Первый ледоход

Первый ледоход

Фото Ф. Дунаевского

Зейская гидроэлектростанция — Всесоюзная ударная комсомольская стройка. Она положит начало освоению богатейших водноэнергетических ресурсов края, станет мощной основой развития промышленности Приамурья, решит проблему борьбы с наводнениями...

Первый ток Зейская ГЭС даст в 1975 году.

Зажатые между двумя хребтами бетонные быки и секции словно выросли из-подо льда и встали на пути Зеи. Именно здесь, в створе Тукурингра и Соктахана, самое быстрое течение реки, и отсюда, миновав границу между горной и пойменной частями, вырвавшись из стиснувших ее скал, она спокойно и широко катит свои воды к заливным, плодородным землям. Горная Зея — узкая, бурлящая, с сумасшедшими притоками, стремительно несется между отвесными, крутыми лбищами Тукурингра, которые сталкиваются здесь с горами Соктахана.

Темно-коричневые склоны гор поросли березовыми лесами. Мягким, напоенным влагой тающих снегов становится воздух. Появились первые признаки вскрытия реки, поверх льда потянулись тоненькие, извилистые ручейки. Пахнет свежестью, камнем, лесом. Но ветер еще порывист, еще ощущается непостоянство...

Я приехал на строительство Зейской гидроэлектростанции в те дни, когда подготовку к пропуску ледохода через гребенку плотины завершали в основном бригады гидромонтажника Ломакина и начальника управления основных сооружений Ипатова. Я видел, как по дорогам, прижавшимся к отрогу хребта на правом берегу, идут через эстакаду плотины «КрАЗы», «БелАЗы», идут к котловану на левом берегу, двигаются по рельсам на эстакаде краны, и стрелы их подают в пролеты бетон...

Фото Ф. Дунаевского

По изъезженному, грязному от солярки льду реки тянутся черные шланги к темно-красным затворам между быками. По шлангам нагнетается нар, чтобы лед у затворов оттаял, отпустил. Внизу, у затвора, гидромонтажники ждут, когда Ломакин на верхотуре утихомирит стропы крана Над балкой натянут стальной трос, по которому движется страховочная цепь гидромонтажников, но издали, с эстакады, она кажется ненадежной. Неожиданно ветер усилился, и повалил мокрый густой снег. Красные затворы еще видны сквозь снежную пелену, а фигуры монтажников кажутся темными силуэтами. Узкая балка, на которой стоит Ломакин, стала скользкой. Ветер достиг ураганной силы, хлещет по лицу и забрасывает снегом глаза. Долгое время невозможно разглядеть — начали поднимать двадцатипятиметровой ширины затворы или нет? Удалось ли соединить затвор с краном?

И только когда внизу, по бетонному коридору, пошла вода, стало ясно, что поднимают. Плоскость затвора медленно, с остановками ползет вверх, и внимательно вглядывается в это Ипатов, словно издали, на глазок, высчитывая метр за метром.

Последний затвор подняли в три часа ночи.

Вначале это услышали и увидели гидромонтажники на верхнем бьефе. Буквально на глазах река вместе с ледовым полем поднялась, раздался оглушительный треск, как в грозовом небе после полыхнувшей молнии, и под напором неожиданно прибывающей воды лед начал дробиться сначала на крупные острова, а затем все мельче и мельче Оторванные льдины устремились к пролетам плотины. Синие громадины взбираются одна на другую; со скрежетом, обдирая опалубку и раскалываясь о быки, протискиваются через пролеты и вылетают на чистую воду у нижнего бьефа... Здесь первые льдины вода оттеснила, когда подняли затворы, готовясь к ледоходу. А у верхнего бьефа лед осел, потемнел, покрылся серыми пятнами, но вот началось, и литые двухметровые срезы его ожили, круша все на своем пути. Только бетонное тело плотины стоит неколебимо, и лед, словно проверяя крепость бетона, то пробует его мощными ударами, то устраивает длительную осаду, давя всем огромным, пришедшим в движение ледяным полем.

В первые мгновения за шумом бульдозеров и машин реку не слышно, но постепенно останавливаются стрелы кранов, техника — люди прислушиваются, всматриваются в реку. Ледоход как магнит притягивает к себе их, и они собираются на эстакаде, у деревянных перил. Люди молча смотрят в пролеты плотины, где под красными поднятыми затворами беснуется Зея.

— Георгий Аркадьевич, — подошла к Ипатову светловолосая, с ухоженной прической женщина, — все же самым точным прогнозом о начале ледохода оказалась сумма положительных температур.

— Я что-то боюсь за облицовку донных отверстий, — глядя в гудящие пролеты и думая о другом, проговорил Ипатов. — Они недавно бетонированы...

Позже я познакомился с Татьяной Павловной. Она оказалась инженером-гидротехником. Друзья называют ее сокращенно «ТП», и в том, как они произносят это «ТП», угадывается тепло их отношений. Я поинтересовался у Татьяны Павловны:

— Что такое сумма положительных температур?

Она показала мне табличку с цифрами и пояснила:

— Когда сумма положительных температур от первого дня весны достигает девяноста градусов, река вскрывается. То есть именно в этот день надо ждать ледоход. Возможны незначительные поправки. Статистические данные многолетних наблюдений подтверждают это...

Здесь, у Зейских ворот, наблюдения ведутся с 1900 года. Тогда по реке прошла землеустроительная экспедиция и расставила метеорологические посты. Один из них находится в устье Пикана — это немного ниже створа плотины. На метеорологических постах даже во время войн постоянно велись наблюдения. Измерялись уровень, расход воды, проходящей в створе метеопоста в секунду.

— По другим прогнозам, — продолжала Татьяна Павловна, — ледоход ожидался гораздо раньше, чуть ли не третьего мая, а начался все-таки восьмого числа, когда сумма положительных температур достигла девяноста градусов. Вот и вся хитрость...

...Георгий Аркадьевич, словно продолжая свои размышления, проговорил:

— Вода прибывает.

После его слов прошло несколько секунд, и прямо на виду у всех стоящих на эстакаде река вспухла и поднялась, как закипающее молоко. Гул и треск усилились. По какой-то немыслимой дуге дальние ледяные поля приближались к двум большим пролетам. Вдруг почудилось, что быки потеряли высоту и бетонное сооружение плотины вместе с эстакадой быстро опускается в воду. Все как бы уменьшилось в масштабе, до воды, казалось, рукой подать. Из-за хребтов выползли низкие, тяжелые облака. Усилился ветер. Течение стало быстрее. Даже закралось сомнение: вдруг бетон не выдержит? Смотрю на Ипатова. Он знает все слабые места: где лед может обломать свежий бетон, сорвать арматуру, куда просочится вода. Георгий Аркадьевич смотрит на быстрину и, переводя рассеянный взгляд с одного объекта на другой, говорит:

— Кажется, теперь особых ЧП не должно быть...

После вчерашней беседы я знал, что больше всего его беспокоило: как поведет себя гребенка плотины, когда сквозь нее ринется лед? Он говорил, что малейшая неточность в расчете скорости воды может дать большое увеличение силовых воздействий на сооружение. Последние месяцы у Ипатова были особенно напряженными: надо было нарастить быки, положить как можно больше бетона, чтобы в ледоход вода не затопила основания, смонтировать пятисоттонные краны, которые поднимут затворы на безопасную высоту. Он говорил, что, если бы не успели подготовиться, дело могло обернуться большой потерей средств.

Склонившись над деревянными перилами, он продолжает внимательно разглядывать движение льда, воды, пытаясь предугадать, как поведет себя река. Но, судя по тому, что Георгий Аркадьевич обронил: «Пора обедать...» —лед проходит, с его точки зрения, без неожиданностей.

Однако неожиданность произошла. В диспетчерской, куда мы зашли, чтобы сдать защитные каски, Ипатову сообщили:

— В верховьях сорвалась баржа длиной в двадцать пять метров и к вечеру может оказаться у плотины.

...В восьмидесяти километрах от створа плотины, в затоне зейских судов, ледоход прорвал дамбу. Речники успели околоть лед, освободить суда и подтянуть к берегу. На реке оставались четыре баржи, пришвартованные вместе — лагом. Три баржи стояли во льдах, а четвертая на плесе. На берегу сорвало швартовую тумбу, баржу начало сносить, и она угрожала потянуть за собой остальные. Пришлось обрубить швартовый конец и пожертвовать этой баржей. Остальные три удалось освободить ото льда, подтянуть к берегу. Речники сразу же сообщили о случившемся, понимая, что перед гребенкой плотины может случиться непредвиденный затор...

В столовой Ипатов молчит. Я мысленно представил себе, что может натворить эта треклятая баржа, если ее развернет бортом и она закроет один из пролетов. Неожиданно раздался взрыв. Слегка дрогнул под ногами пол, и послышался. звон разбитых стекол. К взрывам в котловане второй очереди здесь привыкли, тем более что они сотрясают все вокруг именно в обеденный перерыв, когда на участке сооружений никого нет. Через секунду о взрыве забыли, и только паренек за дальним столиком громко пошутил:

— Не свалился бы от взрывной волны вагончик Ломакина...

Прорабский вагончик гидромонтажников стоит на стене, разделяющей русло реки. Стекла Ломакин давно уже перестал вставлять, а сам вагончик, как я слышал, действительно придется отодвинуть краном подальше or осыпающегося края стены.

Из столовой Ипатов направился к себе в управление, а я вместе с Ломакиным — снова на эстакаду.

Кажется, что течение успокоилось — такими тихими издали выглядят льдины. Но уже у диспетчерской видишь, как из бетонных коридоров вылетают под напором воды глыбищи льда, попадают в гигантский водоворот и, только выйдя из него в широкое русло, спокойно уходят в низовья, лениво покачивая боками.

На склонах хребтов уже краснеют первые кусты багульника... Высоко на вырубленных в хребтах ступенях темные фигурки скалолазов. Они счищают осколки породы и сбрасывают их вниз.

Увлеченные рекой, мы не заметили, как вошли в опасную зону и сверху посыпались камни. Тут только увидели девушку: в одной руке красный флажок, а в другой букетик подснежников.

— Почему не останавливаешь? — крикнул Ломакин девушке и, не дождавшись ответа, улыбнулся: — Ну как на нее сердиться? Солнце пригревает, весна вокруг. Самая пора ей цветы собирать...

Виктор идет спокойной, пружинистой походкой. Осунувшееся, обветренное лицо.

Вспоминаю, что в городе слышал, как один приятель рассказывал другому:

— Встречаю после работы Ломакина:

«Что с тобой, Виктор?»

«Сроки жмут, — отвечает. — Работаем днем и ночью».

Встречаю через месяц:

«Ты что, опять не спал?»

«А у меня, — говорит, — с той поры ни одной спокойной ночи не было».

Пересказываю Виктору. Он смеется:

— Ну-у чего уж так меня расписывать. Особенно трудными для гидромонтажников были последние два месяца, когда собирали и монтировали краны, готовились поднимать затворы. Спрашиваю об этом Виктора.

— Да все просто, — отвечает он. — Не идет — греем паром.

— Но говорят, что затворы трудно шли по пазам быков?

— Да не-е-ет, — тянет Виктор. — Взяли и подняли. Какие-то минуты.

...Утром следующего дня я встретил Ипатова у телефона в вагончике гидрологов:

— Что? Ночью пошел Гилюй?.. Нет-нет, знаю... Баржа? Нет, не подходила, видимо, где-то села на мель.

Окончив разговор, он вышел из вагончика, и мы в который уж раз направились к деревянным перилам на эстакаде.

— Еще двое суток обещают ледоход... — сказал он. — Гилюй — река бурная, но мелкая, лед идет по перекатам... Гилюйский лед чистый, голубой...

Он не договорил и вдруг бросился к перилам. К среднему пролету подходила баржа. Просто удивительно, как ее раньше никто не заметил. Будто она только что вынырнула из-под воды. Я успел только подумать: «Как поведет себя, куда приткнется?» Река не дала возможности понаблюдать за баржей. Все произошло в считанные секунды. Едва баржа во всю свою двадцатипятиметровую длину закрыла пролет, как мощный поток положил ее на борт, палубой к плотине, а затем под напором льда в одно мгновение сложил пополам, как бумажный лист, втянул в пролет секции — и она затонула. Думаю, что даже Ипатов не ожидал такого моментального исхода. Он ничем не выказывает своего волнения, продолжая осматривать пролеты. На лице полуулыбка, из-под желтой каски выбиваются седеющие волосы, а ведь ему нет еще и сорока...

— Баржа так и будет лежать на глубине?

— Нет, — отвечает Георгий Аркадьевич, — протащит. Силища-то какая, — кивнул он на ледоход. — Хотите спуститься в галерею, где зуб плотины? — неожиданно предложил он.

Мы прошли к крайней секции до квадратного люка и по трапу начали спускаться в бетонный колодец, вниз от дневного света. Стало совсем темно.

— Сейчас будет лампочка, — сказал Ипатов. Действительно, за небольшим поворотом тускло, как в бане, горит лампа. Все ниже, ниже. Еще лампа. Пахнет бетоном. Я впервые так остро ощутил запах бетона... Наконец мы внизу.

— Под нами скала — ложе реки, — сказал Ипатов. Еще за одним поворотом перед нами открылась длинная галерея, уходящая по створу на противоположный берег. Ипатов остановился на середине.

— Отсюда в пробуренные скважины нагнетается цемент в скалистое дно реки. Это и есть зуб плотины. Над нами двадцать метров воды.

После шума реки там, наверху, здесь тихо, и, только привыкнув и оглядевшись, слышишь отдаленный гул. Сыро, холодно. Под ногами вода. Откуда? Но по виду и настроению Ипатова понимаю, что это его не тревожит...

Неторопливо идем к зданию управления. Кажется, в один день заметно потеплело. Зацвели склоны гор, прогнулись ветви берез, напоенные влагой. Ушли тучи, небо стало глубоким и солнечным. По реке с верховьев идет голубой гилюйский лед...

К Владимиру Васильевичу Конько, главному инженеру ГЭС, я решил зайти к вечеру, надеясь, что именно в эти часы застану его одного.

В приемной пусто. Заглядываю в приоткрытую дверь. Заметив меня и не прекращая телефонный разговор, Владимир Васильевич взглядом указывает на кресло.

— ...Ледоход пропустили...

Разговаривая, Владимир Васильевич то откидывается в кресле, то подается вперед и говорит так, словно собеседник перед ним. Долго слушает что-то, устало смотрит на меня и жестом дает понять, что и сам бы рад окончить разговор...

Знаю я о Конько мало: работал инженером на Братской ГЭС, в тридцать восемь лет назначен главным инженером Зейгэсстроя, интересный собеседник. Надеюсь о последнем его качестве узнать подробнее, для этого и выбрал вечерние часы.

Положив наконец трубку, Владимир Васильевич сказал как бы про себя:

— Мне бы его заботы... И снова телефон.

— Да... — долго слушает и вдруг говорит: — Только этого не хватало. Вы понимаете, что значит пропустить плоты через гребенку?.. Буксировщик?.. Вы же знаете, что случилось с баржей...

В дверях появился в полной экипировке капитан-наставник. Конько глянул на него и, проговорив в трубку: «Да, пришел», — положил ее на рычаг.

Они намечают берега будущего моря

Раньше, до строительства плотины, лес с верховьев Зеи перегоняли плотами в низовье. Теперь плотина встала преградой на пути леса. В двух-трех километрах выше плотины построили перевалочную базу, куда из зоны затопления поступает лес. Отсюда его грузят на машины и везут в порт. Расстояние большое, да и затраты немалые. К тому же перевалочная база не успевает принимать и отправлять лес... Речники решили пойти на эксперимент: пропустить буксировщик с плотом через гребенку плотины. Подобной практики в стране еще не было.

— Мы изготовили специальный малогабаритный плот, — убеждает Анатолий Григорьевич Воронов. — Ширина пятнадцать метров, длина восемьдесят. Шестьсот пятьдесят кубометров леса.

Капитан-наставник быстро вычерчивает на листке гребенку плотины, широкий пролет и в нем, как обычно, впереди буксировщик, а за ним, на тросе, плот.

— Нет, — говорит Владимир Васильевич, разглядывая рисунок. — А если так? — И, зачеркивая буксирный катер, набрасывает другой рисунок: в середине плот, сзади — носом к нему один катер, а впереди — кормой к плоту, вплотную — второй катер. — В общем, не знаю пока, надо подумать.

— Подумайте, Владимир Васильевич, — соглашается Воронов. — Я завтра загляну...

Конько снова откинулся в кресле, задумался и неожиданно предложил:.

— Хотите посмотреть фотографии? — Достает из сейфа снимки и протягивает мне.

Я смотрю на деревянный сруб в зарослях, похожий на большой деревенский колодец, и думаю: «К чему бы это?»

— Говорят, что наша ГЭС — первенец на Дальнем Востоке, — тихо проговорил Конько. — Я увидел эту деревянную гидроэлектростанцию в шестьдесят четвертом году, когда только приехал и знакомился с этими местами. Ее строили плотники на реке Гулик. Здесь недалеко... Все собираюсь туда... Говорят, есть там человек, который помнит, кто и как строил. Станция, правда, сгорела, но «культурный слой» остался, торчит рабочее колесо турбины. Видимо, строили особо даровитые люди...

Охранные раскопки в зоне затопления

Шофер «газика» Саша Суязов был настроен скептически. Он сразу сказал:

— До деревни Гулик доедем, а речку нам не пройти.

Ломакин молчит, не реагирует. Обычно я встречал его на эстакаде, в деле, а теперь все осталось далеко, и он, откинувшись на заднем сиденье, вяло наблюдает за дорогой. Непривычно видеть его отдыхающим, выключившимся. Всем своим видом он как бы говорит, что ему все равно, найдем ли мы эту деревянную ГЭС или нет. Просто он согласился поехать со мной, и все.

Саша — крупный, спокойный — молчит всю дорогу и, только когда выезжаем за пределы города, к полям, говорит:

— Мой двоюродный брат строил эту станцию. Сейчас он в Благовещенске.

— Когда это было? — иронично спросил Ломакин.

— Кажется, в пятьдесят втором...

— Так напиши ему. Пусть приезжает теперь, посмотрит нашу...

Оказалось, что деревня всего в восьми километрах. У первого же двора остановились и подошли к сидящему на завалинке старику.

— Как же, знаю... Был там два года тому. Выйдете в поле, — он показал в противоположный конец деревни, — и идите прямо на сопку, где лобовая сторона. Правда, дороги заросли, не знаю, найдете ли: надо перейти речку, а она все время петляет на той стороне.

Предлагаем старику поехать с нами.

— Не-ет, — тянет он. — Мне в поле... У нас тут есть Худяков Сергей Афанасьевич, слесарь-наладчик, это по его идее строили.

— А где найти Худякова? — спрашиваю.

— В поле, где же ему быть?

Впереди открылось скошенное овсяное поле. Вместе с полем повернули к лесу и сквозь деревья увидели сильно накренившуюся старую деревянную опору с проводами, запутавшимися в ветках тальника. Это был первый ориентир.

— Старик говорил, что должна быть заросшая дорога...

— Да, только не справа, — ответил Ломакин, заметив, что Саша перекладывает руль.

Саша себе под нос проговорил что-то терпкое.

— Ничего, поедешь к брату — будет что рассказать, — спокойно и насмешливо сказал Виктор.

Саша ведет машину через тальники. Подъехав к опоре, мы услышали слева шум речки, а впереди, сквозь заросли, увидели брод. Саша остановил машину, вышел на косу и бросил в воду камень:

— Темновато. — Кинул еще один, правее: — Вроде неглубоко?!

Брод проскочили удачно и выехали к заросшей дороге — справа разваленная линия электропередачи, слева березняк, а за ним стена хребта с краснеющим от багульника склоном. Дорога действительно заросла, и наш «газик» буквально продирается сквозь густые переплетения ветвей.

Кое-где в тени, под деревьями, еще лежит снег. Кажется, что дорога вот-вот оборвется, уткнувшись в сопку, а она все не кончается. Сквозь тонкоствольные березы показалась река, журчащая у самого подножия отвесного хребта. Подуло прохладой, потемнело.

— Смотрите: лед, — говорит Саша. — Значит, мы высоко забрались.

Лес все гуще. Саша так ведет машину, словно ясно видит впереди то, к чему давно уже стремился. От прежней неуверенности и следа не осталось.

— Котелок! — закричал вдруг Ломакин.

Саша затормозил. Виктор выскочил из машины и побежал. Я за ним. Действительно, над потухшим костром под двумя плотными елями на рогатках висит прокопченный котелок. Значит, недавно здесь были охотники. И вдруг за раскидистыми елями мы неожиданно увидели остатки здания гидроэлектростанции. И если бы не торчащее из середины строения колесо турбины, можно было бы принять этот сруб высотой в пять бревен за обгоревший блиндаж или небольшую спаленную огнем избу.

Длиной около шести метров, сооружение это засыпано камнями и завалено обуглившимися бревнами. Внутри деревянная лестница, ведущая вниз, но глубина тоже завалена камнем, горелыми чурками. Большего я разглядеть не могу, но «культурный слой», о котором говорил Конько, повел ребят дальше. Ломакин бегает вокруг, осматривает так, словно видит на этой заросшей земле все узлы плотины.

— Подводящий канал, — сказал он, указывая на канавку, которую мы с Сашей просто не разглядели.

Раздвигая руками колючие ветки, он идет как одержимый. Наконец эта канавка-канал вывела нас на невысокую стену. Ряжевая перемычка, подпертая камнями изнутри, с подмываемой стороны.

Над стенкой длиной около ста метров возвышаются воротки с коваными, как у колодца, заржавевшими кольцами. Здесь тоже видны следы огня, и все засыпано скальной породой.

— Вороток для поднятия затворов, — пояснил Ломакин, ткнув по нему ногой.

Одним концом ряжевая перемычка обрывается у реки. Сквозь чистую воду видна выложенная из бревен плита, о которую разбивалась вода, когда переливалась через верх этой деревянной плотины. Все вдруг показалось ясным, как на хорошем чертеже.

— Ряж рубили рядом, лошади были, — говорит Ломакин. — Работа нехитрая... Напиши двоюродному брату: был, мол, на твоей электростанции,— донимает он Сашу. — По сути дела, бесплатно получали энергию, — с уважением продолжает он о простой и бесхитростной станции. — Наглядное пособие, как развивалась гидротехника...

Виктор с каким-то любопытством и восторгом продолжает изучение всех деталей. Его, строившего такую ГЭС, как Красноярская, буквально обворожила эта маленькая деревянная станция, и он, трогая детали руками, нагибаясь и заглядывая внутрь, все время повторяет: «Ай да плотники! Ай да пло-о-тники!..»

— А вот и трансформаторная, — кричит Виктор.

Из земли торчат помятые торцы труб, и рядом П-образная деревянная опора с жестяной табличкой: «Высокое напряжение».

— Наверное, здесь жил один человек. До определенного часа крутил турбину, а ночью останавливал, — продолжает Ломакин. — Слышь-ка, Саш, надо найти этого Худякова...

И вот мы уже снова едем в «газике» «пятным следом», как говорит Саша. Дорогой, которой ехали сюда.

...Сергея Афанасьевича Худякова мы нашли в сельской кузнице. Сначала, когда попросили его выйти, не сказав, кто мы, откуда и зачем, он ответил:

— Некогда. Занят.

— Мы ездили на вашу ГЭС, — нашелся Саша.

У Сергея Афанасьевича заискрились глаза, он вышел и сразу же начал рассказ:

— Идея-то у меня с братом возникла еще до войны. Мы тогда, году в тридцать пятом, кажись, сделали с ним газогенератор, мельницу — и все вручную... Сами и электрики в сельской местности, и механики. А гидроэлектростанцию строили уже в пятьдесят втором. Закончили аккурат к майским праздникам пятьдесят третьего года. Я, еще когда учился в школе электромехаников в Благовещенске, познакомился с преподавателем Николаем Николаевичем Щебенковым. С ним-то мы и поделились своей идеей. «Правильно, — сказал он. — Давайте». Приехали домой, огляделись, собрали собрание: «Будем строить или нет?» Все порешили: «Будем». Сделали проект, ну и начали... Строили больше по воскресеньям. Выкапывали ямы, сами размечали... Дело подвигалось быстро, без всяких смет. Подрядили «дикую бригаду», здесь и ряж валили, благо все под руками. Ну как пошел ток, все ожило, зашевелилось: и мельница и лесопилка. Сорок киловатт была ее мощность. А за десять лет работы наша станция дала полтора миллиона киловатт... Да-а-а, десять лет день в день проработала, — задумчиво проговорил Худяков и, помолчав, спросил: — А ели растут?

Эту маленькую деревянную гидроэлектростанцию мы нашли на речке Гулик. Ее своими руками построили старожилы...

— Растут, — ответил Ломакин. — И черемуха тоже...

Сергей Афанасьевич умолк. Худенький, в телогрейке, в промазученной кепке и с центровкой в руках, он стоит рядом, а смотрит своими светлыми, живыми глазами куда-то в пятьдесят второй год.

Саша пользуется паузой и, спрашивая Сергея Афанасьевича, умоляюще оглядывается на Ломакина:

— А Селиванова не помните?

Сергей Афанасьевич порылся в памяти:

— Наверное, практикант... как же, вспомнил. Мы с практикантами из сельхозтехникума вручную рыли... Гулик делал петлю, а мы его русло повернули прямо... Все сами делали. В обед приедешь в кузницу — откуешь пятьдесят болтов, нарежешь и тащишь на стройку. Вся станция обошлась всего-то в пять тысяч рублей.

— А кто тянул ЛЭП? — поинтересовался Ломакин.

— Щебенков из Благовещенска приехал со своими ребятами и натянули.

— А на нашей стройке были? —не утерпел Саша.

— Нет, говорят, туда не пускают.

— Какая ерунда, — разозлился Саша. — Вы только приезжайте и спросите... Ломакина, ну и меня тоже...

— А как там у вас дела? — спросил Сергей Афанасьевич и вдруг, словно решив, что ему неудобно почему-то спрашивать нас об этом, продолжил: — Все сомневался, как пропустите лед. Смотрю из сельхозуправления на Зею — льда нет. «Не пропустили», — думаю. Потом опять — идет, думаю: «Пропустили, значит». Душа-то за вас болит...

Перед отъездом я еще раз зашел к Владимиру Васильевичу Конько. Узнав, что мы разыскали деревянную гидроэлектростанцию, он попросил рассказать о ней подробнее, а потом сказал:

— Сорок киловатт — для сельской местности прекрасная мощность... Надо будет пригласить к нам этого Худякова... Говорите, что за десять лет эта ГЭС дала полтора миллиона киловатт-часов? — Он взял карандаш и бумагу и, заканчивая вычисления, подытожил:

— Эту энергию при средней работе наша ГЭС даст... ну, за два неполных часа...

Мне не раз приходилось слышать на стройке, что, если бы между хребтами Тукурингра и Соктахана была построена не мощная гидроэлектростанция, а хотя бы просто регулирующая паводковые воды плотина, она бы себя оправдала, так как наводнения на Зее часты и разрушительны. Они приходят, когда проливаются муссонные дожди, когда дождевые воды сбегают с полуторакилометровой высоты Станового хребта и вливаются в бурные и многочисленные притоки Зеи.

Последнее наводнение на Зее было в прошлом году. О нем я и спросил у Владимира Васильевича.

— Все началось с мелкого моросящего дождя, — сказал Конько. — Дождь шел день, два... без конца. Поползли низкие муссонные облака, и подул холодный северо-восточный ветер с Тихого океана. Начались серые дни, глянешь на сопки — какая-то свинцовая синь. Старики хорошо знают эти приметы. «Засерило», — говорят они. Синоптики сообщили, что ожидается большой приток воды с верховьев Зеи.

На склонах хребта потоки подмыли почву, и начался камнепад. Это было уже ночью, скала освещалась прожекторами, и видно было, как сверху в котлован, словно мячи, прыгали камни. В котловане работали студенты, пришлось их отправить домой. Но укладка бетона продолжалась. Бетонируемые блоки защищали от дождя щитами, их удерживали на весу стрелы кранов... Но главное для нас было — не дать прорваться в котлован почти двадцатиметровой стене воды... Начало затапливать дорогу, вода подступала к столовой. Слабые места были и на наших земляных перемычках. Со стройки людей мы не отвлекали на город (кстати, город тоже называется Зея), заготавливали мешки, сыпали породу. А в городе берег был разбит на участки, дома закреплены за учреждениями. Говорили: «Будьте готовы к худшему». Люди переносили вещи на вторые этажи, на крыши. С берега к домам были переброшены лодки. Тот, кто уходил за пределы города, брал с собой резиновую лодку.

...Плотина высотой в сто десять метров преградит путь паводковым водам с верховьев, задержит их, и тогда образуется Зейское море. Это водохранилище будет одним из крупнейших у нас в стране: двести с лишним километров в длину и до двадцати пяти в ширину. И тогда ниже плотины наводнения в прибрежных районах прекратятся вплоть до устья Селемджи. Правда, в низовьях у Зеи тоже есть притоки, но, как говорят специалисты, паводки в тех местах возможны всего один раз в сто лет. Ниже Селемджи, до впадения Зеи в Амур, и частично на среднем Амуре паводки, естественно, смягчатся...

— Наводнение настигло, — продолжает Конько, — группу наших людей недалеко от речки Черной. В это время они на плоту спускались с верховий. Вода поднялась, и они никак не могли пристать к берегу: вокруг затопленный лес, а на другом берегу скалы. Плот несло течением до тех пор, пока у деревни Черной не попали в плотогонную ловушку. Это такая бухточка. Когда попадешь в нее — крутит на месте. В деревне никого не оказалось — людей успели эвакуировать. Вода поднималась, и они перебрались в школу. Вскоре крыльцо дома поднялось вместе с водой и осталось на плаву. Они на этом крыльце доплыли до магазина, но и там никого не было. В конце концов забрались на крышу школы и три дня пережидали на чердаке...

За те дни, пока я был в Амурской области, слышал многое о наводнениях на этой громадной лесистой, изрезанной реками земле... Но чаще всего я вспоминаю рассказ о старике, которого почти каждый год эвакуировали от реки, и всякий раз этот старик возвращался на свою землю.

— Ничего, — говорил он, — все равно наша возьмет. Скоро плотину построят. Сотни лет наводнения терпели, а уж пару-троечку лет еще подождем.

 
# Вопрос-Ответ