Под белым крестом Лузитании

01 октября 1975 года, 00:00

Рис. Г. Филипповского

Последние дни Португальской империи

Рассказать в немногих словах о крахе португальской колониальной империи — задача невыполнимая. И все-таки то, что я увидел в Лиссабоне спустя считанные дни после падения фашистской диктатуры, в определенном смысле дает ключ к пониманию весьма сложных и зачастую противоречивых событий в Африке.

...Загорелось световое табло: «Не курить. Пристегните, пожалуйста, ремни». Мягкий, вкрадчивый голос стюардессы: «Уважаемые господа пассажиры, через несколько минут наш самолет совершит посадку...» Как обычно, как и десятки раз до этого. И лишь одно казалось мне удивительным, поразительным и почти неправдоподобным: то, что самолет сейчас приземлится не где-нибудь, а в Лиссабоне. Дело в том, что события 25 апреля 1974 года в Португалии касались меня, пожалуй, несколько ближе, чем любого другого советского журналиста: на протяжении последних восьми лет мне довелось, что называется, вплотную соприкоснуться с вооруженной национально-освободительной борьбой, которую вели против португальских колонизаторов патриоты Анголы, Гвинеи-Бисау и Мозамбика. Особенно близко я познакомился с патриотами Гвинеи-Бисау, на освобожденной территории которой, начиная с 1966 года, я побывал шесть раз.

И вот передо мной новая, весенняя, свободная Португалия. Среди тысяч перемен одну я почувствовал, сделав всего несколько шагов по ее земле: военные — молодые розовощекие пехотинцы, стоявшие на контрольно-пропускном пункте, — встретили советского корреспондента необычайно радушно, без малейшего промедления оттиснув в паспорте штампиком слово «въезд», хотя у того въездной визы не было и в помине. Потом новое, необычное хлынуло целым потоком. И гвоздики в петлицах, и красные флаги на зданиях, и эмблемы серпа и молота в витринах почти всех магазинов — от галантерейного до ювелирного. Демонстрации, митинги, пламенные речи на импровизированных трибунах — все было.

Однако жизнь ведь состоит не из одних митингов и манифестаций. И фашистский режим существовал в Португалии не день и не два. Даже не год и не десять лет, а почти полвека. Сорок восемь лет. И война с прошлым, пусть в других формах, еще не кончилась. Ни в Анголе, ни в Мозамбике, ни в Гвинее-Бисау. И потом: куда девались фашисты? Да и те, кто их поддерживал, кто их подкармливал: куда исчезли они? Зять владельца нового прекрасного отеля «Алтиш», смеясь, рассказал мне анекдот: «У нас в Португалии всего восемь с половиной миллионов жителей. Из них теперь, после 25 апреля, девять миллионов демократов».

Анекдот остроумный и тревожный. Действительно, «вдруг» все стали «демократами». Кроме, конечно, тех двух или трех сотен агентов салазароеской охранки ПИДЕ, ноторых сразу же посадили за решетки тюрем Кашиас и Пенише.

Все стали демократами. Что ж, значит, и первого назначенного новой властью временного президента Португалии генерала Антониу ди Спинола тоже прикажете называть демократом? Того самого Спинолу, который в давние времена пошел добровольцем в войска Франко, душившие республиканскую Испанию. Того самого Спинолу, который затем подвизался в качестве «наблюдателя» при гитлеровских войсках, воевавших под Сталинградом. И когда салазаровсная национальная республиканская гвардия убивала восстававших против фашистского режима сыновей Португалии, то ею командовал тот же Ангонио ди Спинола. «Он был преступником а Анголе, когда служил там командующим моторизованной кавалерией и расправлялся с местным населением. Он выдает себя за миротворца в то время, когда его руки обагрены кровью. Он хотел бы уничтожить всех людей нашей страны... Спинола убежден, что борьба прекратится, если погибнут руководители нашей партии». Эти слова принадлежат первому генеральному секретарю ПАИГК Амилкару Кабралу, погибшему от рук убийц, подосланных
Спинолой в январе 1973 года, а произнесены они были в ноябре 1969 года, когда Спинола занимал пост губернатора Гвинеи-Бисау.

Но ни этот бывший генерал, ни его сторонники и приспешники не в силах повернуть вспять ход событий. Прогрессивно настроенные военные, а их большинство в португальской армии, твердо решили довести дело деколонизации до конца. Они знали, что такое колониальная война, знали цену «рыцарству» генерала Спинолы, этого «крестоносца с моноклем», ни в грош не ставившего жизни простых португальских парней, умиравших в лесах и болотах Гвинеи-Бисау, Анголы и Мозамбика за чужое им дело. Колониальная война вызывала отвращение у большинства португальских офицеров и солдат. В то же время они видели, с каким героизмом сражались африканские патриоты за свободу, как беззаветно жертвовали жизнью ради будущего своих народов. Наконец, огромное значение имело, конечно, то, что национально-освободительные движения Гвинеи-Бисау, Анголы и Мозамбика к моменту падения португальского фашистского режима одержали столь крупные победы, что крах португальской колониальной империи был неминуем.

Сегодня новая Португалия признала независимость Гвинеи-Бисау, Мозамбика, островов Зеленого Мыса, островов Сан-Томе и Принсипе. На очереди независимость Анголы. Однако в Анголе реакция все еще не оставила надежд на сохранение своих позиций и при поддержке иностранного монополистического капитала пытается завладеть природными ресурсами этой одной из самых богатых африканских стран. С завоеванием независимости освобождение страны оказалось далеко не завершенным — завоевания нужно еще защитить от наемников империализма и неоколониализма, стремящихся узурпировать власть в Анголе, планировавших заговор в Гвинее-Бисау.

«Крестоносцы с моноклем» и сегодня не сложили оружия — об этом свидетельствуют кровавые события в Анголе, где народ под руководством МПЛА (Народное движение за освобождение Анголы) после 13 лет борьбы против колонизаторов вынужден давать решительный отпор местной реакции.

Бдительность, готовность защитить свои завоевания, решимость идти путем социального прогресса — вот что характеризует сегодня стремления народов бывшей «португальской Африки», драматическая борьба которых за новую жизнь не только не окончена, но разворачивается на новом этапе и с новой силой.

И чтобы понять ее сложности, ощутить жар событий, происходящих в Анголе, Гвинее-Бисау и Мозамбике сегодня, мы должны знать хронику событий вчерашнего дня — от первых выстрелов патриотов, более десятилетия назад начавших вооруженную борьбу против колонизаторов Салазара, до 25 апреля 1974 года, когда лиссабонская радиостанция передала мелодию популярной песни «Грандула, смуглый городок», — сигнал к началу восстания против фашизма.

События, о которых рассказывает Евгений Коршунов, происходят в вымышленной африканской стране. Но они типичны для всех бывших «португальских территорий» в Африке, где реакция не брезгует ничем, чтобы помешать прогрессу, — в том числе и «помощью» наемников — белых и черных.

О. Игнатьев

Форт в джунглях

Майк не отрываясь смотрел вниз, где по неровному, похожему на ворсистый ковер бушу плыла черная тень вертолета. Тяжелый поток расплавленного золота обрушивался с неба на недвижные вершины деревьев, ослепительно сверкающие змейки речушек и буровато-коричневые болота, похожие на заношенные куртки десантников. Сквозь круглые, незастекленные иллюминаторы в кабину врывался ветер, его прохладные струи били, словно из мощного вентилятора, и Майк с сожалением подумал, что скоро опять окажется в липкой жаре буша, подобно осаждающей армии, со всех сторон подступившего к бетонным стенам форта № 7.

Он никогда не был в этом форте, находившемся всего лишь в нескольких десятках миль от границы с Боганой, но хорошо представлял его: ведь губернатор — генерал Кристофер ди Ногейра — перестроил их все по единому плану, аккуратный макет которого Майк видел у него в длинном, мрачноватом кабинете на столике под огромной, во всю стену, картой Колонии.

— Притаились, — раздался голос сидевшего рядом с Майком генерала Кристофера ди Ногейра. Он тоже с каким-то почти болезненным любопытством вглядывался в проплывавшие внизу неподвижные, словно окаменевшие, зеленые волны молчащего леса.

Мохнатые брови, козырьками нависшие над глубокими глазницами, плотно сжатые бескровные тонкие губы с презрительно опущенными уголками, а главное — глаза, холодные, цепкие, — все это делало его похожим на кондора, высматривающего добычу.

За генеральской машиной шли еще два «алуэта» — вертолеты французского производства с пасторальным названием «жаворонок», бронированные брюха которых надежно защищали от зенитных пулеметов повстанцев. Но теперь у тех, внизу, невидимых под плотной лохматой шапкой тропического леса, появились ракеты, и «алуэты» старались держаться повыше.

— Я вам даю прекрасную команду, капитан, отлично вооруженную, не боящуюся джунглей, — хрипло говорил ди Ногейра Майку, когда перед посадкой в «алуэты» шестьдесят командос выстроились на маленьком лесном аэродроме возле Гидау — столицы Колонии.

Высокий, широкоплечий, одетый в выгоревший костюм десантника, со старомодным моноклем в правой глазнице, в руке трость с затейливой инкрустацией, он важно вышагивал впереди Майка. Именно таким описывали генерала журналисты: рыцарем и джентльменом, солдатом без страха и упрека.

— На этих вы тоже можете положиться, — продолжал генерал, тыча тростью в сторону десятка африканцев, стоявших отдельно. — Они из тех мест, где вам предстоит действовать. Но если кто-нибудь из них попадет в руки мятежников... — генерал чуть помедлил и усмехнулся, — с него живьем сдерут шкуру.

Африканцы не сводили глаз с начальства, а Майку вдруг вспомнился сержант Аде, он же капитан Морис — офицер разведки Боганы. Он вот так же преданно таращил глаза в тренировочном лагере, где наемники готовились к операции «Сарыч» — морскому десанту в Богану. Который же из этих, идущих теперь проводниками его отряда, окажется предателем? Может быть, вон тот, толстый коротышка в рваных солдатских брюках и грязной голубой майке с портретом какого-то африканского лидера, какого — невозможно разобрать, настолько выгорела майка. Или вот этот, с курчавой бородкой, босой, но в новеньком, салатового цвета тропическом шлеме? Когда-то в таких шлемах карикатуристы изображали колонизаторов, теперь их носят лишь африканцы, у белых это считается дурным тоном.

— Вы, я вижу, им не верите? Кстати, как звали того парня, который вас отпустил?

— Капитан Морис, — ответил Майк лишь на последний вопрос, стараясь подавить в себе неприятное чувство: казалось, генерал вновь и вновь проверяет его.

Но ведь он ничего не утаил от генерала тогда, после провала десанта. Он рассказал, как погибли командиры наемников, как сами наемники разбежались или сдались. Лишь одного он не мог сказать: кто убил майора Хорста. Кристофер ди Ногейра слушал его тогда, прикрыв глаза ладонью. Внезапно он резко встал, скрестил руки на груди и принялся мерить кабинет длинными, негнущимися ногами, искоса испытующе поглядывая на Майка. Затем подошел к висевшей на стене карте и долго смотрел на нее. У Майка начали затекать ноги, когда генерал наконец нарушил молчание.

__ Я читал о ваших приключениях, капитан, — он указал на папку, лежавшую на столе. — Я вам верю и завидую, Браун.

Майк растерялся — это было неожиданно...

Так же неожиданно, как и то, что сейчас он летел на борту военного вертолета вместе с самим генералом.

— Под нами форт. Идем на посадку, — прохрипел динамик, и тяжелая машина, на секунду зависнув над игрушечной крепостью, стала проваливаться вниз.

Сверху форт был удивительно похож на макет. Невысокие массивные бетонные стены, аккуратные круглые башенки по углам, серые блокгаузы, крытые некрашеным гофрированным железом. В центре белел аккуратно посыпанный песком квадрат — посадочная площадка для вертолетов. Над низким домиком, который занимал комендант, возвышался тонкий флагшток с выгоревшим флагом. Буш вокруг форта был расчищен метров на двести-триста, а все отвоеванное у леса пространство занято огородами, на которых копошились черные фигурки людей. Из единственных ворот выползала красная латеритовая дорога и скрывалась в густой тропической зелени.

Упругий толчок возвестил о конце полета. Генерал распахнул дверцу и первым выпрыгнул из машины. От домика коменданта навстречу песчаному вихрю, поднятому винтом, согнувшись пополам и прикрыв глаза локтем, бежал тощий офицер.

Майк выскочил вслед за генералом.

— Капитан Соуз Гомеш. Женат на мулатке. Пятеро детей. Комендант форта. Болен туберкулезом, — бесстрастно объяснял ди Ногейра.

Не доходя нескольких шагов до начальства, капитан Гомеш вытянулся, поднес руку к козырьку выгоревшего военного кепи. Он задыхался, на посеревшем, не тронутом загаром лице выступили капли пота. Глаза болезненно блестели.

— Капитан Соуз Гомеш докладывает, — едва перевел он дыхание, с трудом сдерживая кашель. — В форте девяносто шесть рядовых и три офицера, семнадцать семей африканцев. Лейтенант Коста Ферейра с патрулем в буше. Лейтенант Дэвид Телиш отдыхает после ночного дежурства.

— Хорошо, капитан.

Ди Ногейра протянул Гомешу руку, и тот с почтительной осторожностью пожал ее.

— Знакомьтесь. Капитан Майк Браун.

Генерал полуобернулся. Майк выступил из-за его широкой, плоской спины и тоже протянул руку Гомешу. Пальцы капитана Гомеша были вялыми и влажными. Он с подобострастным ожиданием смотрел на прибывших. Майку даже показалось, что он заметил в глазах коменданта испуг.

— Капитан Браун будет выполнять особое задание, и вы обязаны оказать ему всю возможную помощь... — ровным голосом продолжал генерал.

— Но... — робко начал было Гомеш, однако замялся, так и не осмелившись задать свой вопрос.

Генерал нахмурился:

— Вы хотите сказать, что удивлены. Да, мы не предупредили вас заранее по радио, так как подозреваем, что наши шифры становятся известны противнику слишком быстро. И вообще — утечка секретной информации приняла недопустимые размеры. К чему это ведет, может рассказать вам капитан Браун. У него уже была возможность познать это на собственном опыте.

Майк слушал, стараясь ничем не выдать своего удивления. В Гидау шла речь совсем о другом — об усилении гарнизона форта, всего лишь. А теперь выходит, что комендант Гомеш чуть ли не обязан подчиняться его, Майка, приказам? Но главное — какое еще «особое задание» имеет в виду ди Ногейра?

Из-за тупорылых пятнистых туш вертолетов, расталкивая выстраивающихся командос, выбежал молодой парень в десантных брюках. На бегу он натягивал пятнистую куртку, одновременно пытаясь застегнуть ремень с кобурой.

— Лейтенант Телиш, — смутился комендант. — Я докладывал, что после ночного дежурства он...

Телиш наконец справился с курткой и ремнем. Он подбежал к своему начальнику, вытянулся рядом с ним, бросил ладонь к коротко стриженной, непокрытой голове.

Генерал нахмурился:

— Отставить, лейтенант.

Телиш вскинул подбородок и вытаращил глаза, всем своим видом выражая готовность к разносу — генерал был известен строгостью во всем, что касалось уставных положений. На коменданта жалко было смотреть. Его лицо побелело так, что казалось, еще секунда — и он грохнется в обморок!

Но разноса не последовало. При виде откровенного испуга Гомеша генерал вдруг смягчился.

— Надеюсь, здешнее пекло не сказывается на вашем гостеприимстве, комендант... — деланно вопросительным тоном произнес он.

— Конечно, конечно же...

Гомеш засуетился, смешно растопырил худые руки, приглашая высокопоставленного гостя вперед и одновременно спиною оттирая незадачливого лейтенанта.

— Приведите себя в порядок, — услышал Майк его умоляющий шепот...

Они долго сидели за обедом у коменданта. Столовой служила большая комната с голыми, плохо побеленными бетонными стенами. Узкие окна, похожие на бойницы, были забраны толстой, частой решеткой. На грубом столе красного дерева стояли заплывшие стеарином, тронутые зеленью медные подсвечники, в которые Мелинда, толстая, добродушная жена коменданта, по случаю приезда гостей торжественно воткнула ароматические свечи.

Генерал неторопливо пережевывал жесткую, пряно пахнущую баранину и снисходительно хвалил кулинарные способности хозяйки, которая стояла, прислонившись к двери, до половины разрисованной детскими каракулями. Сам комендант вел себя, как провинившийся ученик, и почти не притронулся к своей тарелке. Зато здоровяк Дэвид Телиш уминал за обе щеки, и ди Ногейра поглядывал на этого пышущего здоровьем парня с одобрением.

— У хорошего солдата должен быть отменный аппетит, — заметил он, вытирая бескровные губы белоснежным платком с изящно вышитой монограммой — салфеток в доме Соуза Гомеша не водилось.

— Да, да, — поспешно согласился Гомеш. — Дэвид... то есть, лейтенант Телиш — отличный солдат.

— Что ж, надеюсь, мы убедимся в этом еще сегодня... ночью.

— Сегодня ночью. Но... — от волнения на серых щеках коменданта пятнами выступил румянец, — но разве вы... останетесь здесь на ночь?

Гомеш даже привстал, вцепившись в край массивного стола худыми, слабыми пальцами. Майк тоже с недоумением посмотрел на генерала.

— Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, — решительно вмешался Дэвид Телиш, хотя и склонил почтительно голову. — Это... дьявольски опасно.

Генерал высокомерно вскинул острый подбородок:

— Вы меня пугаете?

— Нет, нет... — торопливо залепетал комендант, окончательно сраженный новой дерзостью Телиша. — Просто...

— Вы хотите сказать, что не сможете обеспечить меня должными удобствами, не так ли?

В хрипловатом голосе ди Ногейры прозвучала ирония. Он живо повернулся к Майку: — Согласно утвержденному мною проекту на крыше дома коменданта форта должен быть солярий. Там мы с вами и заночуем.

Комендант беспомощно оглянулся на свою дородную супругу, словно ища поддержки, но ди Ногейра уже встал из-за стола. Мелинда поспешно распахнула дверь и генерал шагнул через высокий порог. Следом за ним засеменил комендант.

Майк хотел было последовать за ними, как вдруг лейтенант Телиш схватил его за руку.

— Он... что? Просто глуп или имеет среди святых личного покровителя? Ведь, если он заночует у нас, да еще оставит здесь на ночь своих пятнистых бегемотов, мятежники еще до утра разнесут в щепки нашу обитель! Надо быть круглыми дураками, чтобы упустить такую крупную дичь...

— А вы уверены, что мятежники знают о нашем прибытии?

Телиш раскатисто захохотал:

— Да вы протащились над всей Колонией, как господь бог, инспектирующий полки ангелов перед сражением с силами сатаны. С огнем и громом и... что там еще полагается?

— Но совсем необязательно, чтобы в «алуэтах» был именно генерал ди Ногейра, — слабо возразил Майк.

— Об этом не беспокойтесь. Мятежники знают все, что творится у нас в форте, не хуже, чем дела в любой из их табанок. Готов спорить на месячное жалованье, что известие о прибытии в форт самого большого начальника наверняка дошло куда нужно — Телиш был не на шутку встревожен: румянец исчез с его пухлых щек, губы чуть заметно дрожали.

От столь явной смены настроения бравого вояки лейтенанта Майку стало немного не по себе, но он постарался ничем не показать этого.

— Вы настроены слишком панически, лейтенант. Бывают вещи и пострашнее нападения мятежников на бетонную крепость.

Телиш посмотрел на него долгим, изучающим взглядом:

— Судя по вашему произношению, да и по имени, вы англичанин, но лезет в болото вместе с нами... Вам что, хочется славы Фрэнка Рохо?

— Меня ждет генерал, — сухо отрезал Майк и поспешно вышел из комнаты, показавшейся вдруг тюремной камерой, полной тоскливой безысходности.

Фрэнк Рохо! Да, Майк хорошо знал имя этого великого человека, прославленного охотника и следопыта, уже лет тридцать известного далеко за пределами Колонии. Однажды тот даже побывал в гостях у отца Майка — могучий бородатый великан, знающий джунгли лучше самых опытных охотников-африканцев. Что ж, он был бы счастлив, если бы о нем, Майке Брауне, говорили так же, как о Фрэнке Рохо...

На крыше у полуметрового бетонного парапета, прямой как трость, стоял генерал с большим морским биноклем в руках и смотрел в сторону буша. Комендант что-то почтительно докладывал ему, держась на полшага сзади.

До заката оставалось еще часа два, и обитатели форта не спеша готовились к ночи. Африканцы, работавшие на огородах, потянулись к приоткрытым воротам форта. У жилых блокгаузов зачадили жаровни, резко запахло пальмовым маслом. Кривоногий сержант менял часовых-наблюдателей у пулеметов на башнях.

Внезапно у ворот возникла какая-то суета. Караульные поспешно распахнули их пошире, и кучка солдат в пятнистой форме торопливо вошла на территорию форта. На скрещенных руках двоих, обняв их за шеи, сидел раненый с перебинтованной головой. Следом на самодельных носилках из шестов, связанных лианами, несли еще троих.

— Что случилось? — не оборачиваясь к оцепеневшему коменданту, резко спросил ди Ногейра.

Капитан Гомеш тревожно подался вперед, всматриваясь в солдат, потом повернулся и, ни слова не говоря, загрохотал коваными каблуками по бетонным ступеням лестницы. Через минуту он уже неуклюже бежал через пыльную площадь к воротам, у которых вокруг самодельных носилок собралось плотное кольцо солдат.

— На войне, как на войне. — Генерал опустил бинокль и обернулся к Майку. — Вы согласны со мною, капитан?

Майк опустил голову:

— Если каждый патруль будет терять по три человека...

— Вы хотите сказать, что это слишком высокая цена за...

Ди Ногейра помедлил, подбирая и взвешивая слова.

— За остатки нашего величия? Нет, капитан Браун, мы платим кровью за предательство цивилизованного мира, который бросил нас один на один с варварством, да еще лицемерно разглагольствует о гуманности.

В его словах прозвучали презрение и горечь.

— Но мы горды своей миссией. Посмотрите!

Он вытянул руку в сторону вертолетов. Оранжевые лучи солнца, быстро погружающегося в синие заросли буша, били прямо в огромные белые кресты на бортах тяжелых машин.

— Эти кресты были на щитах наших доблестных предков, сражавшихся за святой гроб господень, на славных знаменах Писарро, несшего европейскую цивилизацию дикарям Южной Америки. Эти кресты сегодня с нами здесь, в Африке!

Словно устыдившись своей неуместной патетики, генерал вдруг умолк, а потом приказал усталым, будничным тоном:

— Узнайте, в чем там дело, капитан...

...Капитан Браун решительно вклинился в кольцо потных солдатских спин. В центре этого кольца со скрещенными на груди руками лежали убитые. В открытых остекленевших глазах отражалось быстро гаснущее небо. У одного из разорванной на груди куртки торчал обломок золотистой бамбуковой палочки.

«Так ведь это же стрела», — поразился Майк.

И только тут он увидел коменданта, который с участием склонился над раненым, сидевшим прямо на земле и опиравшимся спиной на зеленый ящик походной рации.

— Мы... шли впереди — Микель, я и лейтенант... Они хотели покончить с нами без шума. Лейтенант даже не охнул, когда в него влепили этот вертел. Микель... успел шарахнуть очередь по зарослям... Но тут его срезал снайпер. Если бы я не бросился на землю... — раненый застонал.

Капитан Гомеш выпрямился.

— Унесите их, — приказал он. Майк поразился твердости его голоса. Сейчас в отсутствие генерала это был совсем иной человек. Но в следующий момент, когда комендант обернулся и увидел Майка, он опять стал прежним робким смешным человеком в военной форме.

— Лейтенант Ферейра убит, — почему-то извиняющимся голосом сказал он. — О, если бы вам удалось убедить его превосходительство... Даже если бы улетели только ваши «алуэты», они, — Гомеш кивнул в сторону джунглей, — может быть, поверили бы, что вы улетели тоже...

— Но почему вы так уверены, что мятежники знают все, что творится в стенах форта? — не выдержал Майк. — В конце концов, на войне, как на войне! — Он поймал себя на том, что заговорил патетическим тоном ди Ногейры.

Гомеш горько усмехнулся.

— У каждого из этих парней... убитых сегодня... в Португалии осталась мать. А может, и невеста... — Он бессильно махнул рукой и понуро пошел сквозь поспешно расступающееся перед ним кольцо солдат.

«У него ведь пятеро детей», — вспомнил Майк, глядя вслед коменданту.

«Огненная колонна» Фрэнка Рохо

Когда Майк поднялся на крышу комендантского дома, уже стемнело. Где-то неподалеку, в темноте, чихнул и лихорадочно затарахтел движок, и свет прожекторов, установленных на пулеметных башнях, устремился за стены форта.

Генерал молча выслушал торопливый доклад Майка о нападении на патруль и о гибели лейтенанта Ферейры, досадливо поморщился:

— Бог не оставит его... Святой Себастьян тоже принял мучительную смерть от стрел.

Внизу на лестнице послышались торопливые шаги. Потом появился задыхающийся капитан Гомеш.

— Я приказал выдвинуть посты за стены, ваше превосходительство... на случай... — он замялся.

— Отставить! Неужели вы до сих пор не научились воевать, хотя находитесь здесь уже не первый год? — В голосе генерала сквозило откровенное презрение. — Мятежники вырежут их, мы даже и не услышим. — Ди Ногейра взглянул на желтую, тускло мерцающую лампочку, о мелкую сетку которой непрерывно бились большие ночные бабочки. — Прикажите выключить свет. Солдатам не спать. Учтите, мятежники скорее всего атакуют нас за час до рассвета — около шести.

— Слушаюсь!

Комендант неловко щелкнул каблуками.

Проводив взглядом сутулую спину Гомеша, генерал обернулся к Майку:

— А вам, капитан Браун, я бы посоветовал отдохнуть.

Ди Ногейра кивнул в сторону гамака, прикрепленного к крюкам, вбитым в бетонный парапет.

Майк, заранее предвкушая блаженство отдыха после напряженного дня, не мешкая, улегся в гамак. В тот же момент лампочка мигнула и погасла. Все растворилось во тьме. Лишь окна — бойницы блокгаузов — засветились тусклым светом свечей, да кое-где на земле мерцали догорающие угли, выброшенные из жаровен. Через несколько минут послышался звучный храп губернатора (Колонии генерала Кристофера ди Ногейра.

Несмотря на усталость, Майк долго не мог уснуть. Каждый раз, как только смыкались отяжелевшие веки, перед ним возникало восковое лицо лейтенанта Ферейры с заострившимися чертами и золотистый обломок стрелы в обнаженной груди.

«Святой Себастьян... — вспомнились ему высокопарные слова генерала. — Но Себастьян верил в то, за что шел на мучительную смерть. А лейтенант Ферейра?»

Майк лежал на спине, подложив руки под голову и устремив взгляд в низкое, усеянное крупными мерцающими звездами небо. Невольно ему вспомнился Габерон, столица Боганы, не столь уж далекий, но, увы, недосягаемый город его детства и юности. Когда-то там Елена, Джин и он вот точно так же смотрели на яркие тропические звезды и на пари пытались отыскать в черной глубине ночи очертания созвездий, названия которых юноши зубрили на скучных уроках в школе святого Амброзия.

Где-то сейчас Елена и Джин? Всего лишь месяц прошел с той, казавшейся теперь нереальной, ночи, когда Майк вывел отряд наемников на виллу ничего не подозревающего Мангакиса. Там был и Джин с отцом. Майк вновь увидел удивленные глаза Корнева-старшего, растрепанные седые волосы Мангакиса, отца Елены, распухшее от ударов лицо министра Гвено и вспышку очереди своего автомата, вспарывающей грудь майора Хорста. Сколько раз он просыпался в холодном поту, а затем с облегчением осознавал, что на этот раз все происходило только во сне. Что он в своей комнате, дома у отца, в Гидау, и ему не нужно будет опять судорожно махать веслом, удирая по вздымавшейся фонтанами разрывов ночной лагуне к мигающим огням далекого португальского сторожевика, подбирающего остатки разгромленного десанта.

Что-то сейчас там, в Габероне? Каникулы у Джина еще не кончились, и он, наверное, как и прежде, катает Елену на моторке по тихой лагуне. А вечерами ходят в кино или слушают пластинки на веранде у Корневых.

Увидит ли он когда-нибудь Елену? А вдруг она уедет с Джином в Москву, на родину Корневых? У нее ведь тоже нет родины, как и у него, у Майка. Или... нет, есть! Он родился в Богане, он вырос в ней, но вернется ли он когда-нибудь туда?

...Грохот ударил тугой волной. Оранжевое пламя — Майк увидел его даже сквозь сомкнутые веки — взвилось где-то внизу, и осколки стальной щеткой заскрежетали по бетону. Майк скатился с гамака и инстинктивно прижался к парапету.

— Они начали! — услышал он над собою довольный голос ди Ногейры. — За час до рассвета, как я и ожидал!

Генерал стоял на крыше во весь рост, широко расставив ноги, зажав под мышкой трость.

Внизу опять грохнуло, опять завизжали осколки. Звонко застучали, перебивая друг друга, пулеметы на сторожевых башнях. Прожекторы поспешно вонзили широкие лезвия ослепительного белого света в чернильную темноту джунглей. Оттуда к форту, пульсируя, словно страшные щупальца неведомого чудовища, тянулись огненные трассы. Они отрывались от леса и неслись прямо на Майка, на генерала, а тот стоял, даже не пригибаясь.

Яркие вспышки огненным кольцом опоясали крепостные стены. Оранжевое пламя взрывов вскидывалось то у одного блокгауза, то у другого. И вдруг стало так светло, словно над фортом засияло полуденное солнце: пятнистая туша «алуэта» подпрыгнула, разваливаясь надвое, и белый мальтийский крест, как живой, мучительно изогнулся в конвульсиях пляшущих языков пламени.

— Они обстреливают ракетами, ваше превосходительство! Прошу вас, сойдите вниз! — Запыхавшийся от бега лейтенант Дэвид Телиш вырос из темноты рядом с генералом.

— Вижу! — бросил тот, не оборачиваясь.

Майк заставил себя оторваться от казавшегося таким надежным бетона крыши и встать. Но ди Ногейра не обратил на него внимания. Майку пришло в голову, что генерал любуется сейчас самим собой.

Лейтенант Телиш нервно поправил каску, обтянутую сеткой, с привязанными увядшими ветками.

— Комендант просит разрешения атаковать, — с ноткой отчаяния выкрикнул он, убедившись, что генерал не собирается покидать свой наблюдательный пункт. — Иначе мятежники прорвутся в мертвое пространство под стены!

Генерал даже не взглянул на него:

— Отставить!

— Но...

Телиш вдруг схватился обеими руками за горло. При очередном всплеске пламени на горящем «алуэте» Майк увидел, как сквозь пальцы лейтенанта ударил черный фонтанчик. В следующее мгновение он рухнул лицом вниз на бетон. Темное пятно медленно поползло к ногам генерала.

Майк бросился к лейтенанту.

— Бесполезно, — сухо прозвучал голос ди Ногейры. — Он мертв.

Майк, пораженный будничностью его тона; медленно выпрямился. Генерал равнодушно отвернулся. Все его внимание было опять занято боем.

Ракетный обстрел неожиданно кончился, зато зачастили глухие хлопки ручных гранат. И тут, где-то позади цепей мятежников, разнесся пронзительный вой. Вслед за ним хором, затрещали чьи-то автоматы. Огонь по форту разом прекратился: видимо, мятежники отступили в джунгли. Прожекторы на стенах погасли. И только тут Майк заметил, что уже светает.

Генерал, даже не глянув под ноги, переступил через тело лейтенанта Телиша и неспешно стал спускаться вниз. Майк последовал за ним. Они вышли на площадь как раз в тот момент, когда в распахнутые ворота неторопливо вступил бородатый гигант в пятнистой форме. Его обожженное солнцем лицо обрамляла густая черная борода, берет был сдвинут на затылок, грудь перекрещивали пулеметные ленты. Рядом настороженно шли два африканца, держа в руках пистолеты. За ними к форту беспорядочной толпой двигалась еще несколько десятков африканцев в разношерстной одежде, но все вооруженные до зубов.

— Великий охотник, Фрэнк Рохо, — с удовольствием, которое у него в голосе Майк слышал впервые, торжественно произнес ди Ногейра. — Рохо и его «десперадос», «отчаянные». — Он вставил в глаз свой неизменный монокль. — Все идет по плану, капитан. «Колуна инфернал» подошла вовремя.

«Огненная колонна», — перевел Майк про себя с португальского.

Собравшиеся поодаль командос Майка и солдаты гарнизона хмуро разглядывали Рохо и его «отчаянных». Знаменитый охотник все так же неторопливо направился к ожидавшему его генералу, щурясь от косых лучей утреннего солнца.

— Хэлло, Фрэнк! — опять-таки непривычно дружеским тоном приветствовал его ди Ногейра. — Ты точен, как дьявол, когда он приходит за душой грешника. Не зря тебя называют «болотным чертом».

Рохо добродушно улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Хэлло! — Он крепко стиснул руку генерала, который даже слегка поморщился от такого рукопожатия, и повернулся к Майку: — А это, я полагаю, Браун-младший?

Рис. Г. Филипповского

Майк, приятно удивленный тем, что великий охотник, романтический герой его детских мечтаний, помнит его, хотя побывал в доме Браунов лишь раз, немного растерялся.

— Слышал, слышал о твоих подвигах, малыш! — Рохо дружески положил тяжелую руку на плечо смущенного Майка. — Что ж, будем считать, что тебе повезло и на этот раз. Мой друг генерал никогда не вызывает меня для пустяковых дел.

Он снял руку с плеча Майка и шутливо вытянулся перед губернатором:

— Итак, ваше превосходительство, я прибыл в назначенное время. Правда, — он усмехнулся, — мне пришлось немного задержаться. Зато мои «десперадос» сегодня будут довольны...

Рохо сделал небрежный жест в сторону толпы у ворот. Оттуда бежал суетливый комендант.

Он тяжело дышал, на бледном лице багровели болезненные пятна.

— Я... запретил им входить в форт... с этим! — В голосе его был ужас. — Я солдат, а не палач. И я не хочу, чтобы...

Рохо насмешливо улыбнулся.

— Вы имеете в виду трофеи моих парней, капитан? Ничего не поделаешь, они же дикари!

Тем временем в воротах показалась группа «десперадос». Пятеро несли на спинах небольшие джутовые мешки, из которых что-то сочилось.

— А ну-ка, подите сюда, дети мои, покажите-ка ваши трофеи! — весело крикнул им Рохо.

Один из «десперадос» подошел к офицерам, молча развязал мешок... и в красную пыль покатились человеческие головы.

Загадочное письмо

В это утро Женя проснулся в отличном настроении. Он вскочил с широкого дивана, на котором спал в отцовском кабинете каждый раз, когда приезжал на летние каникулы, отдернул плотную штору и распахнул занимающее всю стену окно. Было еще только начало восьмого, и с лагуны тянуло прохладой. Разминаясь с эспандером, Женя обдумывал планы на вечер. Пожалуй, сначала они сходят с Еленой в кино — она ведь говорила, что хочет посмотреть новый мюзикл, — а потом отправятся бродить по пустынному берегу мимо догорающих рыбацких костров.

Внизу позвонили.

Женя мгновенно натянул шорты, накинул яркую рубашку-«распашонку», не глядя подцепил большими пальцами ног петли тапочек-подошв из синей пористой резины — и сбежал по лестнице в холл. За стеклянной дверью стоял широкоплечий крепыш в защитной форме без знаков отличия. Из его густой бороды торчала дымящаяся сигара.

Женя уже не раз видел этого человека. Его звали Кэндал, и он был руководителем «солдат свободы» — партизан, сражавшихся с португальцами в лесах соседней Колонии.

Бородач вскинул сжатый кулак и улыбнулся одними глазами:

— Салют, камарад! А где отец?

— Отец? — Женя от изумления даже забыл поздороваться. — Но он вчера уехал к вам, в Колонию. Ведь вы же сами прислали письмо мистеру Мангакису, в котором пригласили их обеих...

Кэндал вынул сигару изо рта, лицо его напряглось. Но он тут же заулыбался:

— Ах так... Значит, они все же получили письмо!.. — Он выдохнул мощную струю дыма. — Кстати, они не говорили, куда именно они направятся в Колонии? Боюсь, как бы им не сообщили устаревший маршрут...

— Не знаю... — неуверенно ответил Женя. — Хотя в тот вечер, когда я был у Мангакисов вместе с папой, речь, кажется, шла о зоне форта № 7.

— Ну что ж, спасибо, уточню в штабе.

Кэндал дружески улыбнулся и стремительно направился к двери. Но Женя загородил ему дорогу. Он почувствовал: что-то произошло.

— Если вам нужно письмо, поедем к Елене. Ее отец не выбросит из дома ни одной своей бумажки.

— Хорошо! — сразу же принял решение Кэндал. — Только бистро.

Он схватил Женю за плечо и энергично потянул за собой. Когда они выскочили во двор, шофер в форме «солдат свободы», сидевший за рулем пестро камуфлированного «джипа», включил мотор.

— На виллу советника Мангакиса. Быстрей! — приказал Кэндал, бросаясь на жесткое металлическое сиденье рядом с солдатом.

Через десять минут «джип» поравнялся с белоснежным домиком, наполовину скрытым в зелени сада. Решетчатые ворота были открыты, и шофер, не тормозя, свернул во двор. Тотчас из дома выбежала толстая африканка, яростно размахивая руками, словно собиралась немедленно растерзать в клочья и машину и пассажиров.

— Лесного черта на вас нет! — возмущенно кричала она низким грудным голосом. — Беспокоить людей в такую рань! Да я вас сейчас...

С удивительной для своего массивного тела легкостью она метнулась обратно и через мгновенье появилась на пороге с автоматом в руках.

— Извините, мама...

Кэндал легко выпрыгнул из машины и уверенно пошел к дому Мангакиса.

— А... это ты... — проворчала африканка и громко вздохнула, опуская автомат.

— Мало тебе автомата, так ты призываешь на наши головы еще и лесного черта, — укоризненно сказал Кэндал. Потом примирительно улыбнулся. — Мисс Мангакис спит?

— А тебе какое дело до молодой леди? — Старуха посмотрела на Кэндала с подозрением.

— Мама Иду, нам срочно нужна Елена, — вступил в разговор Женя, вылезая из «джипа».

— И ты здесь...

Это было сказано ворчливо, но куда более мягко. Мама Иду, как звали няньку Елены Мангакис, воспитывала девочку с пяти лет — с тех пор как ее отец разошелся с женой и уехал с дочерью в Богану экономическим советником ООН при правительстве молодой республики. Вот уже больше десяти лет в доме Мангакиса мама Иду была полновластной хозяйкой и любила иногда напомнить об этом. Несмотря на свой преклонный возраст, она обладала энергией по крайней мере средней атомной электростанции, как сказал однажды советник, тем самым несказанно польстив обожающей технический прогресс африканке.

Из ее восьми детей в живых осталось лишь трое сыновей: один стал таможенником, второй ходил в море на маленьком рыболовном траулере, а третий после учебы в Советском Союзе получил диплом врача и теперь был начальником одного из партизанских госпиталей в Колонии. Кроме того, у мамы Иду было несчетное число племянников и племянниц и такой набор более дальних родственников, что для перечисления их имен, семейного положения, профессий и прочего не хватило бы нескольких часов.

Ведя все хозяйство Мангакиса, мама Иду находила время еще и для общественных дел: была активисткой районного женского Комитета защиты революции, куда входили домохозяйки и рыночные торговки, такие же решительные и энергичные. Вооруженные старыми ружьями и мачете, еще месяц назад они наравне с мужчинами храбро сражались против высадившихся наемников, а потом с энтузиазмом прочесывали заросли в окрестностях города, вылавливая тех, кому удалось скрыться после разгрома десанта.

Именно тогда мама Иду добыла трофей — маленький автомат «узи» израильского производства. Вопреки строгому приказу республиканских властей женский Комитет защиты революции решил сохранить для своих активисток захваченное оружие. Горластая делегация потрясающих могучими кулаками «мамми», разметав растерявшуюся, не знающую, то ли смеяться, то ли отбиваться охрану, взяла штурмом министерство обороны, и майор Марио Сампайо, новый командующий армией Боганы, через полчаса был готов на все, лишь бы напористые дамы оставили его в покое.

Официально было объявлено, что оружие женскому Комитету защиты революции оставляется... «в знак признания героизма его активисток в деле отражения империалистической агрессии и с учетом необходимости сохранения революционной бдительности».

После этого мама Иду стала командиром отделения в одном из женских милицейских отрядов. Поэтому Кэндал благоразумно предпочел вести разговор с этой боевой особой в самых миролюбивых тонах.

— Мама, — мягко, но настойчиво сказал он. — Нам нужно срочно поговорить с мисс Мангакис. Это очень важно!

Мама Иду для приличия немного помедлила, а затем отступила от двери.

— Проходите!

В отличие от домов большинства европейцев, живущих в Габероне, холл экономического советника украшали не диковинные африканские музыкальные инструменты и шкуры экзотических животных, а большие, забранные под стекло фотографии. На них были изображены рабочие рудников, моряки с государственных рыболовецких траулеров, крестьяне на плантациях арахиса. И рядом — открытие новой школы, строительство больницы, подписание соглашения о сотрудничестве с делегацией социалистической страны... Безил Мангакис увлекался фотографией, а должность экономического советника объясняла выбор его сюжетов.

Елена задерживалась наверху, и Женя, ожидавший ее вместе с Кэндалом в прохладном холле, нервничал. А что, если они не найдут письма, которое почему-то срочно понадобилось руководителю «солдат свободы»? Он знал от отца, что Кэндал давно предлагал Безилу Мангакису побывать в освобожденных районах Колонии и посмотреть, что можно будет сделать для их развития. Особого риска в этом не было: португальцы были заперты партизанами в немногих городах да в разбросанных по бушу фортах. Правда, время от времени они совершали непродолжительные рейды под прикрытием «алуэтов» для «усмирения мятежников», но как только возвращались обратно, власть в буше опять переходила к «солдатам свободы». Газеты даже писали, что Партия освобождения, генеральным секретарем которой был Кэндал, скоро сформирует правительство и официально провозгласит независимость Колонии. Уже сейчас в штаб-квартире Партии освобождения, которая находилась пока в Габероне, разрабатывались планы строительства независимого государства. Поэтому Мангакис и отправился сейчас в Колонию вместе с советским журналистом Николаем Корневым, отцом Жени. Елена вошла в холл размашистой мальчишеской походкой. Ее короткие светлые волосы были еще влажны после душа. Большие серые глаза лучились, озаряя теплым светом продолговатое лицо с узким подбородком. Полные алые губы радостно улыбались, улыбались ему — Жене. Но вот девушка увидела Кэндала, брови ее удивленно приподнялись, и Женя понял, что мама Иду ничего не сказала ей о визите командира «солдат свободы». Поэтому и одета девушка была по-домашнему: простая блузка с короткими рукавами, белые шорты, красные тапочки-подошвы.

— Извините, — растерянно улыбнулась она Кэндалу. — Я не знала... что...

Она перевела недоуменный взгляд на Женю, словно спрашивая о причине неожиданного визита.

— Извините меня, мисс, за вторжение... — кротко произнес Кэндал. — Но я хотел бы узнать, когда обещал вернуться ваш отец?

В голосе его не было и следа тревоги, и Женя посмотрел на руководителя партизан с откровенным удивлением.

— Папа обещал вернуться через три недели, — ответила девушка

— Он получил мое письмо? — как бы между прочим поинтересовался Кэндал.

— Да...

— Ну что ж... — он слегка поклонился Елене. — Еще раз извините за вторжение, мисс. Вы же знаете, у нас с вашим отцом кое-какие дела... Мне пора.

Кэндал пошел к выходу из холла, но у самой двери вдруг остановился.

— Да, чуть не забыл. Вы не знаете, не сохранилось ли случайно у вашего отца письмо, которое он получил от меня?

— Конечно.

Елена проскользнула мимо мамы Иду, стоявшей на ступенях лестницы, которая вела на второй этаж, и через минуту сбежала вниз с листком бумаги в руках.

Кэндал осторожно взял его, мельком просмотрел, потом с подчеркнуто безразличным видом сложил вдвое и сунул в нагрудный карман.

— До свидания...

Он дружески улыбнулся всем по очереди, но ответила ему одна Елена. Дверь за Кэндалом закрылась, во дворе взревел мотор «джипа», и только тут Елена заметила напряженное выражение на лицах Жени и африканки.

— Джин! Мама Иду! Что с вами? — тревожно спросила она.

Рис. Г. Филипповского

Мама Иду с сомнением покачала головой:

— Нет, здесь что-то не так. Слыхано ли — из-за листка бумаги врываться в дом ни свет ни заря и без всякого стыда будить молодую леди! — проворчала она.

Женя молчал: что он мог сказать? Что он знал? И вдруг в голову ему пришла неожиданная мысль.

— Мама Иду, — поспешно выпалил он, боясь, что в следующую секунду у него не хватит духа поделиться казавшимся ему самому абсурдным планом. — Это правда, что ваш сын работает в госпитале... в Колонии?

Мама Иду с подозрением прищурилась:

— Ну и что? Один раз я даже ходила туда. Но, клянусь богом грома Шанго, этот путь тяжелее, чем крестный ход Спасителя...

— Не богохульствуй, мама Иду, — попросила Елена. — Ведь ты христианка...

— Когда припрет, всех богов разом вспомнишь, — не сдавалась африканка. — А уж я насмотрелась тогда на святые кресты тугов,— как пошли лить они сверху пламя! Ни человека, ни зверя, ни птицы не щадят. Все горит, как в преисподней. А ведь тоже христиане.

Продолжение следует

Евгений Коршунов

Просмотров: 7175