Тибетский доктор

01 августа 1973 года, 00:00

Фото автора

Лицо, шея и руки Кирилла были утыканы стальными иглами. Кирилл слегка напоминал дикобраза. В мои руки Лубсан тоже вогнал две острые иглы. «Для поднятия тонуса», — объяснил он с улыбкой.

Нас окружали древние тибетские фолианты, закутанные в цветные шелка, медицинские муляжи и диаграммы. На полу в углах комнаты живописно расположились шестеренки, карбюраторы, тормозные колодки. Запасные части к автомобилю давали представление о хобби хозяина жилища, атрибуты врачевания — о его профессии.

Гаваагийн Лубсан — врач восточного толка. Едва прибыв в Улан-Удэ, я наслышался о нем всяких чудес и сразу отправился на его поиски. Мне хотелось кое-что выяснить о целебных кореньях и травах. Бродя по тайге, я часто выкапывал разные корни, о целебной силе которых знал понаслышке. Даже и сейчас у меня в портфеле лежал один из таких корней.

Уланудэнец Кирилл, добиваясь у Лубсана приема, имел другую цель. Он мечтал избавиться от хворобы, которая его окончательно доконала. Кирилл кашлял, сипел и хрипел, как испорченный репродуктор. Его мучил чудовищной силы бронхит, который Кирилл заполучил в колючих пуржливых песках Гоби.

— В шаманство и мистику я не верю, — сказал Кирилл, блестя щетиной стальных игл, — однако без телепатии и гипноза дело здесь не обходится... Когда он втыкает в меня иглы, я слышу внутри себя голос: «Ты здоровеешь, ты здоровеешь!» Последние два года я гаечный ключ не мог поднять без одышки, а вчера из подвала двухпудовую гирю вынес. Выжать не выжал, но все-таки поднял до подбородка...

Я покосился на деревянного человечка, усыпанного роем подписей и множеством точек. На другом столе возле тома «Джуд-ши» (1 «Джуд-ши» — основной трактат, своеобразная энциклопедия тибетской медицины. (Здесь и далее примечания автора.)) стоял глиняный двойник этого человечка. Я сосредоточился на иглах, воткнутых в мои руки. От стальных жал по телу расходилась приятная теплота, и силы мои как будто заметно прибыли.

Перед встречей с Лубсаном я нашел немудрящий перевод «Джуд-ши». В одной из глав я прочел: «Тибетский врач должен иметь особый склад ума, обладать глубокой и сильной интуицией, иметь совершенное зрение, обоняние, слух». Не есть ли это указание на гипнотические способности?

За окном, раскрытым настежь, блестели мокрые от росы тополя.

За пестрыми квадратами крыш Улан-Удэ белел изгиб Селенги, дымный от утреннего тумана. В наш воскресный план входила поездка на Байкал или на берег Селенги. Кирилл пригнал к подъезду свой новенький белый «Запорожец», с помощью которого мы и надеялись отвлечь Лубсана от ежечасных и бесконечных хлопот. При удаче нас ожидали долгие часы неспешной беседы.

На Кирилла Лубсан смотрел почти с умилением:

— Ты, говоришь, жил в Монголии, Гоби видел?

Кирилл утвердительно закивал:

— Гоби исколесил вдоль и поперек.

Еще в рабочем кабинете Лубсана пять дней назад выяснилось, что Кирилл долгое время работал шофером в монголо-советской геологоразведочной партии. Мне кажется, что это и явилось причиной особого благорасположения Лубсана к Кириллу: дома доктор никого не принимает, за исключением близких друзей.

— Раз ездил по Гоби, то ведь и Убур-Хангай знаешь?

— Ну как же! — засиял Кирилл. — Возле Убур-Хангая мы дольше всего крутились. Там вроде что-то нашли в земле. Я даже в Улан-Батор ездил с образцами пород.

— Убур-Хангай моя родина, — сказал Лубсан. — Я не колесами, пешком истоптал Гоби. Совсем маленьким остался без отца-матери. Потом меня ламы взяли в дацан, в монастырь.

Но дацан Убур-Хангая вскоре пришел в полный упадок, монахи разбрелись по необъятной Гоби. Ушел и Лубсан. Обессилевшего, оборванного и грязного нашел Лубсана в Гоби советский доктор Назаров, бурят. О, это был замечательный человек! Золотое сердце и светлый ум. Он был совсем как добрый отец...

Нашей беседе мешали звонки телефона и частые посетители. Я предложил доктору:

— Эрдэмтэн (1 Эрдэмтэн — ученый, образованный (монгольск.).), автомобиль Кирилла стоит у подъезда. Может, нам в тайгу поехать? Посидеть возле реки, поискать в лесу целебные травы. Ведь сегодня выходной день, воскресенье.

Лубсан обвел вокруг себя рукой:

— Работы много. Охой, как много работы!

Эрдэмтэн хлопнул рукой по толстой рукописи (в ней было листов четыреста!):

— Писать надо! Много писать...

Потряс прибором, похожим на транзисторный радиоприемник:

— Регулировать надо! Махнул рукой на груду автомобильных запчастей:

— Машине ремонт надо... За травами в тайгу мне после много ездить надо. У, шибко много!

Как бы подкрепляя ссылку на занятость, загремел телефон. Доктора приглашали к больному.

С этой минуты маленький белый автомобиль Кирилла метался из конца в конец города. Далеко за городом заманчиво блестела прохладная Селенга, а мы парились в тесном «Запорожце». От солнечного жара размяк асфальт. Потное лицо Лубсана с прорезями длинных глаз отливало медью.

В понедельник утром я зашел в лабораторию тибетской медицины при Бурятском филиале СО АН СССР. Монтажники устанавливали сложнейшие электронные приборы, в особой комнате почтенный баабай (1 Баабай — старик (бурят.).) сортировал целебные коренья и травы. Баабай когда-то изучал тибетскую медицину в дацане. Сейчас он помогал ученым создавать фонд лекарственного сырья. Коренья и травы он раскладывал в коробки из-под ботинок. Коробок таких было сотни. Корни солодки, листья чертополоха, розовые лепестки шиповника, семена тмина, кора осины, даже куски какого-то дерева.... Я вспомнил кожаный хайрсаг (2 Хайрсаг — короб, ящик (бурят.).) ламы Чимитова, который увидел однажды в бурятском улусе. Все в этом хайрсаге было растерто в порошок и перемешано в различных пропорциях. «Задачки» — так назывались сложнейшего состава порошки, свернутые наподобие папирос трубочкой. Мой друг из села Красный Чикой рассказывал, что Чимитов с помощью таких вот «задачек» вылечил его отца от неизлечимой, казалось бы, падучей болезни. Он ездил к Чимитову вместе с отцом и видел, что лама-лекарь истолок в ступе тридцать шесть видов трав для «задачек» отцу.

— Так? А травы какие были? — навострил уши академический баабай и даже схватил карандаш, когда я ему рассказал про Чимитова.

Однако названий трав я не знал: легенда не тот жанр, чтобы донести до нас такие детали. От баабая-травника я перешел в другой кабинет, где ученые корпели над хитросплетениями глав «Джуд-ши». Научный сотрудник лаборатории кандидат медицинских наук Базарон сказал, что древние научные тексты местами похожи на лабиринт, в котором по неосторожности можно навсегда и безвыходно заблудиться. Немало рецептов дано древними тибетскими эскулапами в зашифровке. Например, такое: «Хан послал на помощь поверженному в ледяное ущелье трех лебедей, одну четвертую часть тигра, четырех лисиц». Похоже на сказку, а между тем в подобных фразах скрыты точные рецепты от вполне определенных болезней. Если сюда добавить трудность тибетского языка, то можно понять ученых, впадавших в разочарование при попытке сделать переводы рецептов. Читалось, к примеру, «наросты с кожи лошади» или «содержимое кишечника кошки», хотя первое могло обозначать целебный корень, а второе — листья какой-то травы.

— Тибетская медицина среди плевел содержит алмазные зерна, — сказал Базарон. — Доктор медицинских наук Брехман (1 Статья И. Брехмана «Пора браться за солодку!» была опубликована в журнале «Знание — сила» (№ 6 за 1972 год).) изучал тибетскую медицину в клиниках Вьетнама, где даже часть военных госпиталей работала полностью по восточной системе. Вывезенные из Вьетнама рецепты Брехман подверг обработке на электронно-вычислительной машине, выявив группу наиболее ценных целебных растений. В будущем, очевидно, тибетская медицина значительно обогатит традиционную европейскую медицину.

Из академии я заторопился к Лубсану.

Пациенты густо толпились возле дверей Лубсанова кабинета, сидели на диванах и стульях в коридоре. Лица, затылки, руки сидящих щетинились иглами. Два старичка бурята вслух восхищались искусством тибетского доктора:

— Гава Лубсан — лама, большой лама! Эмшэ домшон (1 Эмшэ домшон — народный лекарь (бурят.).). Вон тот круглоголовый парень совсем злой был, нервный. Ругался, доктора за руку укусил, когда тот ему первый раз иголки втыкал. А теперь, ты гляди, совсем сделался славный мальчик... У меня книжка есть. «Истинная история» называется. В этой книжке вся жизнь Лубсана монгольскими стихами описана...

В этот момент из кабинета вышел Кирилл. Лицо и грудь его украшали блестящие иглы, а на горле виднелась нашлепка пластыря. Это значило: Кирилл удостоился особого внимания — под пластырем сидела золотая игла, похожая на сапожный гвоздь.

В кабинете Лубсана больные с иглами в руках и ногах сидели на стульях, лежали за ширмами. Мелькал калейдоскоп лиц. «Обладателей» немудрящих и легких хворей Лубсан прогонял.

— Иди, иди! Совсем зря ты, однако, ко мне ехал. Это тебе участковый фельдшер сделает. Это просто.

Он даже сердито взмахивал стетоскопом.

Зато в заковыристых случаях, я заметил, Лубсан зажигался, доходил почти до экстаза. Старичка, страдавшего припадками, Лубсан ласково подталкивал к ширме, ворчал:

— Сайн, сайн (1 Сайн — хорошо (монгольск.).). Мы тебя вылечим...

Ублажив старика порцией игл, Лубсан кивнул на девушку, только что присевшую возле стола.

— Вот эта девушка, — сказал доктор, — была немой. После болезни у нее были осложнения и исчез голос. Она даже обучалась уже в школе глухонемых, объяснялась с помощью жестов. Правда, Сэсэг?

Девушка улыбнулась и довольно приятным голосом подтвердила слова Лубсана.

— А травами ты лечишь? — спросил я Лубсана.

Нет, травами, к сожалению, он сейчас не лечит.

— Но у себя в Монголии я делал это. Травы хорошо лечат. И не только травы. Некоторые виды древесины, внутренние органы животных, минералы — все это целебно. Только надо знать точные соотношения.

Вспомнилась строка из «Джуд-ши». Там было сказано: «Нет вещества или растения, которое не содержало бы в себе целебной силы». На одной из страниц книги в качестве составной части лекарства упоминалось сушеное мясо осла.

Лубсан сказал:

— Тибетские врачи применяли многое. Желчный камень коровы, мясо и кости тигра, рога и жилы оленей...

Лубсан сказал, что о лечении травами он собирается написать книгу.

Вечером у себя дома Лубсан показал древние медицинские инструменты. Серебряные орудия лам-врачевателей имели изящные формы. Но, как и на современных хирургических инструментах, на них не было следов орнамента или узора. Очевидно, эскулапы всех направлений и всех времен сходились на одной мысли: медицина не нуждается в украшении.

Подошло новое воскресенье, но и на этот раз Лубсан сказал, что для праздной поездки в лес он не имеет времени. К тому же он ждет Далхсурэна — своего друга из Улан-Батора...

Кирилл изучал детали автомобиля, которых в квартире доктора стало как будто больше. Кирилл тактично заметил, что все это надо бы отвезти в гараж.

— Надо! Как же не надо? — обрадовался Лубсан.

Проблема этого дня решилась сама собой.

Гараж Лубсана находился на склоне сопки, заросшей сухим и чистым сосновым бором. Машина доктора являла собой жалкий вид: на чурбаках покоился заржавленный- кузов без мотора и без колес. К счастью, мы недолго пробыли возле него. Лубсан сказал, что завтра он пришлет сюда слесарей.

Запах травы и солнце заставили Лубсана забыть на время бесконечную цепь забот. Доктор послушно сел с нами в машину, и я попросил Кирилла обогнуть дачный поселок. За поселком темнел плотный бор, за ним на широкой поляне таился весьма внушительных размеров сюрприз.

— Ты знаешь, что там, за бором? — спросил я доктора.

— Нет. Я там еще не ходил. Всегда некогда, всегда спешка!

А там, за смолистым бором, стоял окрашенный во все цвета радуги балган-дуган, младший собрат дацана. Балган-дуган окружали бурятские юрты. Старинные бурятские юрты — восьмиугольные, сложенные из коротких бревен и крытые лиственничной корой, похожей изнутри на желтые сыромятные кожи. И молельня, и юрты были настоящие, хотя все это принадлежало Бурятскому этнографическому музею.

Мы бросили машину возле дороги и пошли через бор пешком. Уже сквозь ветки деревьев было видно, как нарядны стены молельни. Священные тибетские знаки на ярком цветном фоне перемежались с бурятским орнаментом. Углы металлической крыши кокетливо загибались вверх. Налицо были все цвета радуги, но преобладал желтый. Желтый цвет — цвет покоя и радости. Ламы, отличные психологи, понимали, на какие чувства бьет этот цвет. Лицо нашего доктора посветлело. Очевидно, он вспомнил годы, проведенные в стенах дацана Убур-Хангай. Наверняка вспомнил!

Мы присели на траве. В тишине леса кричали птицы. На краях поляны рядом с темной хвоей сосен взблескивала кора берез. Зеленый огонь березовых листьев колыхался от слабого душистого ветра. С головок желтушника срывалась пыльца. Ласкались под солнцем листья чистеца, пижмы, василиска, душицы.

— Жалко мять, — погладил Лубсан траву, — все это целебно.

Он выщипнул травинку пырея.

— Самый худой сорняк на полях. А? Араты ругаются, когда он заводится. Выбивают мотыгами корни, длинные, как телефонный провод. Однако для ламы-лекаря это большая трава! Почки лечит, суставы лечит, глаза лечит. Детей от рахита лечит.

Затем Лубсан сорвал тоже совершенно простую траву — мышиный горошек. У горошка оказалась масса достоинств. А желтый цветок марьяника? Он хорош при туберкулезе кожи, экземе, болезнях желудка. Купена — та обладает еще более ценными свойствами. В тибетской медицине ее применяют для лечения лимфатических узлов и для отдаления старости. В «Джуд-ши» так сказано про корень купены: «Укрепляет тело, ослабленное старческими болезнями, способна продлить жизнь». Но все это применяется в смеси с другими веществами и травами. Всем известны панты — молодые рога благородного оленя. Панты тонизируют организм, прибавляют сил. Но повышают свертываемость крови, могут вызвать тромбоз. Известны даже смертельные случаи. Чтобы избежать этого, в панты надо добавлять листья шафрана.

В своей сумке я нашарил кусок золотого корня (— О, чжерба (1 Чжерба — тибетское название сибирского барбариса.), чжерба! — восторженно постучал он ногтем по твердому срезу корня. Золотой корень — местное забайкальское название сибирского барбариса.), протянул подарок Лубсану.

Растение очень ценное. Применяется при лечении полиартрита, ревматизма, регулирует работу печени, полезно людям с высоким кровяным давлением, снижает нервную возбудимость. Не входит ли этот корень в золотую элиту тибетской медицины? Лубсан, подумав, сказал, что есть корни более ценные. Солодка, женьшень, ремания, хуанцы. Исключительно ценен корень, который русские называют по имени какой-то красивой и доброй женщины Марии, — «марьин корень». Эти корни встречаются в составе почти всех тибетских лекарств. Полезных растений много, но всегда надо знать точный рецепт, чтобы не принести человеку вреда. Лубсан потратит на это остаток жизни — ему сорок восемь, сорок лет он учился и практиковал, — а сейчас намерен написать несколько книг по тибетской медицине. Это будет его подарок советским друзьям. У него хранится много собственных записей, наблюдений и много старинных книг — целые вороха!

Я подумал, что доброта Лубсана и его человеколюбие безграничны. Медицина для Лубсана не только работа — это его страсть.

Чимитов когда-то мечтал подарить ученым алмазные зерна, извлеченные им из сложной медицины Тибета. Он вел записи, искал человека, который мог бы его выслушать, воспринять его записи как нечто серьезное и нужное людям. Но Чимитова окружали невежды. Он даже был объявлен знахарем-шарлатаном. Однажды зимней ночью на пути из улуса в улус Чимитов был убит бандитом. Бандит надеялся, что в своем хайрсаге ученый лама прячет золото. Но в сугроб из раскрытого хайрсага высыпались только мешочки с порошками-«задачками» да выпала пачка бумаг, исписанных торопливой тибетской сложнописью.

Судьба Лубсана совсем иная. Я уже кое-что знал о жизни Лубсана, хотя многое было скрыто под ореолом тайн. Что это за «Истинная история», описывающая подвиги эрдэмтэна размеренным монгольским стихом? И нашел ли он советского доктора Назарова, которому был обязан многим?

Вскоре все это узналось самым наилучшим образом.

Облик ярко расписанного балган-дугана вызвал в душе Лубсана поток воспоминаний. Он видел себя в стенах монастыря Убур-Хангай, видел бредущим сквозь простор Гоби. Лубсан сказал Кириллу:

— Расскажи о Гоби. Что видел...

Кирилл сказал, что в Гоби его всегда поражала бесконечность дорог. Впрочем, никаких дорог не было — машины катили прямо по целику пустыни. Но каждый рейс в Улан-Батор занимал не меньше недели. Развлекались тем, что по вечерам устраивали в банках из-под консервов бои фаланги и скорпиона. Ночью фаланги ползали по шестам палатки и, срываясь, шлепались в чашки с едой...

Кирилл был краток. Он как будто робел перед своим исцелителем. Простому общению, возможно, мешало восхищение, с каким он смотрел на доктора. Застарелый бронхит Кирилла, заработанный в солончаках Гоби, сдавал позиции день ото дня. Со мной тоже происходили удивительные метаморфозы. Человек с ленцой, я с давних пор мечтал подниматься с постели хотя бы в шесть часов утра — для работы. Теперь я свободно вставал в четыре часа утра, принимал легкий завтрак. В пять часов я уже мог работать. В двенадцать часов Лубсан ежедневно отпускал мне очередную «порцию» игл. Вонзенные в тело иглы вызывали очень приятное ощущение. Казалось, что биотоки упорно разносят по жилам мысль, на которой так упорно настаивал Кирилл: «Ты здоровеешь, ты здоровеешь...» В длинных глазах моего доктора были написаны внимание и бесконечная доброта. Еще в них мне чудился временами темный огонь, какой бывает в глазах людей, обладающих силой гипноза.

В какой-то момент я понял, что с Лубсаном можно говорить так же откровенно и просто, как с братом или с лучшим другом. Да, гипнозом он немного владеет. Но его иглы — это всего лишь точный расчет. Тонкое знание человеческого организма и точный расчет. Ему известен выход каждого нервного окончания и связь этого окончания с каким-либо внутренним органом. Метод лечения основан на механическом раздражении нервных окончаний.

Никаких чудес. Вот и в «Джуд-ши» сказано, что от индо-тибетской медицины не следует ожидать чудес — нее основано только на знании. Опыт и знания, накопленные людьми, уходят в пучину тысячелетий.

— Не нужно путать медицину с мистикой или религией! — сказал Лубсан.

Тем не менее однажды я попросил эрдэмтэна продиктовать текст одной из ламских молитв, сказав:

— В музее словесного творчества текст молитвы будет иметь ту же ценность, что и дацан в музее архитектуры и этнографии.

— Да я лама, что ли? — удивился Лубсан и тут же, моментально догадываясь, заискрился в смехе. — Меня так зовут? Лубсан-лама? Пациенты меня так зовут?

Смеялся он открыто, искренне, долго. Потом сказал:

— Если Лубсан-лама, то бывший лама. Сейчас я просто врач. Как это говорится у русских? Пора поставить точки над «и»...

Лубсан открыл ящик письменного стола и выложил стопу дипломов, наград, удостоверений, свидетельств. До этого он плыл в моем воображении, как луна,— всегда одной стороной. Теперь открылась вторая его сторона. В 1944 году, свидетельствует диплом, Гаваагийн Лубсан закончил военно-медицинское училище в городе Омске. Лубсан отмечен правительством Монголии как лучший иглотерапевт Улан-Батора. В 1958 году, свидетельствует диплом, Гаваагийн Лубсан закончил медицинский институт в городе Харькове. Гаваагийн Лубсан — заслуженный врач Бурятской АССР, где он живет с 1964 года. И еще один документ: Сибирским отделением Академии наук СССР Лубсан допущен к соисканию ученой степени.

Особенно удивила меня пачка авторских удостоверений на изобретения и рационализаторские предложения. Гава — изобретатель! Модернизация иглы Франко, усилитель биотоков, механический иглоукалыватель, установка для гелиотерапии. В ту же точку тела колют не иглой, а... лучом солнца!

— ...Зеркалами, — вспомнив что-то, засмеялся Лубсан, — я лечил чабанов. Но однажды, приехав, я такую просьбу услышал вдруг: не может ли доктор подарить зеркальную машину для варки чая? В степях Монголии много солнца и мало дров. Пришлось сооружать для моих друзей гелиоочаг, чтобы они всегда могли иметь у себя в юрте горячий чай!

— Ну а дацан в Убур-Хангае, бродячие ламы-лекари, книга «Истинная история»?

— Все это было. «Истинную историю» написал Пушкин Монголии — Лхамсурэн. В книге сказано, как Лубсан сиротой скитался в солончаках Гоби, как он попал в монастырь и как он встретился с добрейшим человеком — бурятом Назаровым, советским доктором.

Лубсан раздумался. У монгольских лам он учился много. У него и сейчас в Монголии среди них есть друзья. Но он учился и у советского профессора Ходоса. Тонкости иглотерапии постигал у знаменитого профессора из Шанхая. Он готов учиться у каждого, кто располагает зернами мудрости, способными облегчить или украсить жизнь человечества.

Лубсан развернул на столе рукопись. Ту самую толстенную рукопись, которая приводила нас с Кириллом в трепет и которая мешала нам отдохнуть на берегу Селенги или Байкала. Даже совершенно несведущий сразу понял бы, насколько чудесна и ценна эта книга. Лубсан писал работу по иглотерапии. Кроме подробнейших описаний всех тонкостей и деталей иглоукалывания, в рукописи было несколько сот рисунков, фотографий, схем. Лубсан сказал: — Это закончу, примусь за ту сторону тибетской медицины, которая связана с траволечением. У меня богатый материал есть. Очень много!

Он стал разворачивать один за другим шелковые свертки с тибетскими фолиантами. Но многое хранилось в круглых жестяных банках с многометровыми лентами кинопленок, где зафиксированы тибетские рецепты.

— Надо работать, работать! — сказал Лубсан.

Он обязан многое сделать. Жалко, что раньше он тратил время не так рационально. Только лечил, не стараясь обобщить опыт.

Провести день на берегу Селенги нам так и не удалось, хотя Кирилл ежедневно ставил свой белый автомобиль возле подъезда дома, где жил Лубсан. Квартира Лубсана теперь напоминала оранжерею. Автомобильные детали мы отвезли в гараж, аромат цветов сменил запах машинного масла. Цветы доктору дарили благодарные пациенты. Эрдэмтэн обычно раздавал их, теперь он украсил цветами свое жилище. Ожидались гости. Земляки ехали из Монголии целыми семьями. Нанес визит Лубсану монгольский студент Даш. На другой день приехал из Улан-Батора Далхсурэн — друг Лубсана, сотрудник монгольского радио. Далхсурэн спросил, когда Лубсан вернется в Улан-Батор? Уже восемь лет он живет в Бурятии, и его друзьям приходится проделывать длинный путь, чтобы отдать должное искусству доктора.

— Вернуться я могу только после того, как завершу труд — подарок советским друзьям, — сказал Лубсан, имея в виду свою рукопись по лечению иглами. — А моя жена? Что она скажет на это? Ведь она бурятка. Захочет ли уехать обратно в Улан-Батор?

Почти одновременно с Далхсурэном прилетела жена Лубсана. Она была в Москве, где готовила докторскую диссертацию по философии. Она оказалась такой же радушной и приветливой, как сам Лубсан. Но по-русски говорила великолепно, без каких-либо признаков акцента.

— Назарова, — представилась жена Лубсана, — Нина Антоновна.

Любой человек, даже и не обладающий даром особой прозорливости, догадался бы, что Нина Антоновна — дочь того доктора Назарова, про которого говорил Лубсан. Фамилия довольно редкая для бурятской семьи. Нина Антоновна улыбнулась:

— Да, да, это было именно так. Приезжая в Советский Союз, Лубсан всякий раз пытался найти доктора Назарова. Но он смог найти всего лишь его дочь...

Собственно, сюжет «Истинной истории» на этом и зиждется. Монастырь в Убур-Хангае приходит в упадок. Ламы разбредаются. Уходит и Лубсан, обжигая босые ноги о горячие пески пустыни. Оборванного, ослабевшего и голодного, его встречает советский доктор Назаров. Назарову понравился паренек, он увидел его одаренность. Оказывается, из родных у Лубсана никого нет в живых. Была бабушка, но и она померла. Антон Осипович Назаров устраивает Лубсана в школу-интернат, с тем чтобы Лубсан мог получить светское образование. Гава будет еще более силен в тибетской медицине, если изучит европейскую медицинскую систему. И к этому Лубсан стремится всю жизнь. Он изучает тибетскую медицину, китайскую, народную медицину Монголии, приезжает учиться в Советский Союз. В СССР он всюду ищет доктора Назарова, чтобы выразить ему свою признательность за участие. Но Антона Осиповича Назарова, бывшего наркома здравоохранения Бурятии, уже нет в живых, зато в Иркутске, к большой своей радости, он находит дочь Назарова, которая скоро становится женой Лубсана... Такова канва сюжета «Истинной истории» Лхамсурэна.

Пришла пора моего отъезда из Улан-Удэ. Лубсан огорчался: он недолечил мой насморк! Но доктор вдруг просиял, вспомнив про золотые иглы: он поставит их мне в день отъезда. Пусть две золотые иголки посидят в коже около носа неделю. Так что я вылетел из Улан-Удэ с двумя круглыми наклейками на лице. Пассажиры, теряясь в догадках (что за мода?), украдкой поглядывали на мои странные украшения. Под крылом самолета блестела мощная излучина Селенги. Где-то там был Кирилл со своим маленьким белым автомобилем. На Селенгу Кирилл поехал один, радуясь своему здоровью и счастью дышать.

Уже дома, в Чите, я получил депешу от Нины Антоновны, жены Лубсана. В письме говорилось, что Лубсан закончил книгу по иглотерапии.

Николай Яньков

Улан-Удэ — Чита

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7503