Путь звездочета

01 декабря 1973 года, 00:00

или переложение некоторых известий о делах и днях хорезмийсного астронома и математика, географа, химика, минералога, а также отчасти палеонтолога и ботаника, историка, лингвиста, филолога, автора ста пятидесяти больших и малых сочинений, написанных на благозвучном арабском языке и почитаемых образцом средневековой научной прозы, искусного механика и поэта, неутомимого путешественника Абу-р-Райхана Мухаммеда ибн-Ахмеда ал-Бируни, который родился ровно 1000 лет назад и был так занят и увлечен своими науками, что дате в последний, семьдесят пятый, год жизни не счел нужным потратить час или два на составление хотя бы краткой автобиографии, чем существенно мог дополнить наше представление о нем, почерпнутое из наиболее достоверных преданий и анекдотов, записанных некогда со слов его друзей и современников, и тех крайне сдержанных сообщений о себе, которые он иногда приводил в качестве примера или ссылки на личный опыт в своих книгах.

Начало

Он был приемыш и получил имя Мухаммед ибн-Ахмед. Так звали хорезмшаха, последнего из династии Иракидов. «Семья Ираков вскормила меня своим молоком, а их Мансур взялся вырастить меня...»

Это дословный перевод строки стихотворения, которое он написал, когда уже не было в живых ни шаха, ни его двоюродного брата Абу Насра Мансура.

Его положение во дворце было неопределенным и двусмысленным. Может быть, поэтому он всю жизнь яростно добивался точности — в словах, в поступках, научных опытах, своих и чужих. Мухаммед, сын Ахмеда... С раздражением, которое не исчезло даже в тройном переводе — с хорезмийского на арабский и теперь на русский, — он писал: «...Как знать мне деда, раз я не знаю отца!» Две оборванные цитаты — это все, что известно о происхождении и начале жизни великого хорезмийца, знатока многих наук, бездомного странника — шейха ал-Бируни.

Впрочем, не все. Есть еще несколько строк в книге, написанной им в преклонных летах, еще одно воспоминание детства: «...В нашей земле поселился тогда один румиец, и я приносил ему зерна, семена, плоды и растения и прочее, расспрашивал, как они называются на его языке, и записывал это».

Запах полыни

Руми — так называли на Востоке византииских греков. То ли миссионер, то ли бродячий лекарь, то ли купец из Никеи или Трапезунда —грек терпеливо улыбался в бороду, перебирая травы, принесенные мальчиком.

— Взгляни-ка сюда! Это душистый базилик. Его аромат унимает головную боль, а настой из листьев полезен при кашле. Как называют базилик у вас?

— Райхан, почтенный наставник, — отвечал мальчик, разглядывая без особенного любопытства знакомый розовый цветок, зажатый в пальцах почтенного грека. Откуда ему было знать, что через тысячу лет востоковеды-филологи будут спорить, но так и не решат, почему одно из его имен (вернее, его прозвище) включало название этого цветка. «Человек с цветком базилика»? А может, «покорный слуга» или «признательный друг» кого-то, кто носил имя Райхан, обычное и теперь во многих странах Азии?

— Вот полынь, — говорил наставник-румиец, — трава языческой Артемиды... Но эта полынь мало похожа на нашу греческую артемизию. Слишком жестка, слишком у нее горький, тревожный запах.

— Она совсем неплохо пахнет!

— Увы, мой мальчик. Говорят, что тот, кому приятен запах полыни, обречен на вечные скитания и никогда не найдет себе пристанища.

Верный рыцарь Абу-р-Райхан

Ученейший кузен хорезмшаха, математик Абу Наср Мансур ибн-Али ибн-Ирак, мог быть доволен воспитанником — его Мухаммед днями и ночами пропадал на обсервационной площадке в Мансуровом загородном имении.

Ему не исполнилось и двадцати лет, но он отлично управлялся с астрономическими инструментами, будь то плоский круг с вертикальным стержнем-гномоном в центре, по тени которого можно узнать высоту и азимут солнца, или же астролябия, достаточно сложная система из трех бронзовых концентрических дисков и крутящейся на оси линейки-алидады с двумя диоптрами.

Он измерял высоту солнца в полдень и перед закатом и умел вычислить по этим величинам географическую широту своей обсерватории.

Он сочинял стихи на арабском языке, универсальном языке восточной науки, и подписывал их именем: Абу-р-Райхан.

Сестру хорезмшаха звали Райхан. Возможно, Бируни выбрал этот своего рода псевдоним в честь принцессы. Он был верным рыцарем и много лет спустя посвятил одну из своих книг все той же высокородной даме. Книга называлась «Вразумление начаткам искусства звездочета».

Абу-р-Райхан строит глобус

Говоря точно, он построил половину глобуса. Северную половину. «Я не жалел ни сил, ни денег, — писал он впоследствии, — и изготовил для мест и городов полушарие диаметром в десять локтей, чтобы определять на нем долготы и широты...»

Полушарие выглядело внушительно — более пяти метров по основанию и почти три в высоту. Нужно было встать на скамейку, чтобы дотянуться до мест, где солнце все лето «оставалось постоянно видимым, так что ночи не было».

Абу-р-Райхан чертил на глобусе сферические треугольники и дуги, определял координаты городов, в которых не был и даже не собирался побывать. А в его городе происходили тем временем важные события.

Кят, столица хорезмшахов, был захвачен эмиром Ургенча ал-Мамуном. Эмир возжелал власти над всем Хорезмом, и теперь, в 995 году новой эры или в 386 году по мусульманскому летосчислению, его желания исполнились. Шах Мухаммед ибн-Ахмед ибн-Ирак был взят в плен и торжественно казнен в Ургенче.

Математику и астроному Мансуру ибн-Ираку смерть не угрожала — знаменитые ученые всегда считались чем-то вроде ценного трофея. Зато пока еще безвестному его ученику следовало исчезнуть из Кята немедля. Победителей не интересовало происхождение Абу-р-Райхана, для них он был одним из приближенных покойного шаха и отвечал головой за все его грехи.

Жаль было глобуса. И еще жалел Абу-р-Райхан, что не догадался запомнить наизусть координаты городов, которые успел вычислить: «...Беда застигла меня врасплох, она погубила все упомянутое... Все кануло, как будто и не было богатым вчера».

Слава горы Табарак

На юго-восточной окраине современного Тегерана среди жилых кварталов сохранилась древняя башня и несколько вконец обветшалых руин. Они уцелели от города Рея, который процветал здесь десять веков назад. Рей был преимущественно торговый город — с базарами и бесчисленными лавками, складами, караван-сараями, где купцы совершали оптовые сделки, расплачиваясь не деньгами, но чеками. Чек — слово персидское. С любой улицы города можно было увидеть гору Табарак. Подъехав ближе, путник разглядел бы на ее вершине две белых остроугольных стены, поставленные рядом и соединенные невысокой аркой. Если смотреть сбоку, это дьявольское капище походило на скошенный плоский рог или гребень, венчающий гору.

Абу-р-Райхан придержал коня на каком-то перекрестке и долго смотрел снизу вверх на сияющий под солнцем храм, на эту великолепную мастерскую, о которой ему пока не стоило и мечтать.

Он знал, что там, на горе, между параллельными стенами установлена точно по меридиану массивная дуга (восемьдесят локтей в поперечнике!), обшитая медью, разделенная на 60 градусов, а те, в свою очередь, делятся на триста шестьдесят долей, и каждая равна десяти секундам.

Все это ему было известно еще в Хорезме, где много толковали об огромном секстанте, который построил рейский астроном ал-Ходженди. Но придворному астроному неприлично принимать у себя беглеца — никому не известного, нищего... Абу-р-Райхан подобрал повод и, повернув коня, отправился искать некоего исфаганского купца, для которого у него было письмо.

Персидские прихоти

Купец сказал: «Госту. — посланец аллаха. Дом у меня большой, живи и ни о чем не беспокойся».

В этом доме Абу-р-Райхан прожил год, а по другим сведениям — около трех лет. Дом был богатый, устланный персидскими коврами и узорными египетскими циновками.

«И видел я, что вся посуда у него — миски, уксусницы, солонки, тарелки, кувшины, чаши и даже сосуды для нагревания... — была из китайского фарфора. И дивился я проявленной им в этом деле заботе в целях украшения...»

Он вспомнил, что в глиняном деревенском замке дядюшки Мансура драгоценным и поистине богатым было собрание рукописных книг. А чашки и плошки поставлял местный гончар.

Нет, Абу-р-Райхан не мог понять своего друга, этого прихотливого исфаганского купца.

Братья из Рея

Одного звали ал-Хасан, другого ал-Хусейн. Братья вели крупную торговлю драгоценными камнями. У них были дела в Бадахшане (рубины, лазурит), и в Нишапуре (бирюза), и на жемчужных ловлях по берегам Персидского залива, и еще во множестве мест и городов, расположенных между Хотаном и Каиром.

Абу-р-Райхан записывал все, что они считали возможным рассказать. Самое интересное заучивал наизусть. Он уже видел однажды, как горят рукописи.

По этому поводу братья сказали, что их товар куда прочнее бумаги, однако огонь всемогущ. У благородного синего яхонта он отнимает синеву, делает его бесцветным, наподобие хрусталя. А простой желтый сердолик становится в огне темно-красным, и цена его возрастает.

Тут разговор пошел очень живо, потому что Хасан и Хусейн знали все о цене камней. А также о том, где они родятся и как их определяют по твердости, цвету, весу или подержав на языке, ибо известно, что янтарь, например, отличается вязким вкусом, а «белые яхонты имеют во рту вкус тягучий и холодный».

Полвека накапливал Абу-р-Райхан знания о бесчисленных видах и превращениях камней и в семьдесят без малого лет составил весьма обстоятельную «Минералогию». Там он описал свои эксперименты с минералами, вполне научные, по мнению нынешних специалистов, привел таблицы удельного веса различных камней, по большей части совпадающие с современными данными. И там же пересказал многое из того, что слышал от ал-Хасана и ал-Хусейна, — тринадцать великолепных историй о ювелирах и купцах, о царях, алхимиках, жуликах и прославленных на весь азиатский мир драгоценностях.

Затмение в Кяте

Он покинул Рей именно в то время, когда перед ним открылась наконец обсерватория на горе Табарак. Сам ал-Ходженди объяснял ему устройство секстанта, Доверительно сообщил, что стены, удерживающие сорокаметровую дугу, проседают и надо всякий раз проверять результаты измерений.

Может быть, Абу-р-Рдйхан, увидев вблизи инструмент и его создателя, разочаровался в обоих? Нет. Он написал трактат об этом грандиозном приборе, который, как он считал, «...превзошел все, что было построено до и после него, величиной и точностью». О главном астрономе города Рея он отозвался с восхищением, что вообще-то ему было несвойственно.

Маститый ал-Ходженди... Но Абу-р-Райхан спешил, У него было множество научных идей, были обширные планы и очень мало времени — всего-навсего жизнь минус двадцать четыре года.

Он условился с багдадским астрономом ал-Буз-джани наблюдать лунное затмение одновременно из Багдада и Хорезма и выехал в Кят. Он упомянул об этом в своей «Геодезии», таким образом его биографы получили точную дату поездки в Кят — 997 год.

В конце следующего года он был уже на пути в Гурган, область и город на юго-восточном побережье Каспийского моря. Там ждал его гурганский правитель, эмир Кабус, поэт и тонкий знаток арабской словесности.

Башня Кабуса

Кабусу ибн-Вашмгиру он посвятил первый большой труд «Памятники минувших поколений» — историю древних династий — с хронологией, которую Абу-р-Райхан выверил на основе астрономических исследований и расчетов, и множеством глубоких замечаний о религии, философии, обычаях и науке почти всех известных тогда народов.

Тем временем эмир Кабус тоже строил памятник — десятигранную кирпичную башню, свою будущую усыпальницу.

Она сохранилась до сих пор, эта башня высотою в пятьдесят метров, увенчанная куполом, который покрыт конической кирпичной кровлей. Вверху кровли круглое отверстие.

Купол и конус. Это напоминает один геодезический инструмент Абу-р-Райхана — полушар и конус с круглым диоптрическим отверстием в вершине. Сквозь диоптр на поверхность полушария падал солнечный луч, здесь наблюдатель делал отметку... Возможно, башенный купол с конусовидным шатром, пробуравленным в вершине, тоже предназначался для измерения высоты небесных светил. В таком случае эмир и звездочет, наверное, с одинаковым нетерпением поглядывали на строившийся мавзолей. Башня была выведена лишь на две трети высоты и украшена рельефной надписью: «Это высокий замок, принадлежащий эмиру Солнцу Доблестей...»

Впрочем, «Памятники минувших поколений» украсились тем же именем. Эмир был доволен. Теперь ему хотелось, чтобы его астроном занялся, некоторыми практическими проблемами гурганской внутренней политики. Говоря о политике, Кабус имел в виду усекновение голов своих подданных.

Абу-р-Райхан потребовал полгода на размышления. Потом выяснилось, что в течение следующих двух лет созвездия расположатся крайне неблагоприятно для эмира. И это время истекло.

Однажды на рассвете он вышел в пригородную рощу, где его ожидал слуга, державший в поводу двух верховых лошадей. Третья, под вьюками, стояла поодаль.

Он даже не обернулся в седле, упрямый звездочет, не пожелал взглянуть на город и на черную в предутреннем небе, почти уже готовую башню Кабуса.

Он возвращался в Хорезм.

Бируни

Говорит арабский путешественник и географ Якут: «Я спросил некоторых ученых... и мне утвердительно сказали, что он жил в Хорезме непродолжительное время, а хорезмийцы называют словом бируни каждого, покинувшего родину... Я же не думаю, чтобы это было так, а был Бируни из сельских жителей, то есть из местности, лежащей за городом».

Дели справка хорезмийских ученых верна, прозвище «Бируни» он мог получить именно в этот, второй, приезд на родину. Он вернулся, но не в Кят, а в новую столицу — Ургенч. Здесь лишь немногие знавали прежнего Абу-р-Райхана, и те, вероятно, находили, что он очень переменился.

Он вернулся автором четырнадцати трактатов и книги, которую читали всюду, от Андалуса до Ферганы. Он без тени улыбки повторял, что Земля — шар, летящий в шарообразной вселенной, словно это не старая, всем известная басня, а достоверный научный факт. Словом, он был Бируни, чужестранец. И к нему почтительно обращался за советами хорезмшах, сын того самого ал-Мамуна, от палачей которого Абу-р-Райхан бежал десять лет назад.

Дорога в Газну

Будто бы султан Махмуд Газнийский услышал, что в стране его вассала, хорезмшаха, живут великие мудрецы — Ибн-Сина и Бируни. И будто бы он послал визиря с приказом доставить в Газну этих, а равно других мудрецов, если таковые окажутся. Проведав, зачем едет визирь, шах призвал ученых и сказал: «Слово султана для меня закон. Посланец будет здесь завтра. Стало быть, у вас еще есть время уехать отсюда. Хотя, аллах свидетель, мне жаль расстаться с вами». И тогда великий Ибн-Сина удалился в перевдекие земли, а с ним еще четверо. Прочие же остались в Хорезме вместе с великим Бируни и вскоре были отправлены в Газну. Это сказка. Но Хорезм действительно взят войсками Махмуда Газнийского в 1017 году. И Абу-Али ибн-Сина действительно эмигрировал из Ургенча в персидский город Хамадан. Потом он жил в Исфагане.

А что же Бируни?

Способы путешествовать

С полками Махмуда он прошел из Хорезма вверх по Амударье в Гузганан, оттуда в Балх, потом в Гур и Забулистан, в котором главный город — Газна.

Было время, ходил он с купеческими караванами по Иранскому нагорью и равнинам Средней Азии. Странствие совершалось неспешно, стоянки были долгими. Как заметил один советский географ, для Бируни каждая такая поездка была, по существу, научной экспедицией.

Теперь он сопутствовал воинам и побывал всюду, где они вели битвы, — от Мекрана до предгорий Кашмира и на обоих берегах Инда. Возможно, он предпочел бы другие способы расширять свои знания о мире. Но других не было. И он воспользовался войной для сбора точной информации о землях и странах.

В книге об Индии он рассказал о течении рек и вечном снеге на вершинах гор, о законах индийцев, о мифологии, грамматике, йогах, о Северном полюсе и Южном, а также о том, что долина Инда была некогда морем, впоследствии занесенным отложениями потоков. Но среди сотен страниц мы найдем здесь лишь два-три скупых упоминания об индийских походах, которых он был участником.

Двенадцать дверей

Газна султана Махмуда — это нынешний афганский городок Газни в 130 километрах от Кабула. Отсюда султан водил своих гвардейцев-гулямов за Инд и Амударью, сюда возвращался с несметной добычей. Однажды привез огромную статую из какого-то индийского храма и бросил на землю у дворцовых ворот. Люди собирались толпами, смотрели на идола, который валялся в пыли и был смешон и жалок именно потому, что огромен.

Вот о чем-то в таком же забавном и поучительном роде подумывал Махмуд, когда видел своего придворного астролога, этого хорезмийского колдуна Бируни.

Они были в круглом павильоне с двенадцатью дверями, и Махмуд сказал:

— Я задумал в своем сердце нечто сокровенное... Ну-ка, в которую дверь я сейчас выйду?

Пряча усмешку, Бируни таинственно манипулировал астролябией, оборачивался на север, на восток. Наконец написал на бумажном листке ответ и, сложив, подал султану. Махмуд хлопнул в ладоши. Тотчас по стене снаружи ударили ломы и кетмени. Стена обрушилась прямо против суфы, на которой он восседал.

— Великий султан, прочти ответ!

Махмуд развернул бумагу. Там было число 13 и слова: против солнца.

— Кто солнце? — спросил он, багровея.

— Ты, великий султан.

— Хорошо, проклятый звездочет! Только не все сокровенное моего сердца ты угадал. Эй, стража!

Он остановился на краю дворцовой кровли, и кто-то толкнул его в спину. Ему не сказали, что внизу навалены кипы хлопка и растянута сеть. Он упал мягко, но сломал мизинец, потому что руки были связаны.

И тогда он рассердился — решил уехать в Балх или еще куда-нибудь.

— Эй, Бируни! Говорят, ты научная знаменитость времени Махмуда. Но я султан, и я не нуждаюсь в твоей науке!

Ехать было некуда. В Кяте он помер бы со скуки. Гурган — провинциальная дыра. Багдад и Каир погрязли в пороках.

— Эй, Бируни! Говорят, десять лет мне осталось... Ведь они врут, а, Бируни? Погадай мне, звездочет, ты один знаешь правду.

И он, не веривший ни во что, кроме опыта и числа, становился гадалкой, держал трясущиеся руки султана и бормотал утешительно о судьбе, удаче и необходимости воздержания.

Высота

Султан умер в 1030 году, а Бируни по-прежнему оставался в Газне.

В самом деле, куда и зачем ехать? Он сидел в саду на обрывке истертого войлока и, прикрыв воспаленные глаза, видел мир — моря, широко растекающиеся от обоих полюсов, и великие равнины. Горы простирались вдоль средних широт от Тибета до Испании. Они были связаны между собой наподобие позвонков спинного хребта. Это его слова.

Рассказывают, что султан Масуд, сын грозного Махмуда, послал Бируни слоновый вьюк серебряных дирхемов. Но Бируни вернул серебро, сказав: «Столько денег! Откуда взял бы я время истратить их?»

Он превращал свое время в тысячи рукописных страниц. К шестидесяти годам закончил книгу об Индии и принялся за одиннадцатитомный астрономический «Канон Масуда». Вслед за тем — исторические сочинения, и множество малых трактатов, и переводы Эвклида, Птолемея, древних индийских сказаний. Потом несравненная «Книга собрания сведений для познания драгоценностей» — у нас она называется «Минералогией», так же условно, как следующая за ней «Фармакогнозия», книга о растениях. Та самая, где Бируни мимолетно вспомнил о своих детских ботанических занятиях и наставнике-румийце,

Его рукописи разыскивали в библиотеках Европы и Азии, изучали, переводили на десятки языков. Теперь мы говорим о «времени Бируни», о веке блистательного взлета средневековой науки — там пристанище и почетное место ученому и мыслителю с громким литературным именем: Абу-р-Рай-хан Мухаммед ибн-Ахмед ал-Бируни.

А за книгами, за арабской вязью неумирающих строк остается человеческая судьба, целая жизнь, о которой с уверенностью можно сказать только одно — что началась она в 973 году и окончилась в 1048-м. Наверное, эта его жизнь будет вечно уходить от нас по караванным дорогам и по звездным азимутам. Термин «азимут» произведен от арабского слова, которое значит «дороги».

Ю. Полев

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4606