Джой Адамсон. Возвращение к свободе

Джой Адамсон. Возвращение к свободе

Возвращение к свободе

На заре культуры наши предки приручили и сделали домашними несколько видов диких животных. Особенная генетическая пластичность, свойственная именно одомашненным животным, позволила человеку вывести и прекрасных, и забавных, и гротескно-нелепых животных — а главное, подходящих для самого человека. Но при этом все больше проявлялось и закреплялось еще одно, общее для всех домашних животных качество: они уже неспособны были вернуться к дикой жизни, они не сумели бы постоять за себя в борьбе за существование: взяв на себя заботу о домашних животных, человек полностью исключил влияние естественного отбора.

Оказалось, что такая участь грозит не только домашним животным, но и тем, которые вообще побывали в руках человека. Если такое животное просто выпустить на волю, оно обречено на более или менее скорую и жестокую гибель. Не только враги или суровая природа, но и собственные дикие сородичи зачастую расправляются с таким «отщепенцем».

Тогда зачем подвергать опасностям «дикой» жизни животное, которому уже пришлось жить рядом с человеком? Не чудачество ли это? Почему при виде золотоглазой самочки гепарда, невозмутимо восседавшей на собственном стуле за столиком ресторана в Найроби, у Джой Адамсон возникла мысль — вернуть ее к жизни на свободе, превратить эту изысканную игрушку в настоящее дикое животное? Кому, как не Джой Адамсон, знать, что это невероятно трудное, а может быть, и непосильное дело? Хотя первый опыт — со львицей Эльсой, описанный в книге «Рожденная свободной», оказался удачным, но ведь гепарды совсем не похожи на львов — это скрытные, осторожные, замкнутые животные. И по этому опыту Д. Адамсон знала, что возвращение животного к жизни на свободе — затяжной процесс, он требует длительного контакта с человеком, пока звери не научатся самостоятельно охотиться, отвоевывать себе территорию в борьбе с дикими сородичами и не приобретут иммунитет к местным болезням. Джой Адамсон, ее мужу Джорджу и помощникам-африканцам Локалю и Стенли приходится подкармливать их, защищать от местных хищников и даже лечить в случае болезни. Работа эта непрерывная, опасная и трудная.

Описанию возвращения самки гепарда Пиппы к жизни на свободе посвящена книга Джой Адамсон «Пятнистый сфинкс» (Москва, «Мир», 1972).

Дело тут не только в любви к этим животным. Джой Адамсон, как и многие натуралисты, все люди, близкие к природе, с болью осознает, что дикие животные на Земле исчезают с пугающей быстротой. В результате деятельности человека уже перевелось около тысячи видов живых существ, и многим еще — в том числе и львам, и гепардам — грозит гибель в ближайшие десятилетия.

Вот почему можно назвать работу Джой Адамсон спасательной экспедицией.

Некоторые биологи, видя, как человек неуклонно теснит и обрекает на вымирание множество видов диких животных, полагают, что можно будет, добившись размножения их в неволе, поддерживая их существование в искусственных условиях, затем взять да и выпустить сохраненных таким образом животных в каком-нибудь заповеднике. Но в искусственных условиях зоопарков меняется и Наследственная структура вида, и, скорее всего, через несколько поколений такие животные будут навсегда обречены оставаться нахлебниками — и узниками — человека.

В работе Джой Адамсон, которую она называет экспериментом, рождается совершенно новая методика сохранения природного генофонда нашей планеты — приучение к жизни на свободе животного, выращенного человеком.

Вторая книга Джой Адамсон о гепардах — «Пиппа бросает вызов», посвящена жизни четвертого выводка Пиппы. И здесь Джой Адамсон верна себе — точные и добросовестные описания жизни гепардов проникнуты глубокой любовью и искренним сочувствием к ним.

Пиппа пропадала четыре дня, поэтому можно себе представить, как я обрадовалась, когда она пришла к нам в лагерь под вечер 13 июля. Она появилась со стороны равнины, где ее первые малыши увидели свет и всего через тринадцать дней были убиты гиеной. Теперь эта равнина заросла непроходимым кустарником и вовсе не подходила для воспитания малышей — некрупные животные, вроде Пиппы, попадали здесь в целую сеть естественных ловушек.

Потом Пиппа опять исчезла. Целых девять дней она не показывалась — до сих пор она никогда еще не скрывала от меня новорожденных так долго. Но 23-го я вдруг увидела, что Пиппа стоит на возвышении за лагерем, где я обычно ставила свой «лендровер». Долго и внимательно она осматривала местность, и эта осторожность очень меня порадовала. Та самая Пиппа, которая в детстве чуть не сделалась завсегдатаем ресторанов в Найроби, теперь вела себя как настоящее дикое животное — хотя «дикие» гепарды в заповедниках Амбосели и Найроби так привыкли к восторженным туристам, что запросто вскакивали в машины и даже позволяли себя гладить! Окончательно убедившись, что все спокойно, она подошла к нам попросить мяса. По ее волчьему аппетиту Можно было судить, как она проголодалась. Наевшись, Пиппа пошла обратно своим следом вдоль дороги к Скале Леопарда. Был полдень, стояла сильная жара, но Пиппа свернула в заросли, только пройдя две мили, и направилась к речке Щупика. Она осторожно принюхалась и повела меня и Локаля к медоносной акации «погоди немного» (такую акацию она каждый раз выбирала для устройства «детской»), и там, в глубине куста, я увидела четверых малышей.

У двоих, более крупных, глазки были уже открыты. У детенышей предыдущих трех выводков глаза открывались на десятый-одиннадцатый день, и я предположила, что эти малыши родились 15 июля.

Еще через день глаза открылись у всех малышей, и они, моргая, уставились на меня, наморщили носы и зашипели. Я уже была знакома с тем, как дикие детеныши гепарда относятся к присутствию чужого, понимая, что существо другого вида может быть враждебным, но вот что интересно: ведь до сих пор они даже не имели представления о том, что такое опасность.

На следующее утро Пиппа ждала нас. Она не торопясь приступила к еде, как вдруг, услышав негромкие чирикающие звуки, подняла голову и, бросив еду, побежала к своим малышам. Ей пришлось немало повозиться, чтобы собрать всех котят, которые решили пойти за ней, разбрелись и запутались в густой траве. Самый крохотный совсем замучился, продираясь сквозь заросли. Я нашла его, увидела, как он запыхался, услышала отчаянный призыв на помощь и взяла его на руки. Впервые прикоснувшись к шелковистому меху, я едва удержалась, чтобы не приласкать малыша, пока несла его. Пилпа собрала все остальное семейство в настоящую крепость из колючих ветвей, которые давали густую тень. Я обрадовалась такому чудесному логову, но Пиппа снова ушла искать более подходящее место. Вернувшись, она резким «прр-прр» приказала детям идти следом.

Смерть посещает семью

Мною всегда руководил один принцип: нельзя, чтобы дикие животные привыкали к людям и переставали их избегать. По всей видимости, Пиппа была вполне со мной согласна: она даже мне не разрешала чересчур вольничать с малышами.

Как-то раз они особенно ко мне приставали, нарочно терлись о мои ноги, увивались за мной, не обращая внимания на Пиппу, которая давно уже говорила «прр-прр», явно намекая, что пора кончать эту игру. Она три раза уносила их в самую чащу, но они неуклонно пробирались ко мне, как только она их отпускала. Особенно ласкался самый маленький — он так и ходил за мной по пятам. Когда Пиппа собралась кормить малышей в свое обычное время — в 10 часов утра, я пошла домой. Утром я подглядывала из-за кустов, как малыши карабкаются на спину Пиппы и скатываются с другой стороны, как они покусывают ее за уши, пока она не дернула горловой, так что они разлетелись во все стороны. Они весело катались по земле, стараясь уложить друг друга «на лопатки», шлепали и кусали друг друга, а то вдруг кто-нибудь усаживался на чужую голову, и Пиппе приходилось с мурлыканьем спешить на помощь. В этот раз Пиппа вела себя так спокойно и доверчиво — она знала, что я рядом, но не трогаю ее детей, и это заставило меня глубоко задуматься: почему Пиппа не хочет, чтобы наша с ней дружба распространялась и на малышей? Может быть, она инстинктивно старалась сохранить в семье естественные отношения — несмотря на то, что меня она с шести месяцев считала своей приемной матерью и полностью мне доверяла.

На следующее утро семейство оказалось под большой акацией, нижние ветви которой образовали шалаш над термитником. Кругом поднималась такая непролазная поросль, что гепардов можно было заметить, только когда они шевелились. Наконец я разыскала малышей — они замерли и сидели не шелохнувшись. Немного погодя Пиппа пришла со стороны речки Мулики, подозрительно осмотрела все кругом, убедилась, что малыши в безопасности, и снова собралась уходить.

Пятнадцать минут я шла за ней, несколько раз давала ей мясо, но она съела совсем немного, и, когда мы вернулись к малышам, я положила недоеденное мясо на землю. Вот уж этого она от меня не ожидала. Она нарочно отвернулась, а потом забралась в самую глубину логова. Тут новый запах донесся до малышей, и они вылезли посмотреть, что там такое, но, добравшись до мяса, с отвращением наморщили носы и стали плеваться и шипеть.

На следующее утро нам пришлось проискать семейство целых два часа, пока мы не наткнулись на него в самом открытом месте. Пиппа едва прикоснулась к мясу — видимо, ей важнее было найти пристанище для детенышей. Наверное, мы задержали их на пути к Мулике, потому что Пиппа опять пошла в ту сторону, а малыши поспешили за ней, кто как мог, кроме самого маленького — его Пиппа несла почти всю дорогу. Она с нетерпением смотрела на реку, но пришлось дать малышам передышку, и тут она наконец решила поесть. Только вчера я своими глазами видела, какие гримасы корчили малыши при виде мяса, а сегодня один из них терзал его с такой жадностью, что Пиппа не раз одергивала его, чтобы он не объелся. В этот день малышам исполнилось ровно пять недель.

Теперь я особенно заботилась о том, чтобы остатки еды не привлекли хищников, и клала мясо на кусок брезента, чтобы даже запах не попал на землю.

Пиппа была всегда примерной матерью, и я никак не могла понять, почему она раздавала малышам оплеухи, как только я клала перед ними мясо, или, отозвав их своим «прр-прр», уходила, так что они не успевали к нему притронуться. Почему она не разрешала им есть мясо?

И только через шесть дней после того, как малыши узнали вкус мяса, Пиппа специально показала им, как надо есть, как лакать воду из тазика, это трудное дело они освоили только через несколько дней.

Малышам уже исполнилось шесть недель; и за это время они четырнадцать раз меняли логово, но так далеко, как в этот день, им «переезжать» еще не приходилось. Я решила, что стадия «детской» для них закончилась.

С первыми проблесками рассвета мы пошли к гепардам — на старом месте никого не было. Мы осмотрели всю местность, «о через полчаса появилась Пиппа. Нюхая землю, она кружным путем повела меня к развесистому дереву, но, не доходя до него, уселась на землю, а я обошла дерево кругом. Когда я вышла на другую сторону — Пиппа не могла меня видеть, — сердце у меня остановилось. Самый большой котенок лежал мертвый, с прокушенным затылком, возле куста, и никаких следов борьбы, даже крови, на траве не было. Я подняла окоченевшее тельце, чтобы отнести в машину. Пиппа, не видя, что я несу, пошла дальше.

Мы с Локалем шли за ней, а она, принюхиваясь к земле, повела нас совсем в другую сторону. Примерно через 200 ярдов мы увидели ее утренний след, а рядом — путаницу следов малышей. Тут она повернула к трем кустам. Все более тщательно вынюхивая что-то, она не пропускала ни одного дерева и термитника, осматриваясь, полная тревоги. Проходя мимо двойного куста, я уловила еле слышный звук, напоминающий птичье чириканье. Пиппа не обратила на него внимания и прошла мимо, а я хорошенько пригляделась, раздвинув густую листву, — там прятались трое малышей!

Я пошла вдоль дороги к Пятой миле, разыскивая следы трагедии. Вот отпечатки лап Пиппы, примерно через триста ярдов они переплетались с отпечатками лап львицы или молодого льва, но потом разошлись в разные стороны. Пиппа пошла к долине Мулики, где, как я уже знала, она спрятала своих детенышей. Должно быть, лев шел по дороге, потом почуял запах гепардов и свернул к развесистому дереву. Самый большой и храбрый детеныш, наверное, выбрался наружу, чтобы защитить свою семью — он не раз защищал их и от меня, если я подходила слишком близко, — и лев тут же его прикончил. Пиппа тем временем выскользнула из куста с другой стороны. Возможно, она потом возвратилась к малышам и, спрятав их в двойном кусте, пошла разыскивать четвертого детеныша. Когда мы встретились, она шла именно оттуда.

Когда я возвратилась на дорогу, Пиппа привела меня прямо к двойному кусту, возле которого стоял на страже одинокий слон. Я решила дать ему время для отступления и сходила за мясом и водой для малышей. Когда я вернулась, слона уже не было. Немного спустя Пиппа позвала «прр-прр», и малыши выползли из куста. Они были очень перепуганы. Несмотря на то, что Пиппа подавала им пример, показывая, как есть кишки на манер спагетти, они ели очень осторожно, то и дело озираясь. Самочка была особенно обеспокоена и кидалась под прикрытие куста, стоило мне чуть пошевельнуться.

Как же так вышло, что самый крупный котенок в самом начале жизни погиб без всякой видимой причины? Напрашивался единственный логический ответ — взрослые хищники часто убивают потомство других хищных видов, чтобы устранить возможных соперников. Несколько раз мы находили львят, умерщвленных леопардами, и наоборот; жертва всегда оставалась нетронутой.

...Мы обнаружили Пилпу только на третий день к вечеру, невдалеке от Мулики, — она, должно быть, слышала, как мы ее звали все предыдущие дни. Он была ужасно голодна — наверное, и малыши проголодались не меньше, но она так и не позволила им выйти из укрытия, а сама съела невероятное количество мяса. Мы ушли, так и не повидав малышей.

Я понимала, что теперь Пиппа боится выпускать детей из укрытия, когда стемнеет, и старалась кормить семейство по утрам. Малыши не могли съесть много за раз, но с удовольствием ели часто, с небольшими перерывами в течение дня. Поэтому я нередко оставалась рядом с гепардами весь день. Пиппа окончательно перестала кормить молоком своих прежних детенышей в возрасте восьми недель, а теперешние малыши в том же возрасте питались в основном ее молоком.

Мы решили, что настало время дать малышам имена. Самочку мы назвали Сомба, крупного самца — Биг-Бой — Большой, а его маленького брата Тайни — Крошка. Тайни был мой любимец, и не только потому, что был как две капли воды похож на Мбили, которую я любила больше всех детенышей предыдущего выводка, а еще и за то, что он был такой же заморыш. Но если ему недоставало физической силы, то обаяние и смелость искупали этот недостаток, а глаза у него были чудесные — красивые и выразительные.

Биг-Бой тоже был удивительно мил, но в другом роде. Он был не только самый красивый и самый добродушный из всех детенышей, но главное — своей непоколебимой уверенностью внушал уважение всем окружающим и уже в этом возрасте стал их признанным вождем.

Сомба была умнее остальных, но характер у нее был очень не простой. Сознавая свою слабость, она чисто по-женски защищалась, нападая. Припав к земле, как перед прыжком, она опускала голову и глядела исподлобья, прицеливаясь, чтобы внезапно размахнуться и ударить сразу обеими передними лапами. Я не могла понять, как она ухитряется при этом не опрокинуться, но надо признаться, что это был отличный способ защиты: как ни мала она была, я не решалась и пальцем двинуть, если Сомба была в плохом настроении. Когда я дала ей как-то целую голову от туши, она особенно часто демонстрировала свой излюбленный прием. Может быть, она считала эту голову своей добычей — хотя, насколько мне было известно, ей еще ни разу в жизни не приходилось охотиться. Было очень интересно смотреть, как малыши закрывают глаза, чтобы не отвлекаться, когда надо разгрызть мелкие кости. Когда Биг-Бою было одиннадцать недель и пять дней, он сосал Пиппу в последний раз. Я подозревала, что он просто сосет «пустышку», и с этого дня ежедневно проверяла, есть ли у Пиппы молоко — как ни удивительно, молоко у нее оставалось до тех пор, когда котятам исполнилось двадцать четыре недели и три дня. Как раз в этом возрасте у прежних детенышей Пиппы появились признаки рахита, и были три сломанные лапы на всех. Мне радостно было сознавать, что теперешние малыши вовсе не страдают от таких напастей — все они в отличной форме, и энергии у них хоть отбавляй.

Пожар и потоп

Начинался октябрь, приближался сезон дождей. Перед дождями в заповеднике обычно выжигают сухую траву, чтобы новая лучше росла; в огне гибнут и паразиты, отравляющие существование диким животным. Я просила директора прислать рабочих поджечь траву вокруг моего лагеря, — чтобы потом огонь с равнины не перекинулся к нам.

Пожар в степи для Пиппы был не в новинку, но малыши страшно пугались даже легкого запаха дыма, а Сомба все время тревожно принюхивалась. Несколько дней назад семейство перебралось к Мулике, где можно было играть на термитнике в тени большого дерева. Малыши сразу же изобрели новые игры: они скатывались со склона, как на салазках, или играли в прятки среди причудливых закоулков. Самой любимой была игра «Кто кого столкнет» — они без конца сражались за большую впадину на вершине термитника, где мог удобно устроиться только один. Но еще интереснее было прыгать туда-сюда через речку — через некоторое время они научились при этом не шлепаться в воду.

Когда кольцо огня стало смыкаться, Пиппа, не теряя времени, занялась спасением малышей. И хотя пламя было еще далеко, маленькие гепарды старались удрать побыстрее и со страху попадали в воду, позабыв все свои безукоризненные прыжки. Потом они выкарабкались кое-как на другой берег — и только я их и видела. Мне было интересно наблюдать их отношение к пожару, совсем непохожее на поведение других хищников. В Серенгети львы усаживались так близко к пляшущим языкам огня, что нередко крупные искры подпаливали им шерсть.

Через два дня мы отыскали наше семейство в середине трех кустов. Обнаружить его нам удалось только потому, что один из малышей выдал всех еле слышным «чириканьем». Мы ехали по спаленной, черной земле на машине, и внезапная остановка у куста, должно быть, напугала малышей. Они в полной растерянности смотрели на покрытую пеплом пустыню, да и Пиппа никак не решалась вывести их на равнину — ведь на черной земле их золотые фигурки стали теперь отлично видны. Особенную бдительность проявляла маленькая Сомба — и хотя ей всего-то было три месяца от роду, она так же неутомимо, как Пиппа, высматривала издали малейшие признаки пожара. А увидев огонек, тут же бросалась бежать. За последнее время она стала очень злобной и прекрасно понимала, как действует на остальных ее особый бросок. Тут даже Пиппа предпочитала держаться от нее подальше. Маленькая кошка с рычаньем перекатывалась и увертывалась, не спуская глаз с матери, и вдруг взвивалась вверх и яростно ударяла когтями; Пиппе удавалось избежать удара, только подскочив в воздух сразу на всех четырех лапах. Сомба нападала раз за разом, а Пиппа все прыгала — а потом отошла в сторонку. Она не стала силой укрощать разбушевавшуюся дочку, а дождалась, пока воинственный пыл Сомбы поуляжется. Немного спустя малышка обняла мать, все ссоры были позабыты, и они улеглись, довольные, рядом.

...Теперь мне приходилось соблюдать осторожность. Пиппа не желала, чтобы молодые получали пищу в первую очередь. Это вызывало у нее приступ ревности, и она уходила, своим «прр-прр» приказывая им идти следом — все равно, успели они поесть или нет. Чем чаще Сомба применяла свой бросок, тем меньше желания было у Тайни брать свою долю с бою. Обычно борьба за еду заставляет звереныша есть, даже если он еще не проголодался, но Тайни понял, что ему не устоять перед выходками Сомбы, и он просто-напросто садился в сторонке, поджидая, когда я покормлю его из рук. Очень скоро это вошло в привычку, и он внимательно следил, как и куда я прячу его порцию от всех остальных, а потом ждал удобного момента, чтобы спокойно поесть. Все гепарды очень любили жир зебры и трахеи разных животных, и я часто прятала внутрь костную муку, которую они недолюбливали. Сомба, увидев, что я сыплю костную муку в их любимое лакомство, начинала бросаться на меня, чтобы я не смела портить хорошую еду.

Пожары бушевали по всей местности, где Пиппа обычно бывала, и только равнина за рекой Васоронги уже не дымилась и не тлела. Туда, примерно за четыре мили вверх по течению от моего лагеря, Пиппа увела детей. Там мы и встретились однажды утром около только что убитой молодой газели Гранта. Туша была еще не тронута, и как только я приблизилась, Сомба тут же налетела на меня с невероятной злобой — она бросалась, шипела и рычала, а глаза у нее горели так непримиримо, что я, честно говоря, испугалась. Конечно, меня радовало, что она ведет себя как дикое животное, борющееся за первую настоящую добычу. Впрочем, это было естественное поведение самки, которая должна охранять добычу; самцы не возражали против моего присутствия. Как ни странно, Сомба тут же присоединилась к братьям, когда я протянула им тазик с молоком, но, едва я осмеливалась двинуться к ее добыче, она опять бросалась на меня.

А гроза уже приближалась, темные тучи, готовые вот-вот хлынуть на землю дождем, нависли, закрывая горизонт. Раскаты грома то и дело тревожили гепардов, и малыши в ужасе вздрагивали, заслышав ворчанье с неба, так что, в конце концов, Пиппа позвала их «прр-прр», и все они скрылись.

Гепарды всю неделю держались на этой равнине. Чтобы добраться до них, нам приходилось переходить вброд речушку; которая день ото дня становилась глубже. Наконец, после сильнейшего дождя, который пил всю ночь, мы не смогли ее преодолеть. Но, на наше счастье, след гепардов обнаружился на нашей стороне речки. Я решила, что Пиппа просто не хотела лишаться мяса, которое мы ей давали, но она снова показала мне, как плохо я понимаю ее поступки. Она не пошла к нашему лагерю, хотя прекрасно знала, что там для нее запасено мясо, а прошла две мили в другую сторону, на равнину, где паслось множество газелей Гранта и зебр. Мне стало совершенно ясно, что она предпочитает вырастить своих детей дикими и свободными и не хочет приучать их к нам.

Вскоре мы приехали на машине и оставили ее примерно в четырехстах ярдах от дороги, увидев, что к нам несется стадо газелей Гранта. Потом показалось и наше семейство. Пока мы готовили еду, Пиппа исчезла, но зато приказала малышам не трогаться с места, и они беспрекословно подчинились — так что нам пришлось тащить к ним мясо, Она не сводила глаз с дороги и вскоре перешла поближе к ней и уселась. Я принесла Пиппе молоко. Теперь все объяснилось — она сторожила молодую газель Гранта, которую только что задушила. Я поняла, что она старалась по-своему объяснить мне, что произошло, — она бросила добычу и пошла за мной, чтобы показать, что нельзя оставлять тушу возле дороги. Я перенесла добычу подальше от дороги, чтобы гепарды могли есть, не боясь шума машин.

Я с огромным интересом наблюдала за поведением Сомбы, Когда я попыталась подойти к добыче, Сомба бросилась на меня еще яростнее, чем раньше, — опустив голову, она шипела и старалась ударить меня сразу обеими передними лапами. Только увидев, что братья принялись за еду, она помчалась к туше защищать свою долю и в мгновение ока прогнала их прочь. Я от души сочувствовала бедной Сомбе: как тут было не запутаться? С одной стороны, я была для нее другом, достойным доверия, — я каждый день приносила ей хорошее мясо, но внезапно все ее дикие инстинкты восставали, и она бросалась защищать от меня свою еду. Дело не только в том, что у самок инстинкт охраны добычи сильнее, чем у самцов, — нет, она еще и прекрасно знала, что уступает братьям в силе, и поэтому все время была настороже. Чтобы она не становилась слишком агрессивной, я нарочно стала кормить ее в первую очередь.

Да, у Пиппы можно было поучиться обращению с маленькими гепардами. Она принимала во взимание несхожие характеры своих детей и умела с необычайным тактом добиться их послушания. За последнее время Сомба объявила войну не только мне, но, кажется, и всему собственному семейству. Она становилась такой опасной, что мне иногда приходила в голову мысль избавиться от нее; но, глядя, как Пиппа управляется со своей буйной дочерью, как ей всегда удается смирить и развеселить ее, я поняла, что не имею права вмешиваться.

Дожди разбушевались так, что ездить на машине стало невозможно. Гепардам дождей перепало в избытке — они почти не высыхали. Понятно, что частенько у них портилось настроение. Много раз мы видели, как они сбиваются в кучку под хлещущим ливнем, стараясь устроиться спиной к ветру. Но, когда проходил самый сильный ливень, малыши снова начинали веселиться и, носясь друг за другом по лужам, окатывали нас с ног до головы. После очередной ненастной ночи мы нашли гепардов в полумиле от лагеря. Это значило, что они переплыли разлившуюся, полную крокодилов Васоронги. Я не могла себе представить, как им это удалось, — перепрыгнуть через речку теперь было невозможно, и мы сами, попытавшись незадолго до того перейти ее вброд, погрузились в воду по пояс, и, как мы ни цеплялись за нависающие ветки, стремительное течение едва не сбило нас с ног, и пришлось вернуться назад.

Возвращение к свободе

Львы и страусы

На другой день после рождества мы отыскали гепардов возле Пятой мили. Моросил мелкий дождик. Пиппа была очень неспокойна и все время вытягивала шею, стараясь разглядеть что-то за высокой травой. На размытой дождем земле было невозможно разобрать следы, и нам не удалось узнать, что ее так взволновало. На следующее утро она опять не находила себе места и, едва успев проглотить мясо, увела детей далеко от нас, на равнину. На дороге нам попался след двух львов. Внезапно у меня появилось необъяснимое чувство, что на нас кто-то смотрит, и почти в ту же секунду Локаль схватил меня за плечо и шепнул, что львы затаились в кустах у самой дороги. Как только мы остановились, львы поднялись и стали смотреть на нас. Потом повернулись и не торопясь пошли в сторону, противоположную той, куда ушла Пиппа. Должно быть, им стало сложновато охотиться в сырости около болота Мугвонго, и они решили отправиться на поиски новых охотничьих угодий. Из-за львов нам стало очень трудно разыскивать Пиппу — львы отлично знали сигнал, которым я извещала о своем прибытии, и могли явиться на запах мяса, которое мы несли гепардам.

Теперь-то я поняла беспокойство, мучившее Пиппу, — вся местность превратилась в сплошное болото, а даваться ей было некуда, пришлось остаться на том небольшом участке, где мы видели ее в последний раз. На следующее утро она опять была там, и ее все так же грызла тревога — ясно, что львы еще рыскали вокруг. Покормив наше семейство, мы проводили гепардов к невысокому термитнику — оттуда им было удобно осматривать местность, но зато и сами оставались на виду. Потом мы отправились домой, но не успели далеко отойти, как из высокой травы, не больше чем в десяти ярдах от нас, показалась голова льва. От страха я застыла на месте, но тут же узнала Угаса. Он посмотрел на меня своим единственным глазом (Незадолго до этого ему удалили поврежденный глаз.), как будто ничего особенного не произошло — а почему бы нам не повстречаться в этих местах? — и через несколько минут скрылся в траве. Только теперь я почувствовала, что сердце у меня опять начинает биться. Ведь мы совершенно точно знали, в каком месте прячется Угас, и все же не смогли заметить ни малейшего признака его присутствия.

Наутро весь заповедник утопал в густом тумане, ничего не было видно дальше нескольких метров. Такого тумана я не припомню за все десять лет, проведенных в заповеднике. Как я испугалась, увидев следы гепардов, перепутанные со львиными следами, на дороге к Канаве Ганса! Но возле сухого русла мы нашли все семейство в целости и сохранности. Они устроились на термитнике у дороги. Здесь рабочие недавно выкопали две глубокие осушительные канавы. Обе канавы соединяла бетонная труба, проложенная на глубине трех футов поперек дороги. Как только рассеялся туман, молодые гепарды сообразили, что труба — замечательное место для игры.

Потом игра в кошки-мышки им наскучила, и они перешли на кучи гравия, рассыпанные вдоль дороги. Как только кто-нибудь становился «властелином горы», он яростно защищал свои позиции, если соперники дерзали подкапываться под него или тянуть его вниз за хвост. Наконец все они в полном изнеможении, запыхавшись, бросились на землю под большой терминалией — дерево удивительно удобно росло почти на самой дороге: оно не только давало густую тень, но и могло послужить отличной сторожевой вышкой, если забраться на нижние ветки. Я села рядом с Пиппой и, гладя шелковистый мех, слушала ее мурлыканье.

Семейство пробыло там, пока не возобновились дорожные работы. Тогда они ушли на милю дальше, к дереву, на котором был огромный пологий сук, — мне- представилась блестящая возможность поснимать гепардов, позирующих на фоне неба, или их сражения за самое удобное место. Мы с тех пор так и звали это дерево «фотодеревом». Мне только что прислали портативный магнитофон, я носила его с собой вместе с «лейкой», кинокамерой и биноклем. Микрофон можно было поднести к гепардам на расстояние нескольких сантиметров — это их не беспокоило, и мне удалось сделать очень хорошую запись разных звуков и всех оттенков «чириканья».

Ежедневно разыскивая гепардов, мы иногда встречали семейство страусов — птенцы вылупились три месяца назад. Сначала их было тринадцать, но теперь в живых осталось только пятеро. Крохотные страусята были легкой добычей, и я своими глазами видела, как орел спланировал вниз и схватил одного страусенка, прежде чем родители успели опомниться. (Пиппа не могла справиться со взрослым страусом, но в свое время добыла несколько страусят.)

До сих пор я неукоснительно соблюдала принятое мной правило — не разрешать чужим людям приближаться к гепардам, — как бы мне ни было порой одиноко, как бы ни хотелось повидаться с людьми. Становилось досадно, когда машины с туристами объезжали мой лагерь — повсюду прошел слух, что я всех отваживаю. Я вовсе не отшельница, и мне подчас было нелегко оставаться верной своим принципам, но все же они себя оправдали — мои гепарды были гораздо осторожнее, чем дикие гепарды в других национальных парках. Разумеется, я не могла запретить посетителям останавливаться и наблюдать за гепардами из машины, если уж им удавалось отыскать их в зарослях, — в конце концов, они приезжают сюда посмотреть на животных. Но это совсем другое дело — ведь если бы я сама знакомила чужих людей с гепардами, то звери могли бы принять чужих в нашу большую семью. До тех пор пока эта привилегия сохранялась только за мной, Локалем и Стенли, ничто не угрожало гепардам — как только мы расстанемся с ними, их дикие инстинкты полностью восстановятся.

Окончание следует

Перевела с английского М. Ковалева

 
# Вопрос-Ответ