Такен Алимкулов. Черногривая волчица

01 января 1975 года, 00:00

Рисунок В. Колтунова

Эти древние горы тянутся с востока на запад на сотни километров, надвое рассекая необъятную степь. На всем протяжении они меняют свои очертания: то походят на всадника с копьем, то на длинную цепь каравана, то на лежащего верблюда... И названия этих гор отражают их облик.

Лишь одна гора зовется Булек, то есть Посторонняя, ибо стоит она в стороне от горных гряд и цепей. Дороги обходят ее, уступая место узким тропинкам, по которым шныряют разве что дикие звери.

Однажды ранней весной в этом глухом уголке поселились два волка. Прежде они жили вместе со своими собратьями у подножия тех гор, от которых отделилась Булек. Природная смекалка и хитрость помогли дожить им до старости. Соседние аулы они не тревожили, а совершали набеги на аулы дальние. Поэтому в округе не было людей, жаждавших расквитаться с ними. Люди только посмеивались: «Пусть эти двое непутевых живут себе на здоровье».

Спокойное волчье житье кончилось неожиданно. Когда растаяли снега, в горах появились люди. Треск и гул огласили долину, то здесь, то там вспыхивало пламя, в воздух летели комья земли и камни. А вместе с ними и волчьи логова... То, что происходило, было настолько страшным, что все зверье разбежалось. Остались лишь одни лопоухие зайцы со своими выводками.

Вот тогда-то эти двое и бежали на Булек. Впереди шла брюхатая волчица. Она часто останавливалась, и тогда волк настороженно оглядывал с холмов окрестность, а потом они снова шли все дальше и дальше.

Они навсегда расставались с родными местами, и это удручало волчицу: она вырастила здесь много волчат, которые разбрелись потом по белу свету.

Волки поднялись почти до самой вершины горы и здесь, напротив крутого утеса, среди желто-коричневых камней, облюбовали себе пещеру. Откуда волкам было знать, что из этого камня — жосы делается краска, которой красят остовы юрт!

Пока волчица не ощенилась, самец один добывал пищу. Но потом, когда его подруга окрепла, им стало легче. Теперь вдвоем они уходили в степь и всегда возвращались с добычей.

Время шло незаметно. Наступило лето. На новом месте их почти никто не тревожил. Только беркут иногда парил над ними, а потом садился на крутой утес, расположенный по другую сторону оврага, напротив пещеры. У него тоже были дети, которых надо было кормить. Да еще надоедали кукушки, выкрикивающие свое вечное кукек, кукек, кукек...

Пережив суровую зиму, волки набрались сил, и тогда к ним стала подкрадываться глухая тоска. Они все чаще вспоминали покинутые древние горы, свою волчью молодость, а вместе с ней и бесшабашную удаль. Подросли и волчата. И все чаще принимались выть: пробовали голос.

Однажды на их зов пришел молодой волк. Он был худ и невзрачен, скорее всего походил на бездомную собаку. Пришелец несмело подошел к волчице и стал обнюхивать ее, помахивая жидким хвостом. Та тоже обнюхала его, как-то странно завизжала и отпрыгнула в сторону. Может, волчица приняла пришельца за своего потерявшегося переярка? Во время игры особенно бросались в глаза ее врожденная стать: узкая морда, крепкий торс, жилистые ноги. Густая серо-бурая шерсть слегка лоснилась...

Молодой волк, испугавшись старого, самца, трусливо сбежал. Волчица же в отчаянии от того, что вместе с ним исчезла и ее последняя надежда собрать в стаю своих разбросанных по белу свету волчат, с лаем набросилась на старика, кусала, била его лапами.

Их примирили дети. Щенки уже заметно подросли и требовали все больше еды: они должны были скоро покинуть логово. Родителям приходилось чаще ходить на охоту...

Сначала они шли вместе в сторону джайляу. Остановились у большого густого шенгеля, одиноко растущего в безлюдной долине. Редкие путники, следуя старому поверью, повязывали на его ветках разноцветные тряпочки. Но до этого волкам не было дела. Это был их куст. Он служил им ориентиром и местом встреч. Тот, кто первым возвращался и проходил здесь, мочился на куст, оставляя свой след и давая знать, что все в порядке.

Они долго стояли у шенгеля, прислушиваясь к шорохам, наполнявшим долину. Убедившись, что нет оснований для тревоги, стали играть. Постепенно, входя в азарт, они кусали друг друга за шею, били лапами по лопаткам. Это было своего рода напутствием перед разлукой, пожеланием удачи...

Волчица была зла, потому что хотела есть. Это придало ей решимости, и она пошла прямо на джайляу, а самец свернул в степь. Прямой путь к джайляу был опасен — впереди расстилалась голая равнина, и лишь единственный узкий горный хребет, огибая степь, подходил к поселку. Этой дорогой и пошла волчица. Оттуда она видела все, сама оставаясь незамеченной. В конце пути подошла к краю обрыва, прячась за одинокий курай. Далеко внизу виднелись юрты. Скот еще не успел вытоптать траву вблизи аула и поэтому пасся подле жилья. Волчица не стала рисковать и повернула обратно.

У подножия каменистого холма Дегирез она оплошала и спугнула стаю перепелок, а поднявшись на вершину, наткнулась на орлиное гнездо. Вокруг гнезда белели кости маленьких черепах. Больших черепах обычно приносит своим птенцам сильный орел, а слабый довольствуется малыми. Слабый не способен на месть. Это знала волчица и смело набросилась на гнездо. Будь орлята покрепче, они успели бы улететь, но эти ждали своей участи спокойно. Они почуяли беду лишь тогда, когда оказались в лапах волчицы. Орлята беспомощно взмахивали неокрепшими крылышками и жалобно пищали...

Когда волчица вернулась домой, самца еще не было. Не пришел он и позже. Чуть забрезжил, рассвет — отправилась на поиски.

Вот и знакомый шенгель с разноцветными тряпочками. Волчица подбежала к кусту, обнюхала его: нет, самец не приходил сюда. Тогда она бросилась в степь...

Жил в этих краях охотник Бугыбай. Правда, последнее время он почти не охотился — ленив стал, да и зверья поубавилось в округе. Он занялся другим промыслом, более спокойным и выгодным, — стал мастерить остовы юрт, которые всегда нужны кочующему скотоводу.

Изделия Бугыбая ценились выше промкомбинатовских, поскольку он лучше других разбирался в породе деревьев, которые шли в дело, умел более тонко рассчитать размеры остовов и кровли, словом, в совершенстве владел этим сложным ремеслом. Он недурно делал и всякую утварь. Не шил только седла, и не потому, что не умел, а из-за принципа: еще во время войны управляющий фермой вне очереди, как считал Бугыбай, забрал для армии его единственную лошадь. С тех пор охотник испытывал ко всем людям, имеющим лошадей, чувство зависти, а управляющего откровенно ненавидел. По этой причине он и не брался за седла. Как это он будет делать седла другим, если сам ездит на верблюде?

В один из летних дней, несмотря на то, что в ауле готовился той, Бугыбай стал собираться в дорогу.

— Ты что это, — возмутилась жена, — оставляешь меня всем на посмешище? Куда собрался? На охоту? Когда управляющий пригласил всех на той?

На это Бугыбай, садясь на верблюда, со злостью ответил:

— Управляющий отобрал у меня коня. Что ж я, на верблюде приеду на той? Нет уж, лучше поеду в горы за жосой, а то комбинатские краски выдыхаются, как гвоздики...

Не успел Бугыбай отъехать от аула, как встретился с четырьмя всадниками, один из них вел на поводу темно-серого трехлетка. «Видать, подарок управляющему...» — заключил охотник, и все внутри у него закипело.

Бугыбай ехал долго. Поравнявшись с Дегирезом, свернул направо. Тут его внимание привлек след машин. Он вел на вершину крутого холма. «Подумать только, — размышлял он, — раньше на лошадях этот холм объезжали — больно уж он крут, а вот на машине туда можно подняться... Попробую-ка я на своем верблюде...»

С трудом перебравшись через холм, Бугыбай спустился к зарослям чия. Обычно в это время года женщины заготавливают здесь чий для покрытия юрт. Сейчас тут никого не было. Охотник хотел было уже тронуться дальше, как вдруг увидел волка. Хищник, еле ворочаясь, лежал на откосе. Его задние лапы цепко схватил капкан. Рядом стояла волчица.

Вот когда Бугыбай пожалел, что не захватил с собой старую берданку. Он взмахнул длинной плетью и рассек воздух. Заорал верблюд. Стал кричать и Бугыбай.

Испугавшись, волчица скрылась. Волка же Бугыбай решил добить. Но как? Передние лапы хищника не были повреждены, а налитые кровью глаза угрожающе сверкали.

Боясь подойти близко к волку, Бугыбай стал издали бить его камнями. Зверь рычал и визжал, слабея с каждым ударом. Но, собрав последние силы, он сделал отчаянный рывок и покатился под откос.

Разгоряченный Бугыбай, с трудом переводя дыхание, спустился вниз и уже без страха приблизился к волку. Тот вскоре затих...

Теперь о продолжении поездки не могло быть и речи. С затравленным волком Бугыбай поспешил в аул, чтобы похвалиться перед пирующими односельчанами своей добычей, показать, что и у него есть еще порох в пороховнице.

Бугыбай ехал обратно и удивлялся, как это такой матерый волчище мог попасть в капкан. Ловушка наверняка была поставлена для лисиц, которые во множестве обитают в зарослях чия. Волк, видимо, охотился за лисами и вошел в азарт, не заметил капкана, за что и поплатился. Случай вообще-то редкий...

«Нет, охота все же лучше, чем ремесло уйши (1 Уйши — изготовитель юрт.), — продолжал размышлять он. — Но это когда есть лошадь. А так остается ставить одни капканы и ждать...» Бугыбай невольно вспомнил двустишие, в котором акын осмеял охотника-капканщика:

Ты просишь милостыню,

Размер которой с ладонь…

Нет, он не будет ставить капканы — силу цепкую, темную и слепую...

Поздно добрался домой Бугыбай. Той был в самом разгаре. Как же все удивились, когда увидели у уйши затравленного волка. Поначалу Бугыбай взирал на пирующих свысока. Но голод и жадность сделали свое...

Он не помнил, как дотащился со своей тяжелой добычей до юрты. Хотя и крепко пьян был Бугыбай, он первым делом стал оценивающе разглядывать волчью шкуру, прикидывая, сколько сможет выручить за нее.

И тут он неожиданно протрезвел: шкура была опалена в нескольких местах!

«Ох, пропала моя шкура! — сокрушался Бугыбай. — Надо было снять ее еще там, в горах».

Ночью охотнику долго не спалось, все мерещилась волчья шкура, так некстати испорченная на пиру. «Опять, наверное, козни управляющего!» В конце концов он утешил себя тем, что шкура еще не успела покрыться густой шерстью: «Много за нее не взял бы...»

«Нет, труд охотника неблагодарный, — думал он, засыпая, — лучше заниматься ремеслом уйши».

...На другой день, рано утром, Бугыбай снова отправился за жосой, втайне надеясь, что у этих серых должны быть волчата... На этот раз он поехал на верблюдице, но скоро пожалел об этом: в ауле на привязи остался ее верблюжонок, и мать шла нехотя, тоскуя по малышу. Бугыбай устал хлестать ее плетью.

Только к обеду он доехал до Булека. Привязал верблюдицу к густому солончаковому кусту и, цепляясь за камни, стал карабкаться на гору. Наконец, тяжело дыша, добрался до жосы.

Он знал, что на вершине Булека была глубокая пещера. Самые разноречивые легенды ходили о ней. Одни говорили, что там, в глубине, лежит чудовище-змей, другие рассказывали о несметных сокровищах, якобы укрытых в ней монголами в давние времена, третьи...

У входа в пещеру на острых камнях Бугыбай заметил серые шерстинки. Трудно было поверить, что именно здесь нашли себе приют волки. Но между тем... Охотник просунул голову в расщелину и втянул в себя воздух — запах волчьего логова ударил в нос. Тогда он поджег сухую ветку и, осветив вход в пещеру, увидел там обглоданные кости. Сомнений не могло быть: волки! «Ну и хитрецы, куда спрятали своих щенков!» — оценил звериную смекалку Бугыбай.

Охотник решил задымить пещеру. Он нарвал тобылги, пырея, с трудом отыскал и наломал веток кзылша, который примешивается в насыбий. Когда костер, разведенный у входа, разгорелся, горький, ядовитый дым стал медленно вползать в пещеру, и скоро оттуда донесся визг щенков; они в страхе заметались и стали подталкивать друг друга к выходу. Бугыбай ловил их и бросал в большой прорезиненный мешок для жосы.

Волчат оказалось всего лишь трое. Это огорчило его. Но, поразмыслив, он обрадовался: небольшое потомство, как правило, приносит породистая волчица. Он хорошо знал, что шкура этих волчат, когда они подрастут, будет цениться намного дороже.

Взвесив все, Бугыбай решил взять пока только одного щенка. «Будешь забавой для моего сына», — сказал он и, надрезав кинжалом щиколотку задней лапы волчонка, чтобы тот не сбежал, снова бросил его в мешок.

Двух других щенков он решил забрать ближе к зиме, когда они заматереют. Тем же кинжалом он выколол им глаза и швырнул обратно в пещеру.

«Ну вот, теперь вы от меня никуда не уйдете!» — проворчал он и, начав было спускаться с горы, остолбенел — внизу с добычей в зубах стояла волчица.

Еще у подножия горы она увидела привязанную к кусту верблюдицу. Волчица вспомнила, как она не раз в безлюдной степи подкрадывалась к пасущемуся верблюду, щекотала ему ноги, пока тот не садился. Тогда она вскакивала на него и вгрызалась в горб, мягкий и сочный... Но сейчас было не до верблюда... Почуяв недоброе, она стремительно взбежала на гору и все поняла...

Волчица замерла, готовясь к прыжку. Это была крупная самка, красивая, серо-бурая с черной гривой. Глаза ее зловеще искрились. Охотник закричал и, выхватив кинжал, стал угрожающе размахивать им. Волчица отпрянула и кругами пошла от него.

Крепко сжимая рукоятку кинжала, Бугыбай вместе с мешком скатился с горы. Подбежав к верблюдице, крикнул ей:

— А ну опускайся!

Только взобравшись на животное, он почувствовал себя в безопасности.

Волчица долго шла следом за охотником. Пробегая мимо зарослей чия, она вспомнила так глупо попавшего здесь в капкан волка. Она не могла понять, почему старый волк не смог отгрызть себе задние лапы и уползти, как это делают, попав в капкан, настоящие самцы.

Озлобленная волчица обычно нападает на женщину или подростка. Черногривая же твердо шла за охотником, забыв страх и думая лишь о своем щенке. Остановилась она, только когда показался аул.

Пройдя по небольшому овражку, волчица поднялась на возвышенность, откуда хорошо был виден весь поселок.

Она видела, как подъехал к поселку Бугыбай, вытащил из мешка волчонка и бросил его на землю рядом с привязанным к юрте верблюжонком. Волчица приглушенно взвыла, ее грива встала дыбом, глаза налились кровью.

Неизвестно, сколько простояла бы она здесь, если бы не всадники, взявшиеся невесть откуда и скакавшие прямо на нее. Волчица круто развернулась и нехотя, время от времени оборачиваясь, пошла в сторону гор. Шла медленно, опустив голову и высунув язык. Так она могла, не уставая, пройти большое расстояние.

К пещере волчица вернулась лишь к вечеру. Забравшись в логово, она поняла все...

На западе полыхал оранжевый закат. Краски на глазах менялись, мрачнели, как бы подчеркивая зыбкость звериного счастья. Только одинокий тюльпан, чудом проросший сквозь трещину в скале, кровавым пятном колыхался на горном ветру. Последний луч заходящего солнца скользнул по взъерошенной волчьей шерсти, окрасив ее в пепельный цвет.

Взошла луна — извечный враг волков. Она медленно плыла по небу, будто насмехаясь: «Волчица, приходит твой час!»

Волчица завыла на луну и побежала в степь...

С того рокового дня жизнь черногривой круто изменилась. Днем она пряталась в степи, среди камней, а с наступлением темноты совершала опустошительные набеги на аул. С еще большей мстительностью они повторялись ранним утром, когда люди спят особенно крепко.

Жертвой набегов был лишь один аул, тот, в котором жил Бугыбай. Другие волчица не трогала.

Раньше, нападая на отару, она довольствовалась одним куском курдюка, отхваченным у барана, теперь же вырезала овец без разбора, всех подряд. Кровавая резня прекращалась только после того, как блеяние обезумевших овец, лай собак и вопли пастухов принуждали ее уйти.

Так продолжалось все лето. Иногда, правда, пастухи брались за ружья, палили наугад в темноту. Но какой от этого толк? Одна трата патронов. Кто-то вспомнил, что волки боятся огня. Но из чего сложить костер? Будь это осенью, когда в каждую яму набивается столько перекати-поля, что собрать его в кучу не стоит особого труда! Был еще один способ защитить отару от волчицы — окружить ее веревкой, через которую зверь, чуя запах человека, боится перепрыгнуть. Так и сделали: натянули аркан вокруг отары. Но и это не стало преградой для озлобленной волчицы. Она перепрыгивала через аркан и продолжала мстить.

Тогда мужчины аула собрались на совет. Что делать? Каждый высказывал свое мнение, но в конце концов все вынуждены были прийти к одному: надо затравить зверя. И только один седой аксакал сказал:

— Бьюсь об заклад, это мать плененного волчонка. Значит, во всем виноват Бугыбай. Это он так жестоко поступил с волками. Он и должен поплатиться за это. Пусть уходит из нашего аула. Тогда волчица оставит нас в покое.

Старика поддержал управляющий фермой.

— Да, Бугыбай, — сказал он, обращаясь к охотнику, — ты накликал беду на наш аул, ты и должен затравить волчицу. Не сможешь — уходи от нас!

Бугыбай сидел, набычив голову, и молчал. Потом положил за губу насыбий. Глаза его затуманились, волосатые щеки задергались. Он заговорил заикаясь:

— Ты отобрал у меня единственного коня... Что ж, верхом на верблюде я буду травить волка?..

Бугыбаю дали верховую лошадь, и, прихватив свою старую берданку, охотник тронулся в путь.

Первым делом он поднялся на Булек, пещера была пуста. У входа лежали два дохлых волчонка. «Пропали еще две шкуры!» — вскипел Бугыбай и забросал логово камнями...

Потом он объехал всю округу, но волчица как в воду канула.

Мрачным возвращался в аул Бугыбай. Он весь как-то скособочился: одно плечо опустилось ниже другого, а лопатка на спине торчала как у волка. Впервые, пожалуй, Бугыбай пожалел о содеянном. До него дошло наконец, что жестокость порождает жестокость...

Приехав домой, он долго думал, как расправиться с волчицей. Наконец решил на время пойти в пастухи, чтобы подкараулить волчицу, когда та нападет на стадо. Но черногривая не появлялась.

Глубокой осенью пастухи, и с ними Бугыбай, погнали стадо далеко в горы. На этот раз ему повезло. Однажды в сгущавшихся сумерках Бугыбай увидел два волчьих уха, торчавших из-за утеса. Это была черногривая. Когда волчица бросилась на стадо, он выстрелил. Про такой выстрел говорят: «Или в воробья, или в ветку». Пуля взвизгнула у самого уха волчицы, напугала ее, и черногривая скрылась. Казалось, навсегда...

Аул успокоился. Молва о мстительной волчице постепенно утихла. Торжествующий Бугыбай снова принялся за ремесло уйши. Между делом он стал натаскивать своего волчонка на быстроногих мышей-косаяков, которые в изобилии водились в тех местах. Даже собаки не в силах догнать их. Волки же догоняют. Волчонок с трудом настигал косаяков, потому что прихрамывал на заднюю лапу. Вот когда охотник пожалел, что надрезал ему щиколотку. Он назвал щенка Маймак. Кормил его мясом и молоком, надеясь, что со временем волчонок превратится в хорошего помощника. На всякий случай он цепью привязывал его на ночь у юрты, чтобы тот не сбежал.

Щенок из логова попал прямо в мешок. Он не знал, что такое свобода, и поэтому быстро привык к неволе. По ночам Маймак даже лаял вместе с собаками. Но лай его был каким-то приглушенным, в нем чувствовались госка и тревога.

Быть может, волчонок чуял, что каждый вечер с наступлением темноты к аулу подходит его мать...

Маймак лаял, и этот лай, так похожий на собачий, приводил волчицу в бешенство, ибо больше всего она боялась, что ее щенок будет хоть чем-то похож на презренного пса.

В один из темных вечеров волчица подошла к аулу совсем близко. Луна еще не всходила. С перевала дул ветер. Когда он затихал, до черногривой доносился лай собак. Вдруг она в этом многоголосье отчетливо услышала лай своего щенка. Лай этот показался ей жалобным. Волчица встрепенулась, завыла и, забыв обо всем, пригнувшись, побежала в аул.

У юрт полыхали костры, на которых в больших котлах кипятилось молоко. Волчица видела все, а ее в темноте никто не замечал. Она легко отыскала юрту Бугыбая, стоявшую несколько на отшибе. Подле юрты из собачьей миски лакал молоко... ее щенок. Он был на привязи.

Остов юрты был обнажен, и волчица увидела своего заклятого врага. Бугыбай стоял с ребенком на руках. Потом передал его женщине. Та вынесла мальчика во двор, опустила на землю.

В этот момент, почуяв мать, взвизгнул волчонок. Это подтолкнуло волчицу, она прыгнула из темноты к своему детенышу. В бешенстве она грызла и рвала оковы зубами, но стальная цепь оказалась крепче клыков.

Тогда волчица бросилась к мальчику и, схватив его за рубашонку, вмиг исчезла.

Пробежав с километр, она перекинула ребенка через плечо, как это всегда делала, воруя ягнят, и понесла его в горы.

В ауле начался переполох. Люди высыпали на улицу. Вскочив на неоседланных коней, мужчины помчались за черногривой...

Медленно всходила луна...

Перевел с казахского И. Захорошко

Рубрика: Рассказ
Просмотров: 8066