Могикане Восточной Африки

Величавые канделябры молочаев стерегут подходы к жилищам обитателей гор Ндото.

Горы, превращенные в крепость

Вообще-то, бвана (Бвана (суахили) — господин, начальник.), обычаи таковы, что за день перед тем, как отправиться в эти горы, чужестранец должен послать перед собой человека, чтобы тот разложил на дороге подарки и, главное, связанные особым образом зеленые травяные веники. По этим веникам люди ндоробо узнают, что гость идет к ним с миром, и на следующее утро беспрепятственно пропускают его, — объяснил мне мой проводник Тивас, когда мы вслед за ослами начали подниматься по едва заметной тропе, прорубленной в красных гранитах. Тропка вела вверх, в горы Ндото, возвышающиеся среди черных лав и желтых песков к юго-востоку от озера Рудольф. В этих горах нашли свое последнее убежище загадочные ндоробо.

— Ты умеешь вязать эти веники? — осведомился я.

— Конечно, иначе я бы никогда не мог водить пастухов-самбуру к людям ндоробо, — отвечает Тивас.

— Но, послушай, ко мне это не относится, ведь самбуру — давние конкуренты и враги ндоробо, а я ничего не сделал им плохого. Наверное, они пропустят нас без веников.

— Как знаешь, бвана. Только не выходи вперед, иди в середине отряда и лучше всего держись за хвост ишака.

Так я и сделал. Держаться за хвост ишака оказалось делом очень выгодным и удобным. Название гор Ндото произошло от масайского «Олдоинье Лоондото» — «Горы маленьких скал». И действительно, чем выше мы поднимались в горы, тем отвеснее делалась дорога и тем больше круглых камней, которые масаи считают мелкими скалами, преграждали нам путь. Равновесие приходилось удерживать с трудом, и ослиный хвост в этих условиях оказался для меня большим подспорьем.

И вдруг жалобный крик, переходящий в стон, и осел, возглавлявший наш отряд, вместе с навьюченной на него кинокамерой и палаткой кубарем летит вниз, ударяется об огромный камень, раза два конвульсивно дергается и замирает.

— Никто не двигайтесь с места! Слышите, никто! — повелительно кричит Тивас и на пятой точке съезжает по камням к ослу.

Вскоре он машет мне рукой, чтобы я приблизился. Осел, конечно, мертв. Но что с ним случилось? Ведь для этого животного, приспособленного к переноске тяжестей по головокружительным кручам, наша дорога не представляла никаких трудностей.

Тивас уже все выяснил. Он слегка поворачивает ослиную голову и показывает застрявшую чуть выше глаза крохотную, будто игрушечную, стрелу.

— Ндоробо не увидели на дорогах веников мира и не обезвредили свои самострелы. Если мы пойдем дальше, погубим всех ослов, а затем погибнем сами. Тот, кто пойдет первым, первым и умрет. Яды у ндоробо сварены на совесть.

— Значит, надо было все-таки класть веники?

— Конечно, — не задумываясь говорит Тивас. — Сегодня придется спускаться вниз и искать вдоль рек особую траву для веников, завтра — раскладывать их на тропе, а уже послезавтра, если ндоррбо примут веники, спокойно подниматься по тропам в гору.

Так мы снова оказались внизу, в пыльном поселке Барангби, где я еще вчера покупал у людей племени самбуру ишаков, а потом до полуночи беседовал со святыми отцами из католической миссии о местных обычаях и нравах. Но и они ничего не могли рассказать о ндоробо.

Нет, наверное, африканской страны, где не существовало бы минимум одного племени, которое авторы краеведческих брошюр не называли бы загадочным. В этом отношении рекорды загадочности бьют племена, принадлежавшие к малым расам — койсанской и пигмейской. Их представители в очень древние времена заселили в Африке огромные территории, были хозяевами центральной и южной частей континента. Но затем под влиянием миграций более развитых в культурном отношении и многочисленных народов негроидной расы, говорящих на языках банту, нилотской и кушитской семей, они были оттеснены в труднодоступные, малопригодные для человеческого существования территории. Зачастую это все, что мы можем сказать о прошлом этих племен. Мало? Конечно. Но о ндоробо мы знаем и того меньше, поскольку никто из ученых точно и определенно не решился сказать, к какой расе они принадлежат.

Из легенд и сказаний крупных народов, населяющих Кению, мы можем узнать, что в те далекие времена, когда они пришли на плодородные центральные кенийские нагорья — масаи с севера, со стороны озера Рудольф, кикуйю — с запада, эти благодатные земли не пустовали. Пять малочисленных племен жили в горных лесах и долинах — мвоко, нгиува, гумба, ати и ндоробо. Все они были низкорослы и миролюбивы, не знали ни земледелия, ни животноводства и существовали исключительно охотой и бортничеством, то есть вели такой же образ жизни, что сегодня ведут пигмеи и бушмены.

Трудно сказать, что произошло потом. То ли причиной тому были частые браки малочисленных лесных охотников с многочисленными соседями, то ли нашествие воинственных нилотских племен с севера, обрушившихся на земли аборигенов, то ли невиданные прежде эпидемии холеры, черной оспы и лихорадки, косившие в конце XIX века целые племена, а может быть, и то, и другое, и третье вместе, но к тому времени, когда европейцы попали в Центральную Кению, мвоко, нгиува, гумба, ати на свете уже не было.

Остались «последние из могикан» — немногочисленные ндоробо, или, как они сами себя называют, «окейк». По тем чертам, которые выделяют окейк среди окружающих их племен, некоторые ученые утверждают: ндоробо не негроиды, у них сохранилось много черт, сближающих их с представителями койсанской и пигмейской расы. Быть может, они самый северный «осколок» древнейших обитателей Африки.

Трагическая судьба ндоробо в этом веке известна достаточно хорошо. В колониальной Кении от земельных захватов англичан в первую очередь пострадали ближайшие соседи ндоробо — кикуйю, нанди, масаи. А это, естественно, не могло не отразиться на взаимоотношениях племен друг с другом. После того как англичане отобрали у нанди все их плодородные земли на равнинах, те начали подниматься в горы и расчищать под свои поля лес. На годных опушках, где охотились ндоробо, появился масайский скот. Не имея представления о частной собственности, о том, что такое договор и право, ндоробо зачастую по неопытности подписывали с кикуйю соглашения, в соответствии с которыми за одну корову передавали им сотни, тысячи гектаров земли. Нередко кикуйю и другие племена истребляли ндоробо, занимая их земли.

В довершение ко всему англичане запретили ндоробо охотиться на что бы то ни было в районе Абердер. Потом охота была запрещена и вокруг горы Кения. А поскольку вне склонов Абердера и горы Кения тропических лесов в Кении вообще нет, то охотиться ндоробо стало негде. Так целый народ, некогда здоровый и веселый, славившийся своими танцами, песнями и баснями о хитрых и мудрых животных, полностью был лишен колонизаторами средств к существованию. Как бы тяжело ни было в колониальной Кении земледельцам-кикуйю или скотоводам-масаи, им все же не запрещали ни обрабатывать крохотные поля у своих хижин, ни пасти скот в выжженной солнцем степи. А ндоробо, племени охотников, запретили охотиться под страхом попасть в тюрьму или угодить на принудительные работы. Единственное, что им разрешали, это заводить ульи в лесных лощинах и саванне и выбирать из них мед.

Трудно, очень трудно было в Кении многим племенам. Но никто из них не был полностью согнан с земли своих отцов, рассеян по всей стране. А с ндоробо произошло именно так. Их лишили собственной этнической территории. Рассеяли по всей стране. И появились ндоробо-масаи, ндоробо-кикуйю, ндоробо-нанди — в зависимости от того, среди какого народа они живут. Они утратили родной язык — еще одна огромная помеха при установлении прошлого окейк — и говорят сейчас на языках «племен-хозяев». Каких-нибудь полвека тому назад их было не меньше пятидесяти тысяч, сейчас — чуть больше двадцати.

Африканские лучники стреляют не целясь: они мгновенно натягивают и отпускают тетиву, но при этом редко промахиваются.

У нанди в семьях богатых скотоводов и владельцев чайных плантаций, где ндоробо начали работать батраками, за ними закрепилась презрительная кличка «ихдыныш» — «нечеловеческие люди». Кикуйю до сих пор считают, что согнать решившего заняться земледелием ндоробо с его поля совсем не грех, поскольку те до сих пор не имеют представления о частной собственности. И только благородные масаи. эти аристократы саванны и по традиции покровители ндоробо. позволяют им сегодня селиться свободно на своих землях, обзавестись двумя-тремя коровами или вдали от дорог, чтобы не было неприятностей от властей, охотиться на антилоп и зебр. Однако за это ндоробо должны оказывать масаям любую услугу, о какой бы те ни попросили, и, в частности, делать за них все полевые работы, поскольку традиция запрещает масаям обрабатывать землю. Ндоробо также не имеют права уйти с масайских земель, не испросив на то разрешения хозяев. В общем, взаимоотношения масаев и ндоробо — это нечто вроде отношений хозяина и крепостного, построенных на «джентльменском соглашении».

Разобщенные, обездоленные, лишенные возможности заниматься единственным делом, ради которого, по их глубокому убеждению, мужчине стоит жить, — один на один выходить на дикого зверя, — ндоробо боролись за свои права и свои леса. Так, в 1901 году великий охотник и вождь ндоробо Либун удивил своей смелостью всю Англию, подав в английский суд на англичан за то, что те отняли у его соплеменников лучшие охотничьи угодья. Либун потом попал в тюрьму, но это не помешало ндоробо вплоть до сегодняшнего дня требовать возвращения своих земель.

В мае 1970 года я был на одном из митингов в Оленгуруоне, неподалеку от Накуру, где собрались почти тысяча ндоробо — представители всех рассеянных по стране родов древнего племени, обсуждавшие свое трагическое положение. Выступил на митинге и Вилли Комен, член парламента от Накуру, призвавший кенийское правительство помочь ндоробо обрести свою утраченную землю: «Пора покончить с несправедливостью колониальных времен, когда интересы этого древнего народа полностью отрицались, а сам народ, угнетенный и задавленный, был распылен колониальной администрацией по всей стране».

Тогда-то, в Оленгуруоне, беседуя с Коменом, я познакомился с Лембеге Олелебуе — вождем всех ндоробо кенийской провинции Рифт Вэлли. Несколько раз я приезжал в его домик на лесной станции Рикиа, где вождь обзавелся маленьким мясным магазинчиком, и вместе с ним ездил по окрестным лесным районам, знакомясь с прошлым и настоящим его народа. От него-то я и узнал, что далеко от кенийских центральных нагорий среди вулканических плато озера Рудольф, никогда не привлекавших англичан, сохранились человек сто «настоящих» ндоробо. Они живут в горах Ндото и Олдоинье Ленгейо.

Лет двадцать назад англичане отняли у самбуру хорошие пастбища на юге, и эти скотоводы появились на территории ндоробо, которые долго пытались помешать им гонять стада в оазис Эль-Гераи. Это одно из мест, наиболее богатых слонами, и ндоробо не хотели его отдавать. Хотя охота на слонов тогда была уже запрещена, они продолжали заниматься этим доходным делом, сбывая бивни сомалийским купцам. Ндоробо заваливали все вокруг колючими ветками, пытаясь остановить стада самбуру. Но самбуру поджигали колючие заслоны, и огонь за несколько часов уничтожал то, что ндоробо строили много дней. Да и вообще живущим в горах ндоробо было тяжело противостоять самбуру — хозяевам равнин. Ндоробо отступили вверх, и самбуру, решив, что и там их ждет победа, тоже устремились по горным тропам к заветным водопоям и вечнозеленым пастбищам. Но не тут-то было. Ни коровы, ни их пастухи не прошли дальше того места, где были вчера мы. Они проваливались в искусно замаскированные ямы, гибли от самострелов, падали, сраженные стрелами лесных охотников. Самбуру не могли даже защищаться. Жители открытых пространств, они признают единственное оружие — копье и вместе с масаями слывут одними из лучших копейщиков в Африке. Но разве метнешь длинное копье в густом тропическом лесу, где, не пролетев и трех метров, оно застревает между деревьями? А короткие стрелы ндоробо, пущенные опытной рукой лесных жителей, редко не попадали в цель.

Самбуру пришлось позорно отступить, а через некоторое время вожди и старейшины обоих племен договорились о разделе «сфер влияния». Ндоробо согласились с тем, что скотоводы будут пользоваться водопоями Эль-Гераи, но запретили им подниматься в горы. И среди многих причин этого запрета старейшины ндоробо отметили такую: «Копыта коров разрушают землю, которая перестает родить траву и превращается в мертвую пыль. Вода уходит из такой земли, а вслед за ней покидают окрестные земли и звери. Но у ндоробо больше нет земли, куда они могли бы уйти вслед за животными. Для охоты им остались только эти горы».

Неписаные соглашения, заключаемые между старейшинами племен, зачастую соблюдаются куда строже, чем иные договоры между «цивилизованными» государствами. Ныне самбуру живут в мире с ндоробо.

Те из охотников, которые решили, что отравленная стрела — не самый надежный источник средств к существованию, и обзавелись скотом, поручают его присмотру самбуру. Поговаривают, что через самбуру лесные охотники сбывают и большую часть своего «нелегального» товара — слоновую кость, рога носорога, шкуры.

Однако история многому научила ндоробо. Зная трагическую судьбу своих соплеменников в центральной части Кении, они уже не столь щедры и доверчивы, как раньше. Они не хотят менять на одну корову благодатные горы Ндото, в которых целых одиннадцать холодных источников и много дичи. Они хотят, чтобы Ндото оставались их домом. Они превратили этот дом в неприступную горную крепость, «заминировали» дороги и разрешают подниматься в свои жилища лишь людям, идущим к ним с добрыми намерениями. Конечно, «веники мира» — весьма условный символ таких намерений, их может разложить на горных тропах и враг. Скорее всего они служат предупреждением ндоробо о том, что к ним хотят прийти чужие люди, и дают им возможность подготовиться соответствующим образом к их визиту. Ведь древнему маленькому племени действительно некуда отступать...

Года полтора дела не позволяли мне отправиться в этот глухой район. Сегодня я был совсем близок к заветной цели, но...

...Тивас уже нарвал траву и вместе с двумя погонщиками ослов плел «веники мира». Будем надеяться, что они откроют нам послезавтра врата в горную обитель «настоящих» ндоробо.

Вверх по медовой дороге

— Ну вот, сегодня мы можем идти в горы, — на третье утро сообщил мне Тивас, просунувшись в окно моей машины.

— Откуда это известно?

— Один из погонщиков уже дернулся от ндоробо. Они приняли наши веники и подарки и там, где они лежали, положили скорлупу птичьих яиц, наполненную медом. Это высшее свидетельство их гостеприимства.

— Ну что ж, навьючивай ишаков. Через час мы двигаемся.

Засушливые равнины, окружающие горы Ндото, — охотничий рай. В центре снимка — редчайшее животное: жирафа-альбинос.

Опять миновали мы изъеденные эрозией склоны гор, доступные лишь скоту самбуру, прошли мимо фантастических зарослей молочаев, словно гигантские канделябры стоявших у входа в горную обитель ндоробо, а затем начали карабкаться по неустойчивым каменным россыпям. Я было опять ухватился за хвост впереди идущего ишака, на что Тивас весело расхохотался.

— Ты что, бвана, думаешь, что позавчера я просил тебя держаться за хвост только для того, чтобы тебе легче было идти вверх? Нет, ты держался за его хвост для того, чтобы идти прямо за ишаком, шаг в шаг по его следу. Тогда, если бы самострел пропустил ишака, он пропустил бы и тебя. Но теперь можно идти спокойно даже, впереди ишаков. Если ндоробо положили на дорогу мед, значит, они на сегодня, обезвредили вдоль нее все свои смертоносные приспособления.

Не прошли мы по горной тропе и часа, как увидели на «большом камне, лежавшем на нашем пути, половинку страусового яйца, доверху наполненную медом. Тивас снял ее с камня и протянул мне. В скорлупе был по меньшее мере килограмм нектара.

— Пей мед, бвана, пей.

— Я не люблю мед, Тивас.

— Пей, бвана, пей. Хотя вокруг никого не видно, это еще не значит, что никто не наблюдает за нами с вершин густых деревьев или из-за скал. Если ты, главный среди нас, не выпьешь меда, ндоробо решат, что мы не верим им, не хотим их угощения, и тоже будут недоверчивы к нам. Пей мед, бвана.

Мед был отличный, ароматный и свежий, но я действительно не люблю меда, и выпить для меня поутру целую половину страусового яйца этого сладкого произведения пчелиной кулинарии было чем-то вроде пытки. Но чтобы не возбуждать подозрительности ндоробо, я все же осилил полскорлупы.

— На, Тивас, пусть это пьют остальные.

— Пей, бвана, пей. По количеству веников, разложенных нами вчера, ндоробо знают, сколько гостей идет к ним. Каждого из нас впереди ждет своя порция меда.

Я очень, очень хочу, чтобы ндоробо увидели во мне друга, но при виде оставшегося в скорлупе меда у меня по телу пробегают мурашки. Я знаю, что выпить его все равно не смогу. Тогда я решительно подношу скорлупу ко рту, втягиваю в себя пару глотков, но в то же время делаю вид, что теряю равновесие на шатающемся у меня под ногами камне, и спрыгиваю с него, одновременно выпуская из рук скорлупу. К моему величайшему счастью, она разбивается.

— Ну вот, это другое дело. Все видели, что ты хотел отведать меда, но не смог, — лукаво глядя на меня, говорит Тивас и ударяет переднего осла. — Пошел, пошел!

Не прошли мы и трехсот метров, как за поворотом нас ждало новое яйцо с медом, чуть поодаль — опять. Все четверо моих спутников не остались в обиде, причем в отличие от меня они выпили мед с огромным удовольствием.

Начали попадаться и первые ульи-мзинга, подвешенные на деревьях среди листвы. Как и повсюду в Африке, они представляли собой примерно метровый цилиндр из выдолбленного бревна. Обычно такие цилиндры попадаются довольно редко, примерно один улей на пятьсот-шестьсот больших деревьев. У ндоробо же на каждом дереве висело по нескольку мзинга. Чем выше мы забирались, тем их становилось больше. Особенно много ульев было на деревьях, растущих над глубокими теснинами, прорезавшими склоны Ндото.

Вскоре мы увидели и первого обитателя этих уединенных гор. Средних лет мужчина в накидке из обезьяньего меха и с длинным факелом в руках ловко перелезал с одной ветки дерева на другую. Иногда он что-то доставал из мзинга и перекладывал в большой кожаный мешок, болтавшийся за спиной. Нас разделяла глубокая лощина, на дне которой шумела река, и поэтому попытки Тиваса вступить в переговоры с ндоробо не увенчались успехом.

Это мзинга — метровой длины полые чурбаки, служащие ндоробо ульями.

На краю тропы стояли две большие бочки, сделанные из выдолбленных стволов. Сверху вместо крышки они были прикрыты буйволовой кожей. Я приподнял кожу — бочки были наполнены прозрачным медом. Они были огромные, килограммов на сто, и я не мог представить себе, как по этой усыпанной камнями дороге их можно затащить наверх.

— Может быть, это тоже для нас? — с ужасом спросил я у Тиваса.

— Скорее всего ндоробо зальют кожу смолой, так, чтобы из бочек ничего не вытекло, и спустят их вниз для продажи самбуру, туркана или сомалийцам. Сомалийцы, которые в этих районах скота не держат, а занимаются только торговлей, не представляют для ндоробо опасности и поэтому сами часто поднимаются к ним в горы. Когда же торговля происходит со скотоводами, которых ндоробо не особенно хотят пускать в горы, то дело происходит так.

В установленном месте, где обычно всегда происходит сделка, ндоробо оставляют бочки, а рядом с ними завернутые в листья образцы товаров, которые хотят получить снизу: соль, муку, бобы, спички, бусы, железные наконечники стрел. Самбуру или туркана по опыту знают, сколько каждого товара ждут от них ндоробо. Они забирают мед, а рядом с образцами товаров выкладывают камешки. По количеству этих камешков ндоробо узнают, через сколько дней партнеры принесут им в то же место нужные товары.

— Если ндоробо часто спускаются вниз, почему же они сами не продают свой мед?

— Они говорят, что это не их дело, что им интереснее собирать мед и охотиться. Когда они спускаются на равнины, то лишь ходят повсюду, все высматривают и выспрашивают, но никогда сами ничего не делают. Многие наши старики даже считают, что ндоробо — злые духи в обличье людей, спускающиеся с горы. Но те, кто имеет с ними дело, знают, что они добрые и честные люди. Э, бвана, что говорить, теперь на все твои вопросы будут отвечать сами ндоробо. Мы добрались до их селения.

Окончание следует

С. Кулик

Ключевые слова: народы Африки
 
# Вопрос-Ответ