Римские путешествия

01 августа 1972 года, 00:00

Римские путешествия

Покидая Рим, великий поэт Гай Валерий Катулл писал:

Фурий ласковый и Аврелий верный,
Вы друзья Катуллу, хотя бы к Инду
Я ушел, где море бросает волны
На берег гулкий Иль в страну Гиркан и Арабов пышных,
К Сакам и Парфянам, стрелкам из лука,
Иль туда, где Нил семиустный мутью
Хляби пятнает...

Он уезжал ненадолго и недалеко, в Вифинию, нынешнюю северо-западную Турцию, и друзья, с которыми он прощался, были в действительности ревнивыми соперниками, а прекрасные строфы, перебирающие имена народов и стран, — всего лишь пародией на официальную оду. До начала нашей эры оставалось пятьдесят пять лет.

Это было время, когда в Месопотамии впервые столкнулись Рим и Парфия, открыв целую эпоху дипломатической и военной борьбы на Востоке, в которую были втянуты армянские, сирийские, даже индийские цари. Время, когда Юлий Цезарь впервые форсировал Рейн и год спустя высадился с двумя легионами на побережье Британии. Словом, такое было время, когда сочинять оды генералам и сенаторам было выгодно, а пародировать их опасно. Кто знает, может быть, вовсе не по воле богов служебная поездка в Вифинию не принесла Катуллу ни почестей, ни богатства.

Гай Валерий Катулл писал о границах, за которыми кончалась власть Рима, и областях, которые лежали за гранью реальности:

Перейду ль Альп ледяные кручи.
Где поставил знак знаменитый Цезарь,
Галльский Рейн увижу иль дальних Бриттов
Страшное море...

Море дальних бриттов было страшно могучими приливами и отливами, которые то уносили римские суда в безбрежье, то разбивали их на скалах и отмелях, внезапно поднимавшихся из пучины.

Римляне называли это море Океаном, который был страшен еще и потому, что не имел предела. Впрочем, на этот счет существовали различные мнения. Было известно (хотя и не каждым принималось на веру), что в пяти днях плавания от Британии лежит архипелаг Огигия, а если плыть дальше, то через пять тысяч стадий найдешь большой материк, протянувшийся с севера на юг. Там живут люди, которые знают о нашей земле, на восточной стороне Океана, и приезжают иногда посмотреть на этот, как они говорят, «Старый Свет».

Гай Валерий Катулл

В русских переводах с латинского и древнего греческого языков это географическое (или историческое?) понятие передается как «старый мир» или «прежняя обитаемая земля». Какой вариант точнее — решать филологам. Но разве не замечательно, что знание о двух населенных мирах по сторонам Атлантики существовало в античном Риме — пусть на правах гипотезы!

Странно все же, что эти римляне, зная или догадываясь о материке за океаном, не спешили его «открывать». Они знали, что Земля шарообразна, но довольствовались понятием «круга земель» с центром в Риме — и это понятие легло потом в основу средневекового представления о «плоской земле». В предисловии к своей монументальной «Географии» Страбон писал, что «читатель этой книги не должен быть настолько простоватым и недалеким, чтобы ранее не видеть глобуса...». Он имел в виду модель земного шара, построенную Кратесом — царским библиотекарем из города Пергама. Но римские купцы и мореходы вряд ли читали Страбона, они пересекали «земной круг», не сверяясь с глобусом Кратеса. Что же вело их в морскую даль? Какая великая цель воодушевляла этих странников, которым были не страшны знойные пески Африки и глухие леса Европы?

...Лет через сто после Катулла римские пограничные гарнизоны по-прежнему стояли на левом берегу Рейна. За рекой жили племена полудиких германцев, воевать с которыми было очень трудно и не очень нужно. Римляне удовлетворились, разместив несколько племен на своей территории, что давало им повод именовать левобережные земли Верхней и Нижней Германией. Не тронутая античной цивилизацией пустыня простиралась от правого берега Рейна до Балтики и называлась общо и условно — Германией Свободной.

Римские пограничники охраняли переправы у Кёльна (Колония Агриппина), у Майнца (Могонтиак), у Бонна (Кастра Боннензиа). Солдаты целыми днями топали на плацу под хриплые окрики центурионов или отрабатывали технику рукопашного боя. Старшие офицеры скучали, охотились в окрестных лесах и воздавали жертвы Бахусу чаще и обильнее, чем это приличествовало патрициям. Ни один из этих офицеров не оставил записок о своей службе в краях столь отдаленных и удивительных, ни одному из них не показалось соблазнительным выехать за пределы своего укрепленного района, если того не требовал долг службы, и попутешествовать с целью самообразования. «Да и кто, — писал историк и проконсул Азии Публий Корнелий Тацит, — ...стал бы устремляться в Германию с ее неприютной землей и суровым небом, безрадостную для обитания и для взора, кроме тех, кому она родина».

И все же в Германию «устремлялись». Плиний рассказывает, что в середине I века нашей эры римский гражданин из сословия всадников совершил поездку к побережью Балтийского моря (по-видимому, в район от современного Гданьска до Клайпеды).

Выехав из Рима, он добрался до северного рубежа провинции Норик, проходившего по Дунаю, и оттуда, из крепости Виндобона (Вена), а может быть из соседнего Карнунта, отправился далее на север по реке, которую римляне называли Марч или Марус, а мы теперь называем Моравой. Путь вел к верховьям Одера и на Вислу; Имперских легионов здесь не видели, это был путь торговли, и если вспомнить главный и самый дорогой товар, доставляемый отсюда в Италию, этот купеческий маршрут следовало бы именовать Янтарным путем. За янтарем пробирался на север и наш всадник.

Римские путешествия

Он ехал впереди каравана с проводниками, нанятыми еще в Норике. Дорогу обступал лес, густой и, очевидно, непроходимый. Лес то поднимался к небу темной шелестящей стеной — и это означало гору, — то опускался в низину так глубоко, что видны были верхи деревьев. Оттуда тянуло болотной сыростью. Иногда лес редел, давая место десятку бревенчатых хижин под крутыми камышовыми кровлями. Возле домов стояли люди. Всаднику они казались похожими друг на друга, как братья-близнецы или животные одной породы. Потом он научился по некоторым признакам отличать одно племя от другого. Квады и марсигны, например, подбирали свои немытые кудри кверху и стягивали их узлом на макушке. Бойи отращивали усы и бороды, а волосы заплетали в две косы. Одеты они были все одинаково, в посконные рубахи, в длинные узкие штаны, в кожаные лапти. У некоторых на плечах красовались меховые плащи или дубленые шкуры. Он видел их оружие — каменные молоты, прикрученные ремнями к деревянным рукояткам, неуклюжие рогатины. Но проводник сказал, что для битвы у них найдутся мечи, бронзовые и железные.

За Одером, который назывался тогда Виадуа, встретили племя гариев. У них были черные щиты, а лица раскрашены сплошным черным узором. По словам Тацита, гарии — племя, свирепое от природы. Однако римский коммерсант благополучно и не без прибыли (в виде куньих и лисьих мехов) прошел через их территорию к Балтийскому поморью, где обитали готоны и эстии — ловцы янтаря.

Он подсчитывал приход и расход и не имел времени вести путевой дневник. Мы даже не знаем, как его звали. Известно только, что он был торговым агентом римлянина по имени Юлиан и ездил на север по его заданию. Экспедиция стоила затрат — в Риме янтарь оплачивали золотом, тогда как жители Свободной Германии охотно принимали медные ассы и, конечно, серебряные денарии, из которых они делали мониста для своих жен.

Между Рейном и Эстонией, между Дунаем и островом Готланд археологи собрали несколько тысяч римских монет; одних только монетных кладов обнаружено более четырехсот. Тот, кто их спрятал — какой-нибудь свеб, херуск или кимвр, — не был партнером италийского купца. Он не торговал, а просто обменивал одну хорошую вещь на другую. Раба — на медное блюдо. Горсть янтаря — на стеклянный дутый браслет. Медвежью шкуру — на блестящий серебряный кружок с профилем вождя римлян. Сестерции и денарии, закопанные в землю, навсегда исчезали из римского денежного оборота.

Наш всадник был далеко не единственным предпринимателем, устремившимся на пустынные берега Эльбы или Немана. Деловые люди — отставные солдаты и разбогатевшие вольноотпущенники, мелкие и крупные комиссионеры, основатели лесных факторий были хорошо известны в городках и поселках Свободной Германии. Погребения Северной и Северо-Восточной Европы дали бесчисленное количество римских вещей, которые хранятся теперь в витринах германских, австрийских, датских, польских музеев и безмолвно свидетельствуют об оживленной торговле, процветавшей в дремучих лесах, стоявших некогда на месте нынешних европейских столиц и промышленных городов.

Авантюристы-«коробейники» создавали здесь моду на римские безделушки, но быт и хозяйство лесных племен были независимы от римского импорта. Свободный и поэтому крайне опасный мир подступал к северным рубежам империи.

Римские путешествия

Когда-то говорили об Амстердаме, что он построен на селедочных костях. Об африкано-римском портовом городе Лептис Великий было бы справедливо сказать, что он стоял на верблюжьих скелетах. Круглый год подходили сюда караваны с зерном и оливковым маслом, ибо весь этот край представлял собою обширные пашни и плантации. Значение их для Рима было таково, что даже во времена Африканской войны Юлий Цезарь, высаживая десант в районе Лептиса, долго задерживал на кораблях конницу именно с целью не потравить посевы. Поля пшеницы и ячменя, виноградники по склонам холмов, длинные ряды оливковых деревьев, рощи смоковниц и финиковых пальм, пересеченные в разных направлениях водоотводными каналами, тянулись на восток вдоль многолюдных городов Береника, Птолемаида, Кирена, до самых устьев Нила и на запад, минуя Карфаген и Цезарею, вплоть до атлантического берега. На юге простиралась Сахара — тысячи километров раскаленной песчаной пыли, конусовидных скал и пересохших каньонов.

Пустыня была вовсе не такой пустынной, как могло показаться с плодородных полей и холмов провинции. Там были колодцы, надежно укрытые от летучего песка и чужого глаза. Если идти от одного колодца к другому на юг от Лептиса Великого, дней через двадцать-тридцать придешь в населенную страну, которую римляне называли Фазанией, главный ее город — Гарамой, а народ — гарамантами. Древние имена живут и ныне в названиях плоскогорья Феццан и оазиса Джерма.

В 1934 году итальянские археологи обнаружили возле Джермы мавзолей, сложенный из кубов тесаного камня, украшенный пилястрами с туго скрученными капителями ионического ордера и трехступенчатыми базами. Так далеко на юге римских построек до rex пор не находили. Кто был похоронен здесь? Какой-нибудь агроном, ирригатор-советник, присланный из Лептиса или Карфагена к царю гарамантов? А может быть, тут, в чужой земле, остался неизвестный пограничный офицер, этакий римский Максим Максимыч? В раскопе оказались две-три глиняные римские лампы, стеклянный кубок и туземные ритуальные ножи, выточенные из обсидиана! Итак, не римлянин...

Но военный легат Септимий Флакк прошел еще дальше, из страны гарамантов в так называемую «область эфиопов». И Юлий шатерн, не то солдат, не то купец, из Лептиса Великого «после четырехмесячного пути, во время которого он продвигался только в южном направлении, прибыл в эфиопскую землю Агисимба, где собираются носороги».

Рим не имел военных и политических интересов по ту сторону Сахары, а слоновую кость, черное дерево и черных рабов гараманты доставляли на север сами, не прибегая к услугам римских комиссионеров. И вот наш современник, английский ученый Дж. О. Томсон, предполагает, что Юлий Матери и Септимий Флакк были, вероятно, дипломатическими агентами, может быть, военными атташе при каком-нибудь местном правителе и пересекли Сахару с севера на юг затем, «чтобы утолить необычное для римлян любопытство в отношении неизвестных районов». Но сам же Томсон недоумевает: почему в таком случае географ Птолемей, рассказавший об этих путешественниках, описал их подвиги в нескольких строках и не поведал ничего нового о землях, которые они посетили? Птолемей счел нужным отметить лишь, факт перехода через великую пустыню, словно бы речь шла просто о затянувшейся прогулке в страну, «которая простирается очень далеко и называется Агисимба». Но четырехмесячный путь по Сахаре, да еще в строго определенном» направлении, мало похож на простую прогулку. Для отдыха и развлечения ездили на Лесбос или Самофракию, в обветшалые, но все еще великолепные города Египта, который и в те времена считался древним, — в «стовратные» Фивы, былую столицу фараонов, где торчали забытые гулкие храмы, окруженные десятком глиняных деревень, в Александрию, основанную еще в 331 году до нашей эры Александром Македонским, где хвастали не пирамидами и гробницами, но величайшей в мире Александрийской библиотекой и высочайшим беломраморным Фаросским маяком. Или в Антиохию, которая считалась административным и хозяйственным центром римских владений на Востоке.

Этот город уступал величиною и многолюдством только Риму и, пожалуй, египетской Александрии и соперничал с ними прямизною симметричных улиц, украшенных двойными и четверными колоннадами, обилием водоемов, разноверием храмов, богатством книгохранилищ и греко-персидской роскошью дворцов. Любой иностранец, поселившийся в Антиохии, становился полноправным ее гражданином, и не было в мире другого города с таким фантастическим смешением рас и языков.

Главным языком был греческий. О делах римского императора Цезаря Августа писал по-гречески историк Николай Дамаскин, житель сирийского города Дамаска. Он писал о том, как в Антиохию прибыли индийские посланники и остановились в городском предместье Дафна. Посланники везли грамоту, в которой на хорошем греческом языке было написано, что индийский царь Пор сочтет для себя честью назваться другом императора Августа и не только разрешит ему во всякое время проходить через свою страну, но обещает участие в любых предприятиях, которые послужат ко благу обоих государств. Говоря проще, царь Пор хотел торгового союза.

Еще везли подарки — больших змей, очень большую речную черепаху, куропатку величиною с орла и гермеса, безрукого от рождения карлика, называемого так потому, что походил на герму — четырехгранный столп, увенчанный головой. С посольством ехал мудрец Зарманохег, который давно уже намеревался взойти на костер и покинуть таким образом свою телесную оболочку, но, уступив просьбе царя Пора, согласился проделать эту церемонию в любом из крупных городов Римской империи, дабы западные дикари могли воочию убедиться в благородстве древних обычаев Индостана. Он действительно сжег себя в Афинах и удостоился гробницы с надписью: «Здесь лежит Зарманохег, индийский софист из Баргосы...»

Римские путешествия

И вот это слово, это название некой местности на Востоке, возвращает нас в самое средоточие рассказа о путешествиях римлян или, по крайней мере, подданных Рима, тех, кто независимо от своей национальной принадлежности пользовался всеми или некоторыми привилегиями римского гражданства. Потому что Баргоса есть не что иное, как Баригазы — крупнейший порт северо-запада Индии. Именно здесь римские капитаны— египтяне, сирийцы, греки — грузили на свои корабли рис и тростниковый сахар, бревна тикового и красного дерева, хлопчатобумажные ткани (знаменитый виссон, в котором щеголяли тогда лишь самые богатые европейцы!) и тюки хлопка-сырца, и китайский шелк, доставляемый сюда прямо из Китая купцами Бактрии и, может быть, Согда.

А километрах в пятистах к северу, в устье Инда, там, где море, по выражению поэта Катулла, «бросает волны на берег гулкий», находился другой центр международной морской торговли — Барбарикон. Там, как в Баригазах, портовые склады ломились от римских товаров — готовой одежды, амфор с выдержанным вином и прочей западной продукции, которую археологи находят теперь в развалинах древних городов поблизости от Душанбе и Кабула, Пешавара, Дели в виде обломков стеклянной и серебряной посуды, мраморных и бронзовых статуй, гипсовых медальонов и резных драгоценных камней с изображениями эллинских богов и героев.

Вся эта роскошь требовалась в огромном количестве и всюду от Инда до Амударьи, то есть на обширных пространствах Кушанской империи, которая и была в Баригазах и Барбариконе главным торговым партнером Рима между I и IV веками нашей эры. Требовались не только произведения римского художества, но и сами художники, римские скульпторы и архитекторы. Не потому, что не было своих, а потому, что строили кушаны много и пышно, денег на мастеров не жалели и вербовали их по всему свету.

На раскопках кушанской Каписы (севернее Кабула) археологи собрали коллекцию резной слоновой кости. Были там фигурки танцовщиц, сделанные, судя по стилю, в другом кушанском городе, Матхуре, в Северной Индии. И точно такая матхурская танцовщица найдена в Помпеях, в Средней Италии. Чье-то воспоминание о путешествии на Восток или просто дорогая безделка, за которую какой-нибудь помпейский любитель редкостей дал цену трех образованных рабов.

Посылая Цезарю Августу престарелого йога и куропатку непомерной величины, царь Пор, видимо, надеялся, что формальный торговый договор даст ему монополию на римско-индийскую торговлю. Несколько ранее, в 20 году нашей эры, другое посольство из Индии, от царя Пандиона, прибыло в резиденцию Августа на остров Самос. Они везли слонов, черных евнухов и жемчуг. Император принял дары, но он был занят ближневосточной политикой, он был занят решением «армянского вопроса», потом «боспорского вопроса», а тем временем летние муссоны гнали сотни купеческих кораблей от восточных берегов Африки к западному побережью Индии, где ожидали их старые индийские гавани и новые греко-римские порты Сирастра, Дунга, Палепатма и Византии, Херсонес, Брамагара и Музирис. Их было много, этих торговых городов с восточно-западными именами, они вытягивались цепью с севера на юг, от устья Инда и вдоль берега, который римляне называли Лимирик, и до мыса Коморин. Реальность каждого звена этой цепи подтверждают монетные клады—золотые и серебряные денарии, медная мелочь, чеканенные в первые века нашей эры, когда купеческие рейсы отодвигали все дальше на восток пределы римского «земного круга».

В пятидесятых годах новой эры некий делец по имени Анний Плокам откупил у государства право на сбор пошлин по западным берегам Индийского океана. Будучи специалистом по финансовым операциям, он, конечно, никуда не плавал, а посылал в море верных людей. Верность можно было приобрести разными способами — например, отпустить своего раба на волю. И случилось так, что один его вольноотпущенник, объезжая приморские поселения Аравии, был застигнут сильнейшим северным штормом. Огромные вспененные валы подхватили судно, вынесли в океан, и ветер, крепчавший день ото дня, помчал корабль курсом на юго-восток, да так скоро, что на пятнадцатый день, как сообщает Плиний, приказчик Анния Плокама очутился на острове Цейлон, или Тапробана, как именовали его греческие географы, или же Палесимундум. Хотя некоторые считали, что это последнее название принадлежит не острову, а только его столице. Там нечаянный путешественник был принят повелителем Цейлона. И будто бы целых шесть месяцев бывший раб беседовал с заморским царем о делах Рима, о торговле, финансах, о Сенате и божественном императоре Клавдии. Будто бы царь одобрил все, что услышал, и особенно ему понравились серебряные деньги, отобранные у римского гостя. Ему понравилось, что все денарии имели одинаковый вес, хотя были выпущены разными императорами. Цейлонский государь удивился и нашел это очень справедливым. Вскоре с Тапробаны отбыли четверо царских поверенных. До Рима они добрались, когда Клавдий уже умер и место его заступил Нерон.

А пока на Палатине сменялись императоры, их подданные из восточных провинций, эти сомнительные граждане Рима, все эти полупочтенные торговцы, эти греки, копты, иудеи, сирийцы и как их там еще называют, проникали все глубже на Восток и вели торговые дела в Золотом Херсонесе и в устье реки Коттиарис, то есть на полуострове Малакка и на Красной реке, между нынешними Ханоем и Хайфоном.

Лет через сто после цейлонских приключений вольноотпущенника Анния Плокама в Поднебесной империи произошло чрезвычайное событие — император Хуаньди принял послов из страны Дацинь, как называли китайцы Рим. Согласно «Хоуханьшу», летописи младшей Ханьской династии, «...дацинский император Ан Тун отправил посольство, которое вступило в Китай с границы Аннама (Вьетнама). Оно принесло в качестве дани слоновую кость, носорожьи рога и панцирь черепахи. С этого времени установилась прямая связь. Но в списке даров нет драгоценностей, это дает основание предположить, что они их утаили».

Римские путешествия

Летопись указывает дату: октябрь 166 года. Это время императора Марка Аврелия Антонина — Ан Туна в китайской транскрипции. Известно, однако, что Марк Аврелий никого не посылал в Китай, а если бы послал, то, конечно, не поскупился бы на подарки. В их числе непременно оказались бы украшения из янтаря или цветное стекло, которое в Китае варить тогда не умели и почитали наравне с драгоценными камнями.

По-видимому, «император Ан Тун» и не подозревал об этой странной дипломатической миссии, которая наспех обзавелась посольскими дарами в Индии (слоновьи и носорожьи бивни), на рынках Бирмы или Вьетнама (черепаха) и явилась в Китай с юга по маршруту, проложенному сирийскими перекупщиками шелка именно в годы правления Марка Аврелия, когда война с Парфией и вспыхнувшая затем эпидемия чумы надолго закрыли Великий шелковый путь из Антиохии в Бактрию и в оазисы Восточного Туркестана.

Это был старый купеческий трюк — приехав в чужую страну, представиться для пущей важности послами в надежде на особое внимание властей и, может быть, ответные дары. Пользовались им всюду и во все времена. Правда, бывало, что иные негоцианты и в самом деле выполняли весьма тонкие поручения государственной важности, — достаточно вспомнить хотя бы Марко Поло. Но в 166 году нашей эры император Хуаньди принял все-таки не полномочное посольство страны Дацинь, а безвестных странствующих купцов из римской провинции Сирия.

Так скитались торговые люди вдоль и поперек «земного круга» — от устья Немана до низовьев Янцзыцзян — не из любопытства и не с целью совершать географические открытия, но ради купеческой корысти и для того, чтобы доставить в Рим грузы «тканей красных, тирийских и испанских... сардониксы индийцев, скифов яшму», многократно воспетые римским стихотворцем Марком Валерием Марциалом. Он описывал вещи со вкусом и так подробно, что четырнадцать книг его «Эпиграмм» походили бы на товарный справочник, не будь они образцом латинской поэзии. Он писал о римских дворцах и термах, где:

...Тайгета найдешь зеленый мрамор.
Камни спорят цветов разнообразьем —
Их фригиец иль афр из недр добыли.

Он писал о торговых рядах на Марсовом поле, «где Рим золотой выставил клады свои», где бродит пресыщенный патриций,

Вещь себе сверху велит кости блестящей достать.
И, черепаший диван измерив четырежды, с грустью
Скажет: «Лимонный мой стол будет побольше, вот жаль!»
Бронзу увидит, нюхнет: Коринфа ли запах у вазы;
И Поликлета вещей он не одобрить готов...

Римские путешествия

Нет, какие там странствия — жить стоило только в Риме! Изгнанника ожидали забвенье и скорая гибель, как это было с Овидием, угасшим «в глуши Молдавии печальной», как было с самим Марциалом, который укрылся на склоне лет в родной Испании и умер спустя четыре года, прожитые в неизбывной тоске по Риму.

Настоящие римляне не путешествовали, они ездили в служебные командировки и по коммерческим делам или на лечебные воды в Байи. Страбон чуть не

полжизни провел в неторопливых обстоятельных экскурсиях по окраинам империи, но этот римский географ был по рождению черноморским греком, а кто же в те времена не знал, что страсть к бродяжничеству у грека в крови, в этом смысле все они были потомками Одиссея.

Впрочем, и Страбон ездил не дальше Евфрата и нильских порогов, подолгу останавливаясь то в египетской Александрии, то в Антиохии.

Римлянам и в голову не приходило «открывать мир», они просто его осваивали, приспосабливали к своим нуждам.

За пределы цивилизованного мира, за самые дальние рубежи, очерченные с таким меланхолическим изяществом в послании Катулла, попадали разве что купцы да странствующие актеры, из которых иные добирались до торговых факторий в Индии и Бирме, да еще, пожалуй, солдаты.

При раскопках города Дура-Европос на Евфрате найден был римский щит, обычный пехотный scutum — полуцилиндр из воловьей кожи, набитой на деревянную основу. Необычной оказалась поверхность щита, на которой его владелец начертил пути своих походов, аккуратно разметив этапы и расстояния (в римских милях) от Византии к устью Дуная, далее к Ольвии и в Крым, оттуда морем в Трапезунд и многодневным маршем в армянскую Артаксату. Внизу щита он нарисовал синее море с кораблями и реки — синими извилистыми линиями. Получилось нечто вроде карты, где недоставало только последнего маршрута — из Армении на Евфрат.

И здесь, на развалинах Дура-Европос, выросшего некогда на оживленном караванном пути в трехстах римских милях по прямой от Антиохии, нам пора остановиться и спросить себя: кто есть путешественник? Как определить этот род деятельности или, может быть, категорию людей, которых, по-видимому, не существовало в древнем римском обществе и которыми так гордилась европейская цивилизация? Чехов сказал, что «один Пржевальский и один Стэнли стоят десятка учебных заведений и сотни хороших книг». Он говорил о духе исследования, что заставляет совершать подвиги во имя родины и науки, то есть о понятиях, если и не чуждых Древнему Риму, то употреблявшихся там в каком-то ином, не теперешнем значении.

Римские ученые с их манерой рассуждать не без иронии обо всем понемногу могли вычислить длину земной окружности и тут же ввернуть анекдот о людях с песьими головами или носом посреди живота. Их «Географии» и «Всеобщие истории» были составлены по правилам литературного красноречия, а материалом служило все, что занимательно. Страбон упрекал коллег в склонности смешивать «исторический» и «мифический» жанры и одобрял авторов, сознательно вплетающих мифы в свои трактаты. Эта покладистая наука вовсе не требовала, чтобы во имя ее совершались подвиги.

Но римлянам тоже была знакома власть этого духа. И тут должна возникнуть перед нами колоритнейшая фигура Кая Плиния Секунда Старшего. Он начал службу в римской кавалерии, воевал против германцев у берегов Северного моря, впоследствии занимал весьма высокий пост прокуратора в Испании и в Нарбоннской Галлии и все эти годы, а также последующие, проводил за чтением целые дни и большую часть ночей, читал в дороге, и за обедом, и на прогулке, и даже в бане, и, конечно, в постели. Если он не читал, так слушал чтение раба-секретаря или диктовал ему, а не то усаживался писать. Он был автором многих сочинений; до нашего времени сохранилась тридцатисемитомная «Естественная История». Затевая этот труд, он прочел две тысячи книг, сделал из них двадцать тысяч выписок и любил повторять, что нет такой скверной книги, из которой нельзя извлечь хоть крупицу пользы.

Римские путешествия

В 79 году нашей эры он командовал Мизенской эскадрой, стоявшей в Неаполитанском заливе. Когда 24 августа началось извержение Везувия, погубившее Помпеи, Геркуланум и десятки окрестных селений, Плиний отправил туда спасательные отряды, после чего отдал приказ капитану флагманского корабля следовать к месту катастрофы. Он полагал, что столь грандиозное явление природы следует рассмотреть и описать во всех подробностях. Рев Везувия был слышен за двадцать километров, у мыса Мизена. Над берегом и заливом колыхалась завеса вулканического пепла.

В полдень стало вдруг темно, как осенней ночью или, по словам очевидца, как в комнате без окон, где погашен свет. В эту кромешную тьму, пробиваемую длинными змеевидными молниями, ушел корабль с командиром эскадры на борту. И не вернулся...

Не правда ли, неожиданный поступок для администратора и важного военного чиновника? Но именно этот поступок закрепил за Плинием на девятнадцать веков вперед единственный в своем роде титул «первой жертвы научной любознательности».

Кай Плиний Секунд Старший предпочитал исследовать мир, не покидая своей библиотеки. И все же его стоило помянуть в этом рассказе о римских путешествиях, потому что поступок (или, может быть, подвиг?), увенчавший его жизнь, вносит существенную поправку в традиционные представления о характере римлян. Пусть немногим из них были доступны чистые радости исследований — этого достаточно, чтобы в несимпатичном обществе работорговцев, бюрократов и стяжателей открылся как бы некий просвет. И мы уже готовы допустить, что, вероятно, иного римского купца вела в океан не одна жажда прибыли. Что Юлий Матерн сопровождал в Сахару вождя гарамантов не только по долгу службы. Что безымянный римский всадник искал месторождения янтаря, но также и путь в неведомые земли. И допустив такую не подтверждаемую научными данными мысль, мы не слишком удивимся, узнав, что даже Марциал, этот римлянин с головы до пят, циничный остроумец, неисправимый горожанин, написал однажды несколько строк, словно обращенных ко всем путешественникам прошлого и будущего:

Вот и все! Посмотри: уже взволнован
Капитан и бранит отставших. Ветер
Добрый, гавань открыта... О, прощай же!
Дожидаться тебя корабль не будет.

Ю. Полев

Ключевые слова: Древний Рим
Просмотров: 7661