старейшины, передающие из поколения в поколение кодекс кочевого права — «пуштунвалай». Так что, если мальчику не довелось ходить в школу, вопрос мой может показаться ему обидным, а кочевники народ вспыльчивый...

— Нет, не учусь! — нимало не смутившись, ответил паренек и добавил: — Но наших овец я считать умею, запрягать верблюдов и разводить огонь тоже. Разве этого мало?

А потом, словно желая доказать, что это действительно очень много, показал в сторону нашей машины и ехидно добавил:

— Ты вой небось учился, а починить свою машину не можешь!

Мы приближались к небольшому биваку, центром которого были два-три пропыленных шатра. Сейчас, впрочем, они и не были похожи на шатры — только несколько простых деревянных конструкций, сверху накрытых черной шерстяной и войлочной тканью: края палаток подняты вверх, и на земле виднелось все нехитрое убранство. Циновки, паласы, грубые ковры и полураспакованные тюки с домашним скарбом. Собрать, разобрать и погрузить их на верблюдов и лошадей можно быстро и легко.

Поодаль от шатров сбились в кучу понурые овцы и козы. Ища укрытия от солнца, каждое животное норовит спрятать голову под брюхо соседа. Рядом с овцами огромные псы величиной с добрых телят, с обрезанными хвостами и ушами. («Чтобы предотвратить болезни и чтобы стали злее!» — объясняют кочевники.) Зной разморил и их, но, заприметив чужих, они тут же легко срываются с места и бегут за нами с сухим хриплым лаем, свирепо скаля желтые клыки.

Кроме детей, собирающих верблюжьи колючки — главное топливо, — никого не видно. Только у большого валуна в стороне от палаток, присев на корточки, разжигают костер несколько мужчин. Их фигур и лиц почти пе видно, лишь темные пятна на серо-желтом фоне каменной пустыни.

Старшего среди них без труда можно было узнать по почтению, с которым с ним обращались остальные. Мы разговорились. Видя мою беспомощность в пушту, старик стал говорить на невероятной смеси пушту и дари. Понять все же было можно.

Хозяин пригласил выпить чаю. Об отказе не могло быть и речи, иначе была бы нанесена тяжелая обида: пуштунвалай требует, чтобы даже заклятого врага, если тот вошел в шатер, встречали как гостя.

Пиалы и серый, приготовленный из муки грубого помола хлеб принесли женщины, но откуда они появились, так и осталось для меня загадкой. К костру подошла только одна из них, чтобы подать необходимое к чаю. Лицо кочевницы было открыто, длинные собранные в пучок волосы приобрели от солнца рыжеватый отлив. Тонкую фигуру свободно облегала широкая длинная блуза красного цвета с вышивкой на груди и рукавах.

Подав чай и лепешки, женщина тут же ушла к товаркам. Они стояли шагах в десяти от костра, их присутствие выдавал только тихий шепот и тонкий звон ожерелий. Одеты женщины в длинные черные панталоны и разноцветные блузы-камизы. Незамужних можно было сразу определить по прическе — длинные гладкие волосы собраны в две косы. Но все они были увешаны украшениями: множество медных и серебряных монеток различного достоинства и бляшки с изображениями феникса и крылатых рыб. Монеты были нанизаны в несколько рядов как бусы; на пальцах латунные кольца, на запястьях — браслеты немыслимой ширины. У некоторых браслеты и кольца соединены были цепочкой, и создавалось впечатление, что тонкие женские руки заперты в панцирь.

Украшения превращают женщину в своеобразный семейный банк; и после свадьбы уважающий себя мужчина приобретает столько украшений, сколько позволяет ему достаток. А иногда, залезая в долги, и больше.

Афганские кочевницы не носят чадры и никогда не носили ее. Вообще они настолько независимо и свободно себя держат, что никакого сравнения с горожанками и крестьянками быть не может. В этом, видимо, сказался отголосок тех времен, когда кочевницы помогали своим мужьям в ратных делах. Совсем в общем-то еще недавно — во время англо-афганских войн.

Старик сам заварил чай. За пиалой крепкого черного чая (кочевники почти не пьют зеленый) мы узнали, что его семейство поотстало от главного каравана, а перед наступлением сумерек снова снимается и до ночи догонит своих. Все эти люди — мужчины, женщины, дети — члены его семьи.

Афганские кочевники сохранили традицию объединенной семьи, где обычай предписывает младшим беспрекословно подчиняться воле стариков. Невесту тоже берут обычно внутри своего племени. Вопрос о браке решают родители. Но — и в этом сила пуштунвалай — на все случаи жизни в нем предусмотрен и «запасной выход». Если родители не смогли договориться, влюбленный может прибегнуть к «жак кавылю» — окрику. Юноша может подойти к шатру отца избранницы и несколько раз выстрелить в воздух. Тем самым, считается, он демонстрирует свою преданность возлюбленной. И тут уж к неуступчивому отцу, невесты приходят старейшины племени. Теперь его отказ может привести к вражде между семьями, кровной мести, расколу в племени. Потому-то после «жак кавыля» отказов почти не бывает.

Во время чаепития нас окружили дети, среди которых я заметил и своего давешнего знакомца. Он был повыше других, косматых и чумазых нареньков, и что-то объяснял им, показывая то на меня, то на мою кинокамеру. За мальчишками встали поодаль, звеня металлическими браслетами, девочки с огромными настороженными глазами. Руки их были выкрашены сурьмой для профилактики от хвори.

Я решил снять детей на пленку. Но стоило камере затарахтеть, как девочек словно ветром сдуло. Зато мальчики с интересом косились на кинокамеру, явно придумывая способ заполучить готовые фотографии. Все мои объяснения, что это невозможно, что надо сначала проявить и обработать пленку, были напрасны.

— Тогда давай камеру! — ультимативно заявил мой знакомец, тот самый, который умел считать овец и разводить костер.

Положение становилось крайне деликатным, но ребята были, в конце концов, правы: должен же был я отблагодарить за угощение! Раздумывая, что же предпринять, я решил протянуть время и сменить кассету. Когда же киноаппарат был открыт и ребята, наседая друг на друга и толкаясь, принялись его разглядывать (что же внутри!), вдруг снова раздалось авторитетное замечание моего приятеля:

— Сломалась!

Ребята закатились смехом. Камера перестала их интересовать.

Пора было расставаться, да и хозяева стали уже понемногу собираться в дорогу: женщины выносили из шатров паласы, скатывали в рулоны и вместе с чайниками, горшками, керосиновыми светильниками складывали у шатров. Потом принялись за жилище: несколько человек вместе с детьми занялись навесом, а другие — шестами. Мужчины сгоняли в стадо овец и верблюдов.

Приближались сумерки, а с ними прохлада, лучшее время для кочевки.

Пути караванов

Джиргамары собираются в Калате

Центр племен юго-восточных и южных районов — город Калат. Он мало чем отличается от Мукура: те же дувалы, из-за которых видны купола крыш. Потемневшая в сумерках зелень садов. И над всем городом высится на каменном холме массивный форт. Это Калате-гильзай — Крепость гильзаев.

Крепость эта была в свое время очень важной: она контролировала движение между Кандагаром и Кабулом. Не раз крепость, а с ней и город Калат подвергались разрушениям, переходили из рук в руки и перестраивались. Сейчас, конечно, Калат утратил свое стратегическое значение, но для южных кочевников он по-прежнему центр, столица. И многие вопросы, волнующие племена, все еще решаются здесь. Кочевники всегда играли видную роль во внутренней жизни Афганистана, особенно в новейшее время, когда в середине XVIII века их родоплеменная организация стала политическим ядром самостоятельного афганского государства. Ни одно значительное событие в жизни страны не обходилось без участия пуштунских племен.

Но чем более развивалось и становилось современным государство, тем более обострялись его отношения с племенами. Родоплеменная организация стала тормозом на пути экономического и социального развития Афганистана. Намерение вовлечь кочевников в активную хозяйственную жизнь, постепенно переводя их на оседлость, кочевая верхушка встретила враждебно.

А влияние ее в племени с его древней структурой — семья — клан — племя — очень значительно.

В решении проблем внутренней жизни племенная знать опирается на «джиргу». В переводе с пушту «джирга» означает круг, собрание. Это древнейший орган племенного самоуправления. У джирги три функции — законодательная, судебная и полицейская. Но издревле главнейшая задача джирги — мобилизация сил для отпора врагу.

Краткость выступления на джирге не ценится. Оратор-джир-гамар начинает с выдержек из корана, цитирует старинные поэмы и только потом переходит к сути дела, подкрепляя свои слова старинными пословицами и поговорками. Длится джирга до тех пор, пока не выскажутся все желающие, как бы долго, ни говорил каждый из них. Решение объявляется от имени джир-гамаров и в присутствии всех заинтересованных сторон, после чего никто не имеет права его нарушить.

Если между племенами возник серьезный конфликт, джирга назначает миротворческий орган — «марака». В решения мараки обычно не вмешивается даже правительство.

Джиргамары наизусть знают пуштунвалай — неписаный кодекс чести афганских племен. Пуштунвалай предписывает племенам при возникновении общей опасности объединяться. У огромных валунов все мужчины-воины давали клятву до победы забыть о собственной вражде. Патриотизм и национальная гордость, пожалуй, самые характерные черты каждого афганца. Спросите даже самого бедного, оборванного пуштуна, кто он, и тот с гордостью ответит: «Я — афганец». Говоря о себе, он нередко обобщает, подчеркивая: «Мы, афганцы...» Но, говоря между собой, пуштуны первым делом называют свое племя.

Пути караванов

Пуштунвалай предписывает обязательный «нынавати» — оказание помощи всякому, кто в ней нуждается. Потребовать нынава-ти может каждый, кто подойдет к шатру кочевника и громко изложит свою просьбу. И пока она не будет удовлетворена, просящий не сядет на ковер хозяина. Честь и достоинство человека, на ковер которого не сел просивший нынавати, останутся запятнанными навсегда.

Если враждуют между собой две семьи и одна из них решила прекратить ссору, то, подходя к шатру противника, нужно накинуть на шею своего верблюда веревку, а в рот взять пучок соломы. Противник без всяких условий пойдет на мировую.

За любую обиду пуштунвалай предписывает «бадаль хистыль» — компенсацию: от штрафа до кровной мести. В судебной рубрике кабульской газеты «Анис» нет-нет да и промелькнет сообщение о приговоре за убийство, связанное с кровной местью. Но тот же бадаль хистыль обязывает отвечать добром на добро, и, познакомившись раз, афганец никогда не забывает друзей.

Кочевники новых времен

«...Много и эмоционально написано в художественной литературе о романтической жизни кочевников, о свежем воздухе, которым они дышат, и о независимой жизни, которую они ведут. Действительность же другая, — писала как-то газета «Кабул Таймс». — Кучи ведут трудную, полную лишений жизнь, и в ней нет ничего романтического. Это неграмотные, скитающиеся люди, перед которыми стоят большие, большие проблемы. Их главное достояние — скот — подстерегает множество опасностей. Опасности подстерегают их самих — от жителей окрестных деревень, от других племен, от чиновников и от их собственного неуправляемого темперамента».

Действительно, гордые и независимые кочевники, отстоявшие некогда независимость страны, все больше превращаются в общественный архаизм, тормозящий социально-экономическое развитие Афганистана. Кочевники и сами во многом понимают это и пытаются как-то приспособиться к новым условиям, но оставаясь при этом кочевниками. Некоторые племена давно уже перестали разводить скот и занялись исключительно торговлей. До начала XX века они держали в руках львиную долю торговых операций не только внутри страны, но и за границей, вывозя афганские товары в Индию он Среднюю Азию. При этом они, естественно, не знали даже слова «контрабанда» и не собирались выполнять какие бы то ни было таможенные правила. Но появились крупные торговые компании, и кочевники утратили свои позиции; во внутренней же торговле они еще держатся крепко. Однако расширилась сеть современных автомобильных дорог, и кочевникам опять приходится уступать. Или переделаться. В Кандагаре мне довелось познакомиться с кочевником — владельцем целого парка мощных грузовиков. Он глава племени, его сородичи — шоферы, жизнь на колесах не сильно отличается от обычной кочевки, а семьи шоферов живут в кузовах...

Кочевники скупают у оседлого населения скот, шерсть, зерно, фрукты, горшки, лопаты и тому подобное, а потом продают их в Кабуле и других городах. В отдельных районах кочевники — почти единственные поставщики промышленных товаров. Нередко они продают в долг зерно, захватывают крестьян в долговую кабалу, потом скупают их клочки земли, становятся землевладельцами — и вот уже крестьянин превращается в арендатора. Так возникает вражда кочевых и оседлых людей. Пуштунвалай учит, что все члены племени — братья. Но одни кочевники — это феодалы, владеющие большим количеством скота (они же в основном ведут спекулятивную торговлю), а другие — пастухи, практически не имеющие собственного имущества. Может быть, им легче, чем другим — терять-то все равно нечего, — перейти на оседлость? Таких случаев в нынешнем Афганистане все больше и больше.

По закону о земельной реформе, принятому летом 1976 года, безземельные кочевники (как и некоторые другие беднейшие группы населения) могут в первую очередь приобрести в рассрочку государственные земли и получить ссуду для занятия земледелием.

...Справа у дороги дорожный указатель: граница двух провинций — Заболь и Кандагар. Скоро и пункт дорожной пошлины, к которому вплотную подходят покрытые сухой верблюжьей колючкой холмы. Тянется среди них длинной цепью кочевой караван.

Откуда он вышел? Куда придет?..

М. Конаровский

Ключевые слова: народы Центральной Азии
ПОКАЗАТЬ КОММЕНТАРИИ
# Вопрос-Ответ