Город в двух частях света

01 апреля 1975 года, 00:00

Город в двух частях света

Ровно в полдень видавший виды мотор чихнул в последний раз, выплюнул фонтанчик бензина и окончательно заглох. Делать было нечего, и старик лодочник, кряхтя, взялся за весла, тяжело погружая их в спокойную воду Мраморного моря. Вскоре наша 17-футовая лодка обогнула острый мыс Сераглио, и передо мной открылась неповторимая панорама Стамбула. Слева, с холмов к берегу, спускалась древняя часть города, где на каждом шагу были реликвии славного прошлого: шесть минаретов «Голубой мечети» («Голубая мечеть» — Султан Ахмед джами (мечеть султана Ахмеда) — получила свое название из-за голубой майолики, покрывающей почти все стены от пола до верхнего ряда окон. (Здесь и далее прим. пер.)), одетые легкой прозрачной дымкой, словно ниспадающей с небес вуалью; Айя-София (2 Айя-София (греч.) — храм св. Софии — трехнефная базилика, построенная в 533—537 гг. императором Юстинианом.), чей белоснежный купол и теперь не менее величествен, чем в те времена, когда этот храм был главной святыней всего христианского мира; дворец Топкапы (Топкапы — Эски-Сарай — бывший султанский дворец, ныне главный исторический музей Турции.), где османские султаны, сидя на золотых тронах во всем своем царственном великолепии, вершили дела империи.

Турок-лодочник еще раз призвал гнев аллаха на упорно отказывавшийся работать мотор и приналег на весла. Когда мы причалили к берегу в Золотом Роге (1 Золотой Рог — турецкое название Халич — залив длиной свыше 10 километров при средней ширине 450 метров и глубине до 45 метров.) я обратил внимание на то, что знаменитый залив не миновало проклятье XX века — загрязнение окружающей среды: единственное, чем он может гордиться, несмотря на мутную стоячую воду, это своим славным местом в истории.

Стамбул — единственный большой город в мире, который расположен сразу в двух частях света, Пролив Босфор (1 Босфор по-гречески означает «коровий брод». По преданию, это название было дано проливу потому, что через него переправлялась Ио, превращенная Зевсом в корову. По-турецки Босфор называется Богаз или Богазичи.), соединяющий Черное и Мраморное моря, делит город на азиатскую — Ускюдар — и европейскую части, а залив Золотой Рог, в свою очередь, разделяет последнюю на старый район Эминеню и более новый — Бейоглу. На протяжении веков Стамбул был столицей трех империй — Римской, Византийской и Османской, и перипетии бурной истории наложили свой отпечаток на лицо города. Мне случалось идти по капустному полю, где на многие мили вокруг, подобно морской ряби, застыли зеленые кочаны и, словно в пустыне, царила абсолютная тишина. И все же это был Стамбул. Я стоял на Галатском мосту над Золотым Рогом, и вокруг бурлил и кипел немыслимый людской водоворот. Это тоже был Стамбул. Я встречал цыган с дрессированными медведями и говорящих на испанском евреев-сефардов, предки которых пять столетий назад бежали сюда от преследования инквизиции; я не спеша трусил в тени каштанов по выбитой подковами траве на месте дорожек римского ипподрома и поднимался на крутой холм в подземном фуникулере — одном из древних чудес, называемом «Туннелем».

А ранним мартовским утром, когда лицо освежал прохладный северный ветерок, я ступил на мост через Босфор и преспокойно перешел из Европы в Азию. Этот мост совсем еще молод, но его история уходит в прошлое. В VI веке до нашей эры персидский царь Дарий первым навел переправу через пролив, по которой из Азии в Европу прошло его 70-тысячное войско. Для этого он крепко-накрепко связал бортами сотни галер, положил сверху настил и получил плавучий мост. Прошло 2500 лет, прежде чем две части света вновь были соединены мостом, правда, на сей раз не наплавным, а висячим. «Длина основного пролета этого четвертого по величине моста в мире — 3542 фута при высоте в 200 футов позволяет пропускать под ним любые океанские суда», — объяснил мне Уильям Браун, английский инженер, автор проекта. Впрочем, я и сам убедился в этом, когда далеко внизу подо мной проходил русский сухогруз в балласте. Немного непривычно было только то, что судно шло на север у левого, а не у правого берега, как это чаще всего принято на морских магистралях.

Сооружение моста через Босфор чрезвычайно важно не только для разделенного на две части Стамбула, но и для международного судоходства. Легендарный пролив давно уже превратился в обыкновенного прозаического работягу. В летние месяцы движение по нему напоминает центральные магистрали больших городов. Танкеры, сухогрузы, траулеры идут друг за другом, что называется, впритык, а в стамбульском порту полощутся на ветру флаги чуть ли не всех стран мира.

К этому нужно еще прибавить многопалубные паромы, непрерывно снующие от одного берега к другому между Европой и Азией. Без них трехмиллионный Стамбул просто не смог бы существовать. «Я уже двадцать лет плаваю по Босфору, а до этого столько же по Средиземному и Черному морям», — рассказывал мне Наиль Карадемир, переводя ручку машинного телеграфа на «малый назад», чтобы сделать первую из пятнадцати остановок на 18-мильном маршруте по Босфору. Старый морской волк с золотым шевроном на рукаве легкого синего кителя, Карадемир вовсе не считает, что управлять его 980-тонным пассажирским паромом

«Ялова» — пустяковое занятие. «Мы с ним в какой-то степени ровесники, — смеется капитан. — Как и я, он тоже плавает по Босфору двадцать лет. Шесть лет назад «Ялову» перевели с угля на мазут, так что теперь он может дать до десяти узлов, а большей скорости здесь и не нужно». В ответ на мое сомнение, не слишком ли это мало при таком оживленном движении, Карадемир машет рукой: «Да нет, запаса хода, чтобы проскочить поперек движения через пролив, хватает. Разве что иногда с полдюжины пароходов столпятся вместе, как на базаре. Тут уж приходится поманеврировать...»

Стамбульские паромы с полным правом можно считать частью городского транспорта. «Ялова» в этом смысле что-то вроде шикарного лимузина: полированное дерево, блестящая медь, да и берет он только людей. Между тем другие паромы ежегодно перевозят через Босфор больше пяти миллионов автомашин, не считая прочих грузов. Если же учесть, что скорость течения в проливе местами достигает 7 узлов, а погоде не прикажешь, то стоит ли удивляться, что водителям машин приходится простаивать в очереди на посадку по три-четыре часа. Ну, а если занепогодит, то ожидание растягивается не на одни сутки.

Поэтому ясно, что значит мост через Босфор для Стамбула. И все же транспортная проблема останется в нем одной из наиболее жгучих. «Мост обошелся в 34 миллиона долларов, и на несколько лет он, бесспорно, облегчит положение, — делился со мною своими тревогами один стамбулец. — Но затем мы опять окажемся в том же самом кризисном положении, что и сейчас. Наступит такой момент, когда появление еще одной машины на улицах остановит все движение, как та самая последняя соломинка, которая сломала спину верблюду. Можете не сомневаться, этот день рано или поздно придет, и чем скорее, тем лучше».

Для стамбульцев весьма характерен страх перед автомобилем. Причем не перед какими-то сверхмощными и сверхскоростными монстрами, а перед американскими машинами старых марок, запрудившими улицы Стамбула. Впрочем, это и понятно: пожалуй, ни в одном большом городе мира не погибло столько пешеходов под колесами того же «де сото» модели 1953 года. Особенно гнетущее впечатление производит автомобильный водоворот возле Галатского моста, одного из двух мостов через Золотой Рог. Кстати, это имеет свое объяснение. Именно здесь во всей своей красочности и многообразии бьет ключом жизнь Стамбула.

Еще нет шести часов утра, а на мосту уже занял пост бродячий торговец с тремя дюжинами разноцветных шаров. Они парят высоко над его головой и едва видны в сером предрассветном тумане. Вслед за ним появляется второй купец с трехметровым кипарисом. Минут через пятнадцать рядом расстилает кусок брезента еще один «коммерсант» никак не старше пятнадцати лет и начинает раскладывать на импровизированном прилавке свой товар: кипы желтых резиновых перчаток. Чуть в стороне на шаланду грузят сотню футбольных мячей, которые лодочник подрядился доставить какому-то оптовому заказчику.

Вскоре откуда-то из проулка подходит молодой цыган, ведя за собой на цепи медведя. Шерсть у зверя свалялась в кошму неопределенного цвета, а продетое в нос кольцо придает ему сходство с морским пиратом прошлых столетий. Медведя зовут Тарзан, парня — Исмаил. «Я купил его за сто лир, — охотно рассказывает цыган, — кое-как перебиваемся. Вот только полиция страсть как не любит медведей-танцоров. Поэтому нужно все время быть на стреме и чуть что драпать. А, думаете, это просто, когда еще такого черта приходится силком тащить... Если поймают — оштрафуют на сто лир и медведя отберут. У нас, в Стамбуле, такими медведями весь зоопарк забит...»

Восходит солнце, и, словно повинуясь его дирижерской палочке, разом грянул большой академический хор голосов города. Гудки клаксонов, свистки, призывные вопли торговцев, пронзительные крики муэдзинов, зовущие верующих на молитву, цокот подков по булыжнику, шум крыльев тысяч голубей, как по команде взмывающих в небо, оглушительная канонада, выбиваемая бродячими жестянщиками на своих переносных горнах, хриплый голос слепого певца, исполняющего песни родной анатолийской деревни, которую он покинул много лет назад, — все это я слушаю за утренним чаем в крохотном садике возле Ени Джами (Ени Джами — Новая мечеть, известна тем, что, будучи заложена в 1614 году, строилась целых 50 лет.) у южного конца Галатского моста.

Со всех сторон вокруг меня течет бесконечный поток хамалов-носильщиков, занимающихся доставкой всего, чего угодно. Например, в то утро мимо проплыли связанные вместе десяток велосипедов, огромные ящики с товарами, швейные машинки, холодильники, диваны. Мне рассказывали, что один рекордсмен-носильщик умудрился притащить в гостиницу на собственной спине даже пианино, проделав путь в несколько кварталов по тротуарам, забитым прохожими. Среди хамалов много крепких деревенских парней. Согнувшись под тяжестью груза, зажав в зубах накладные, они с раннего утра до поздней ночи снуют по людным улицам, довольные тем, что нашли работу в Стамбуле, неважно, какой ценой достается им кусок хлеба. Впрочем, стамбульцы не видят в этом ничего особенного: нанимать грузовик дорого да и сами улицы порой так узки, что по ним не проедешь, что ж тут удивительного, что мелкие лавчонки пользуются услугами носильщиков?

Но в Стамбуле есть немало и тех, кто зарабатывает себе на жизнь куда менее праведными трудами. Это городские жулики и мошенники, особый клан людей с фантастическим умением очаровать человека, которые балансируют где-то на грани закона. Я познакомился с одним из них, выдающим себя за врача. Свои обходы он редко начинает раньше десяти утра. Как раз в это время он подошел к моему столику в садике у мечети. Первое, что бросилось в глаза, донельзя протертые манжеты рубашки и дырявые на пятках носки. Представившись, он озабоченно заявил, что я неважно выгляжу и мне стоит проверить давление.

— Сколько это будет стоить?

— О, всего две лиры, — и тут же с готовностью перевел свою таксу на американские деньги, — четырнадцать центов.

Я выразил согласие, и он с легкостью заправского фокусника извлек из черной сумки аппарат для измерения кровяного давления, моментально обмотал мою руку манжетой и с сосредоточенным видом принялся жать резиновую грушу. Затем, мельком взглянув на шкалу, он коротко бросил:

— К счастью, вы абсолютно здоровы, — и для поддержания своей вымышленной репутации добавил: — Я здесь бываю сравнительно редко. Только тогда, когда выдается свободная минута в больнице.

Он обошел все столики, и везде диагноз был один и тот же: «Вы абсолютно здоровы». «Врач» поставил его даже старику астматику, который жадно ловил ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба.

Самый знаменитый стамбульский мошенник Осман-фазан, прозванный так за любовь к ярким костюмам, вот уже несколько лет как удалился на покой. Но память о нем живет и по сей день. Еще бы, ведь Осман-фазан ухитрился продать трамвай одному купцу, убедив его, что является владельцем системы общественного транспорта Стамбула. Другим его подвигом была продажа городской башни с часами, причем в этом случае он соблазнил покупателя тем, что тот сможет взимать плату с тех, кто проверяет по городским часам свои собственные. Сейчас ходят слухи, что Осман-фазан, возможно, тряхнет стариной, пока не сумеет сбыть кому-нибудь новый мост через Босфор. Во всяком случае, в свое время Галатский мост он продавал несколько раз.

Построенный 60 лет назад понтонный Галатский мост не просто связывает между собой два района европейской части Стамбула. Это мост между древностью и современностью, и именно здесь отчетливее всего звучит эхо прошлого города, история которого уходит в глубь веков на две с половиной тысячи лет.

Первоначально город назывался Византиум, или Византия, по имени вождя греческих колонистов из Мегары Визаса, основавшего, его в середине VII столетия до нашей эры. Правда, как гласит легенда, вначале поселение возникло на азиатском берегу Босфора, но потом дельфийский оракул подсказал более удобное место — прекрасную естественную гавань Золотой Рог. После того как в 350 году император Константин перенес туда столицу Римской империи, город быстро стал наиболее богатым и красивым во всем тогдашнем цивилизованном мире. Как писал Гиббон, «из каждой провинции в Европе и Азии в имперскую казну непрерывно текли потоки золота и серебра». Ясно, что столица раннего христианства оказывала немалое влияние на ход событий и судьбы Европы да и большей части тогдашнего мира.

В 1204 году крестоносцы четвертого похода взяли штурмом и разграбили Константинополь. Среди их добычи были и бронзовые кони Лисиппа, ныне украшающие собор святого Марка в Венеции. Два с половиной столетия спустя город захватила турецкая армия, и он стал столицей обширной Османской, империи, пока пятьдесят лет назад не образовалась Турецкая республика.

Из всех императоров, султанов и военачальников, оставивших след в многовековой истории Стамбула, есть одно имя, которое жители города помнят и почитают больше всех других. Нет, это не Махмед-II Победитель, чьи солдаты после почти двухмесячной осады ворвались в город через неприступные крепостные стены и захватили его во славу ислама и Османской империи. И не император Юстиниан, не пожалевший для постройки Айя-Софии 320 тысяч фунтов (Фунт — 453,6 г.) золота и труда 10 тысяч рабочих, который был настолько потрясен воплощенным в камне проектом собора, что воскликнул: «О, Соломон, я превзошел тебя!» Может быть, тогда император Константин V? Конечно же, нет. Его помнят лишь потому, что он обожал, когда ему преподносили блюдо с горой отрезанных носов его противников.

Человек, перед которым преклоняется не только Стамбул, но и вся Турция, это Мустафа Кемаль, голубоглазый военачальник и государственный деятель, заслуживший почетное имя Ататюрк — «Отец турков». Сегодня трудно найти в Стамбуле комнату, которую бы не украшал его портрет. Причем почитание это не только искренне, но и вполне оправданно. После первой мировой войны союзники предложили ликвидировать остатки Османской империи, что и вызвало войну за независимость 1919—1922 годов. После победы Ататюрк был избран президентом молодой Турецкой республики.

Сегодня большинства из тех, кто сражался под знаменем Ататюрка, нет в живых. Но оставшиеся не забывают прошлых сражений. И когда во время своих традиционных встреч они проходят по улицам, одетые в старую выцветшую форму при орденах и регалиях, а кое-кто с тщательно хранимым все эти годы оружием, это зрелище никого не может оставить равнодушным. Старики, они маршируют как на параде, и гордость за славные дела оказывается сильнее и мучительно ноющего сердца, и негнущихся от артрита суставов.

Мне довелось познакомиться с одним из ветеранов. Фейяз Полат вошел в кофейню, прикрыл за собой дверь и, как большинство пожилых людей в Стамбуле, прежде всего направился к плите — убедиться, что огонь не погаснет, пока он будет сидеть за своим любимым столиком. Затем он снял старенькую шинель и поправил медали на таком же ветхом френче.

— Я сражался в войсках Ататюрка в центральной Анатолии, — не спеша рассказывал он. — Три года. В кавалерии. Ранили меня всего один раз. Даже не рана, а так, пустяк — отрубили мне саблей мизинец… Нет, Ататюрка я сам не знал...

Потом Полат с трудом встал, взял палку и на прощание философски изрек:

— Пойду немного погуляю. Все, что мне осталось теперь, сидеть да ковылять, ковылять да сидеть...

Старый солдат надел черную кубанку и вышел. В молодые годы он, вероятно, носил феску, но Ататюрк отменил традиционный турецкий головной убор, когда проводил широкие реформы с тем, чтобы приблизить к современности молодую республику. В частности, он заменил арабский алфавит на латинский, способствовал эмансипации женщин и, хотя 90 процентов населения Турции составляют мусульмане, конституционно закрепил светский характер государства. Из-за того что Стамбул слишком долго был столицей империи, Ататюрк относился к нему с подозрительностью. Именно поэтому он и перевел столицу в Анкару. Однако ему так и не удалось лишить Стамбул роли наиглавнейшего города Турции и ее ведущего торгового, культурного и учебного центра. Потеряв свой статус столицы, он и теперь продолжает оставаться драгоценной тиарой, венчающей древнюю страну.

— Да и как можно отрицать, что Стамбул является главным городом Турции, если на него с окрестностями приходится 58 процентов национальной промышленности и 52 процента торговли? — Доктор Фахри Атабей, с которым я беседовал, выпрямился на стуле. — Когда 90 процентов из 800 тысяч или даже миллиона иностранных туристов, ежегодно приезжающих в Турцию, ограничиваются лишь посещением Стамбула? А кроме всего прочего, самые красивые женщины в Турции именно у нас, в Стамбуле.

По профессии доктор Атабей врач-терапевт и к тому же мэр Стамбула (Доктор Фахри Атабей был мэром Стамбула до декабря 1973 года.). По его словам, на этой должности проблем у него хватает, причем отнюдь не последняя из них, как добиться, чтобы все 102 члена муниципалитета работали согласованно.

— Впрочем, позвольте мне познакомить вас с действительно серьезными проблемами, которых, увы, немало. Например, наплыв приезжих из деревни...

Ежегодно в Стамбуле оседает больше 150 000 человек. В основном это бывшие крестьяне, у которых под ногти въелась траурная каемка земли с их истощенных полей. Однако эти люди полны спокойной силы и достоинства анатолийского крестьянина. В Стамбуле им приходится нелегко. Пока мужчины обивают пороги фабрик в поисках работы, их жены пытаются превратить хоть в какое-то подобие жилья построенные за ночь черт знает из чего жалкие лачуги. И лишь дети с радостными криками с утра уносятся из дома, осваивая новые и от этого тем более интересные места игр.

Один из самых больших поселков недавних крестьян расположен в европейской части Стамбула всего в нескольких кварталах от центральной гостиницы города. В поселке я разговорился с турком, который всего лишь два месяца как приехал из деревни.

Город в двух частях света

— Мне еще повезло, потому что моя деревня довольно близко от города — 200 миль. Почти всю дорогу мы шли пешком. И я, и моя жена, и четверо детей, и теща. Конечно, пока нам здесь одиноко, но скоро сюда приедут и мои двоюродные братья. Мне посчастливилось получить работу на текстильной фабрике. Конечно, жаль было покидать родные места, но там на жизнь не заработаешь. А ведь мне всего двадцать восемь...

Пока мы беседовали, его жена тут же, на улице, стирала белье, а теща жарила рыбу на крошечной печурке в маленькой кривобокой пристройке, в которой ютилась вся семья.

— Просто невозможно приостановить миграцию из деревень в Стамбул, — признает доктор Атабей. — Каждый имеет право искать для себя лучшей жизни и выбирать место, где он хочет жить. Но мы обязаны обеспечить им хотя бы минимальные общественные услуги. Ту же воду. В Стамбуле ежедневное потребление воды составляет 35 галлонов (Галлон — 3,78 л.) на человека — в два раза меньше, чем в других больших городах.

Да, Стамбул давно страдает от нехватки питьевой воды. Сидя в кабинете мэра в ультрасовременном здании муниципалитета, я видел в окно внушительные остатки византийского акведука, построенного в 378 году, чтобы дать городу воду из окрестных рек. По словам Атабея, сейчас дефицит намечается покрыть путем строительства дамб и создания водохранилищ.

— Мы заканчиваем разработку проекта, который удовлетворит потребности Стамбула до 2020 года. Однако, помимо воды, есть и другие жгучие проблемы. Транспорт, необходимость ежегодно увеличивать производство электроэнергии на 13—15 процентов и, наконец, отвратительная телефонная сеть.

Как и во многих европейских и азиатских городах, стамбульский телефон — это орудие пытки. Были случаи, когда даже по-настоящему стойких людей он доводил до слез. Дозвониться до нужного абонента с первого раза — это все равно что получить главный выигрыш в общенациональной лотерее

— А канализация? — продолжал перечислять свои проблемы Атабей. — До моего избрания на пост мэра в 1968 году все канализационные магистрали выводились в реки или море. Значительная же часть города довольствовалась выгребными ямами. Мы уже составляем планы, чтобы исправить это положение. Канализационные трубы будут выведены на дно Босфора...

Дело в том, что в проливе существуют три слоя воды. Верхний течет с севера на юг, из Черного в Мраморное море, средний — более или менее неподвижен, а нижний — на север.

Через неделю вместе с мэром я поехал в Бейкоз, административный центр одного из 14 округов, составляющих Стамбул. Сам Бейкоз — старый и очень живописный рыбацкий поселок, имеющий свой кинотеатр, торговую улицу с магазинами и несколько отличных ресторанов, стоящих на сваях над Босфором. Во времена Османской империи здесь находились загородные резиденции султанов. Теперь Бейкоз сильно разросся — его население уже перевалило за 80 тысяч, и он разбит на 15 подрайонов, пять из которых заполняет беспорядочное скопище невзрачных жилищ скваттеров. Такие поселения в Стамбуле называют «геджеконду», что можно перевести как «выросшие за ночь». Дело в том, что, даже найдя работу, приезжие редко переселяются из этих наскоро сколоченных лачуг. Они предпочитают просто добавлять к ним новые пристройки. Поэтому о возрасте поселка скваттеров можно судить по размеру домов.

Непрерывный поток носильщиков, за гроши доставляющих заказчикам все, что угодно; Малолетние подмастерья, застывшие у дверей крошечных кустарных мастерских в ожидании клиентов; 50 тысяч уличных торговцев, с утра до вечера снующих по всему городу, придают Стамбулу неповторимый колорит.

— Подумайте сами, разве можно проложить здесь приличные дороги? — сетовал мэр, пока наша машина петляла в хаосе холмов и разнокалиберных хижин. — А как провести сюда воду? Или канализацию?

Атабей велел, шоферу остановиться, и мы направились к небольшой кофейне. Моментально мэра окружила толпа оживленно жестикулирующих жителей Бейкоза с петициями по поводу все тех же наболевших вопросов: дороги, вода, канализация. Атабей обещал им сделать все возможное.

Распрощавшись с мэром Стамбула, я поехал на юг вдоль азиатского берега за двадцать миль к Мраморному морю. Мимо проносились ялы — построенные еще в прошлом веке добротные деревянные виллы, где отдыхали зажиточные стамбульцы. Еще совсем недавно этот район оживал лишь летом и пустел зимой. Сейчас здесь постоянно проживает четвертая часть населения города, причем согласно прогнозам в ближайшие 10 лет эта цифра возрастет до 40 процентов.

И все же азиатская часть Стамбула — Ускюдар производит впечатление тихого зеленого пригорода. Весной деревья багряника придают холмистому пейзажу какой-то алый оттенок. Да и жизнь здесь по-деревенски неспешна. Однако сегодня крестьянин с плугом, присевший отдохнуть, когда лемех наткнулся на большой камень, с завистью смотрит на безупречную борозду, которую проложил на морской глади далеко внизу корабль...

На обратном пути я подъехал к паромной пристани в Ускюдаре. Прошел час, но длинная очередь машин продвинулась на каких-то 20 ярдов (Ярд — 91 см.). Полтора часа — никаких изменений. На исходе третьего часа я вообще потерял представление о времени, если не считать того, что ко мне подходило никак не меньше двух десятков бродячих торговцев. Они предлагали все, что угодно, начиная от чехла для рулевого колеса и кончая надувными Санта-Клаусами. Позднее в тот же день, когда я исходил потом в раскаленной турецкой бане, один из знакомых турок, рассмеявшись, раскрыл тайну того, как сесть на паром без очереди: «Есть два способа: жениться или умереть». И пояснил, видя мое недоумение: «У нас в Стамбуле существует традиция: новобрачные и похоронные процессии пропускаются без очереди».

Хотя в Стамбуле насчитывается, по крайней мере, сотня турецких бань, я специально выбрал «Чинили Хамам» из-за ее древней истории. Она была построена в XVI веке для адмирала Барбароссы, служившего у султана Сулеймана. Сей славный флотоводец не только победил генуэзского адмирала Андреа Дориа, но и был большим любителем попариться. В течение многих лет бани бездействовали, постепенно ветшали, пока за их восстановление не взялся нынешний владелец Четин Каратюн. Ему удалось даже заручиться поддержкой властей, ибо «Чинили Хамам» является еще и архитектурным памятником прошлого, построенным выдающимся турецким зодчим Синаном (Синан за свою жизнь построил 131 мечеть, 55 медресе, 19 мавзолеев, 17 минаретов, 3 больницы, 7 акведуков, 8 мостов, 33 бани. Умер в возрасте 110 лет.). Судьба этого человека необычна: за свою жизнь он прошел долгий путь от раба, а затем солдата до главного придворного архитектора султана Сулеймана. По его проектам построены сотни зданий, многие из которых и по сей день остаются памятниками человеческому гению.

— Когда-то в Стамбуле было 350 бань, — рассказывал мне хозяин «Чинили Хамам» Каратюн. — Теперь осталась едва ли сотня, да и среди них новых лишь около двух десятков. Владеть баней — дело прибыльное. Каждый день у нас бывает 150—200 посетителей.

Как и все классические турецкие бани, «Чинили Хамам» состоит из трех отделений: раздевалки, предбанника, где человек предварительно согревается, чтобы не получить тепловой удар, и, наконец, сердца бани — парной. Ну а в последней святая святых «гёбек таши» — «камень для живота», представляющий собой просторный мраморный полок, на котором в блаженной неге исходят потом, очищая тело и душу от злых духов и словно бы рождаясь заново.

— Ошибается тот, кто считает турецкую баню универсальным средством против похмелья, — поучал меня Каратюн. — Сюда нужно приходить попариться, чтобы почувствовать себя легким и воздушным как ангел, и тогда сон твой будет крепок, как у младенца.

Да, парная в турецкой бане — это настоящий храм. Сквозь небольшие оконца в своде льются золотистые лучи солнца, а мраморные колонны словно бы потеют в стоградусном пекле. Пробыв час в парной, а затем стоически перенеся жесткий массаж, я почувствовал, что мускулы у меня стали эластичными, как у заправского спортсмена. Когда я прощался, Каратюн вручил мне свою визитную карточку, из которой явствовало, что он является президентом Ассоциации владельцев турецких бань. И мне подумалось, как это здорово занимать столь редкостный пост, председательствуя на собраниях тех, кто посвятил себя сохранению древнего искусства исцеления телесных недугов без порошков и микстур.

— Да будет полок вечно горячим! — пожелал я Каратюну, и он серьезно поблагодарил меня от имени своей ассоциации.

Напичканный книгами и кинофильмами о шпионах, я приехал в Стамбул, полагая, что именно в турецких банях находятся центры всевозможных тайных интриг. Где, как не в парной, могут незаметно встречаться традиционный располневший иностранный агент и похожий на хорька ренегат-предатель. Увы, оказалось, что действительность не имеет ничего общего с воображением авторов шпионской макулатуры, хотя вплоть до конца второй мировой войны Стамбул мог поспорить с любым другим городом по части международного шпионажа. Иностранные посольства размещались в Анкаре, но рыцари плаща и кинжала в основном подвизались здесь. О них до сих пор помнят старые официанты в «Парк-отеле», который иностранные агенты избрали своей главной базой, в частности, потому, что, сидя за столиком на балконе гостиницы, очень удобно было считать суда, проходящие по Босфору. Телеграф в те годы до такой степени был перегружен круглосуточно потоком закодированных телеграмм, что, когда однажды приемщику подали бланк с обычным текстом, он долго не мог взять в толк, что же там написано.

Конечно же, кроме турецких бань, ничто так не ассоциируется в Стамбуле со шпионажем, как «Восточный экспресс». Отправляясь из Парижа, через три дня он прибывал на здешний вокзал Сиркеджи, неподалеку от Галатского моста. Поездка на этом экспрессе была полна захватывающих дух приключений, которые продолжались уже на улицах Стамбула. Курьер подпольного брильянтового картеля мог, например, выступать под личиной приехавшего в отпуск профессора университета; немка с соломенными волосами вдруг обнаруживала поразительное знание арабского, а венецианский посредник по продаже предметов искусства вез в портфеле каталог поддельных шедевров великих мастеров.

Сегодня на вокзале Сиркеджи разыгрывается иная драма. Несколько раз в неделю здесь собирается молодежь не только из Стамбула, но и со всей Турции, уезжающая на заработки в Западную Германию. Да и не только туда. Ведь сейчас в Европе, по самым скромным подсчетам, работает не меньше 800 тысяч турок, а деньги, которые они посылают домой, дают Турции львиную долю поступлений в иностранной валюте.

Как-то утром в воскресенье я отправился на вокзал Сиркеджи. Он был переполнен народом, но что поразило меня, так это отсутствие обычной вокзальной сутолоки и гама. Люди, молча стоявшие в очереди перед кассами, как я понял позднее) были слишком озабочены предстоящим отъездом, чтобы вести праздные разговоры. Большинство из них никогда раньше не были за границей. Судорожно сжав ручки дешевых пластиковых чемоданов, они набивались в вагоны и так же молча, терпеливо сидели в них наедине со своими страхами и невеселыми предчувствиями...

Несколько раз в неделю на вокзале Сиркеджи собирается молодежь со всей Турции, уезжающая на заработки в Западную Германию. Здесь не слышно смеха, не видно улыбок: слишком невеселы думы турков-эмигрантов, которых сейчас в Европе насчитываются сотни тысяч.

Большинство безработных в Стамбуле не имеют среднего образования. По закону обязательным является обучение детей лишь в возрасте от 7 до 12 лет. Правда, для тех, кто хочет получить высшее образование, в Стамбуле имеются лучшие в Турции колледжи, не говоря уже о Стамбульском университете, Стамбульском техническом университете и университете Богазичи (Помимо вышеперечисленных, в Стамбуле также имеются Высшая техническая школа, Высшая школа экономики и торговли, Стамбульская государственная консерватория, театральный институт и ряд других высших учебных заведений.). До 1971 года, когда правительство национализировало все частные высшие учебные заведения и колледжи, университет Богазичи, или Босфорский университет, носил название Роберт-колледж. Основанное в J863 году, это было первое американское учебное заведение за границей. С его территории, находящейся на холках у берега Босфора в европейской части города, открывается изумительный вид на вздымающую высоко в небо огромные башни крепость Румелихисары (Крепость Румелихисары построена в 1452 году на месте византийских тюрем, известных под названием Башен Леты и Забвения и разрушенных по приказу султана Махмеда II.). Впрочем, название Роберт-колледж и сегодня еще можно найти в телефонном справочнике Стамбула; теперь его носит средняя школа, существовавшая при университете.

От университета Богазиче до Галатского моста уступами спускается Бейоглу (Район Бейоглу — «Сын господина» — получил это название потому, что там жил один из сыновей императора Иоанна Коминана.), новый район европейской половины Стамбула. Здесь не так уж много памятников старины, зато с избытком хватает современных магазинов, кинотеатров, роскошных отелей, правительственных учреждений и помпезных особняков, в которых размещались иностранные посольства до перевода столицы в Анкару.

Весьма своеобразна главная улица Бейоглу Истикляль, или улица Независимости. С утра до позднего вечера по ней течет сплошной поток пешеходов, который выплескивается с тротуаров далеко на проезжую часть. Тут же в толпе снуют торговцы контрабандными сигаретами, гул голосов перекрывают призывные крики официантов, которые, стоя в дверях ресторанов, на все лады расхваливают фирменные блюда своих заведений, а на углах со скучающим видом переминаются с ноги на ногу кучки молодых бездельников.

На одном из таких углов к Истикляль примыкает Чичек-пасары — улица Цветов. Правда, на этой улице — скорее это даже небольшой переулок — цветов нет и в помине. Но именно сюда каждый вечер приходят выпить пива и поесть тысячи стамбульцев. Когда спускаются сумерки, Чичек-пасары так плотно забита людьми, что, кажется, яблоку некуда упасть. И все же пустая пивная бочка, которую официант пинком пускает вниз по улице прямо из дверей харчевни, каким-то чудом докатывается до ее конца. Между стоящими впритык столиками пробирается карлик-акробат, на своем пути ухитряясь даже делать стойки на руках. Рядом пронзительным голосом поет об ушедшей любви уличная примадонна. А чуть поодаль, взобравшись на стул, читает свои последние стихи непризнанный гений, которого никто не слушает. Зато известие о том, что мидии сегодня особенно хороши, распространяется со скоростью телеграфа. К полуночи улица Цветов пустеет, и лишь бездомные кошки оглашают ее своими воплями, устраивая целые сражения из-за объедков.

Средний стамбулец предпочитает делать все покупки на улице Истикляль. Если же он все-таки переходит по Галатскому мосту в старую часть города Эминеню, то обязательно направляется в одно из двух мест: или на рынок пряностей, или на Капалы чарши — Крытый рынок. На рынке пряностей пришедшего встречает неповторимая гамма ароматов, которые источают корзины со всевозможными съедобными кореньями, специями и целые мешки разноцветных порошков.

— Вы думаете, что я просто купец? Ничего подобного. Для безграмотных бедняков я все еще остаюсь могущественным исцелителем, — рассказывал мне Исмет Аюдин, стоя за прилавком своей крошечной лавочки. — Ко мне приходят, чтобы излечиться от недугов. Например, если человек мается животом, я прописываю ему корень «кантарон чичеги». Его нужно прокипятить, а потом пить получившийся отвар. Помогает не хуже патентованных таблеток. Если же человека одолевают страхи и виденья, то достаточно сжечь вот эту змеиную шкуру, и злые духи оставят беднягу в покое. — Исмет Аюдин торгует в своей лавчонке с 1949 года, а до него ее держал отец. — Она у нас как престол у королей — передается от отца к сыну. Только сейчас настали иные времена. Вот мой сын совсем не интересуется нашим традиционным ремеслом. Да и вообще молодежь все ищет, где бы побольше заработать. Мы даем детям образование, а они потом уезжают на чужбину...

— Да, так оно и есть, так оно и есть, — скорбно подтвердил, кивая головой, сидевший в глубине лавки старик.

Капалы чарши, или Крытый рынок, — одна из достопримечательностей Стамбула — совершенно непохож на рынок пряностей. Под его крышей на 50 акрах (1 Акр — 4047 м2.) обнесенных стенами, находится 4000 магазинов и лавочек, из которых 500 продают ювелирные изделия. Впрочем, здесь можно купить все, начиная от великолепного кольца за 5000 долларов и кончая сомнительной свежести кебабом за пару медяков.

— Начало рынку положил небольшой турецкий сук — базар, основанный в 1461 году, — пояснил мне Темель Кескин, глава ассоциации торговцев Капалы чарши. — Несколько раз рынок сгорал дотла, а однажды был превращен в руины землетрясением.

По словам Кескина, ежедневно рынок посещает 400 000 человек, причем многие — даже коренные стамбульцы — вдруг обнаруживают, что заблудились в его 83 торговых рядах. Это произошло и со мной, после того как я купил резную пенковую трубку у торговца, над лавкой которого висела броская вывеска с золотым пальцем. Проблуждав больше часа по узеньким рыночным улочкам, я с ужасом убедился, что опять очутился все у той же лавки. И хотя с большим трудом мне все же удалось выбраться из лабиринта Капалы чарши, я подозреваю, что на этом базаре есть, по крайней мере, несколько бедолаг, которые годами ищут выхода, не в силах выбраться на волю.

Благодаря таким достопримечательностям, как Крытый базар, Айя-София, Голубая мечеть, мечеть султана Сулеймана, на мой взгляд, наиболее прекрасная из 500 мусульманских святынь, которая взметнула ввысь свои минареты с холма над Золотым Рогом, Стамбул сохраняет свое неповторимое величие. Не забыто и христианское прошлое города. После его захвата турками почти все шедевры византийского искусства были скрыты от глаз людей под слоем штукатурки и более поздними изразцами. И только через пять столетий, с приходом к власти правительства Ататюрка, ученым было разрешено восстановить древние мозаики и фрески.

Первое место среди них бесспорно принадлежит великолепным мозаикам церкви Святого Хора, позднее ставшей Кахрие джами — Мечетью победы. Дошедшие до нас восемнадцать ее мозаик, созданных неизвестными мастерами XIV столетия, представляют собой рассказ о жизни Христа и святой девы Марии. По своим размерам церковь Хора уступает храму святой Софии, но тем не менее она остается настоящей сокровищницей христианского религиозного искусства.

А пока специалисты заняты восстановлением бывшего султанского гарема-дворца Топкапы. Работы были начаты в 20-е годы и к 1971 году в четырехстах его комнатах уже разместились уникальные музейные экспонаты: богатая коллекция турецкого оружия, бесценный китайский фарфор, парадные одеяния султанов, картины и знаменитые на весь мир драгоценности, включая брильянт в 86 каратов. Когда проходишь по облицованным белыми, голубыми и розовыми изразцами коридорам, перед мысленным взором невольно возникают обольстительные гурии. Но эти старинные стены полны воспоминаний не только о былых наслаждениях, но и об ужасах. Как гласит легенда, в XVII веке султан Ибрагим однажды приказал связать 1001 наложницу, привязать к их ногам камни и бросить в море.

Как-то вечером я пришел в ту часть дворцового сада, что обращена к Мраморному морю. Может быть, именно здесь сомкнулись волны над несчастными... Сейчас тут царили мир и спокойствие. Движение по Босфору к вечеру уменьшилось, а Золотой Рог, оправдывая свое имя, сверкал расплавленным золотом. Рядом, подобно туго натянутой струне на скрипке Страдивариуса, блестела тоненькая полоска нового моста. И мне подумалось, что и сам Стамбул среди других городов похож на одну из этих драгоценных скрипок.

Уильям С. Эллис, американский журналист

Перевел с английского С. Паверин

Просмотров: 16031