Пламя над Персеполем

01 января 1972 года, 00:00

Пламя над Персеполем

Мортимер Уилер — один из крупнейших специалистов по истории культур Древнего Востока. Он был директором Национального музея в Уэльсе, хранителем Лондонского музея, почетным директором Института археологии при Лондонском университете, генеральным директором археологического департамента в Индии. Руководил археологическими раскопками в Великобритании, Франции, Индии, Пакистане. Является автором многочисленных научных работ по европейской и индийской археологии.

Вашему вниманию предлагается сокращенный перевод глав из его книги «Пламя над Персеполем», подготовленной к печати Главной редакцией восточной литературы издательства «Наука».

Дарий со своим войском не успел, и его столица Персеполь без боя открыла ворота юноше из Македонии — Великому Александру.

«Был этот город, — писал Диодор, — самым богатым из всех существующих под солнцем, и в домах частных лиц с давних пор было полным-полно всякого добpa. Македонцы, врываясь, убивали всех мужчин и расхищали имущество, которого имелось очень много: битком было набито и всякой утвари, и драгоценностей... Огромные, по всему миру прославленные дворцы были отданы на позор и полное разграбление...»

Здесь Александр провел всю быстро наступившую зиму. В том краю с декабря по март то идут ливни, то выпадает густой снег — неудобное время для широкой кампании. Четыре месяца Александр отдыхал, тренировал свое пресыщенное победами войско и растрачивал понемногу свои сокровища.

С приходом весны 330 года до нашей эры возобновились военные действия, и прежде всего преследование Дария. Сообщали, что Дарий с тридцатью тысячами персов и греческих наемников направился в Бактрию и был сейчас возле реки Оке (Амударья).

И буквально накануне выступления македонских фаланг произошло событие, которое навсегда осталось в истории как один из тех ее поворотных пунктов, причины которого невозможно объяснить чем-то одним и очевидным, а следствие выходит далеко за границы мечтаний и устремлений тех, по чьей воле оно случилось.

«Собираясь выступить против Дария, — писал о случившемся Плутарх, — Александр как-то вместе с друзьями пировал и забавлялся. На пирушку к своим возлюбленным пришли и женщины, пившие вместе с остальными. Одна из них, особенно известная, Фаида, родом из Аттики, любовница Птолемея, в будущем царя Египта, умело хваля Александра в одном и подшучивая «над ним в другом, опьянев, дошла до того, что сказала слово, уместное, по понятиям ее сограждан, но не соответствующее ее положению. Она сказала, что за все, что она претерпела, скитаясь по Азии, она получит награду в тот день, когда сможет поиздеваться над гордыней персидских царей. И еще было бы сладостнее ей, идя веселой толпой с пирушки, поджечь дом Ксеркса, сжегшего Афины; ей самой бы хотелось на глазах царя подложить огонь: пусть пойдет молва, что женщины сильнее отомстили персам за Элладу, чем знаменитые военачальники Александра, его стратеги и навархи. Поднялись крики и аплодисменты, сотрапезники стали уговаривать и подгонять друг друга. Царь, увлеченный общим порывом, вскочил и с венком на голове и факелом в руках пошел впереди. Спутники его веселой толпой с криками окружили дворец. Остальные македонцы, узнав, в чем дело, радостно сбежались с факелами. Они надеялись, что царский дворец сжигают дотла, так как царь помышляет о родном доме и не собирается жить среди варваров».

К утру от дворца «царя царей» остались лишь обугленные развалины.

Пламя над Персеполем

Походу Александра в персидскую Азию с самого начала придавали — пусть лишь в целях пропаганды — характер возмездия, уготованного правнукам тех, кто полторы сотни Лет назад принес Греции столько страданий.

События эти общеизвестны, они стали классикой, но напомним о них вкратце. В V веке до нашей эры огромные армии персидского царя Ксеркса заполонили Аттику. Очевидно, следуя сомнительным указаниям дельфийского оракула, возвестившего, что Зевс оборонит греков деревянной стеной, большинство горожан укрылось на кораблях. Но простодушные жрецы и храмовые прислужники поняли буквально слова оракула и остались на Акрополе, сложив кругом него грубую бревенчатую стену. Персы, как сообщает Геродот, заняли соседний холм Ареса, Ареопаг, и атаковали оттуда баррикаду пылающими стрелами. В конце концов они проникли внутрь ограды, перебили защитников, разграбили храм и сожгли Акрополь дотла.

Раны эти нанесены были не только Акрополю, не только Афинам. Те античные храмы, что избежали ярости Ксеркса, вскоре были сокрушены военачальником его, Мардонием. Пожары полыхали вновь и вновь. Тридцать лет после персидского нашествия стояли всюду на этой земле почерневшие руины, взывая к отмщению. Накануне решающей битвы при Платеях, в 479 году до нашей эры, после которой персов изгнали из Европы, греческие патриоты объединились, забыли ненадолго свои споры и торжественно поклялись не восстанавливать эти скорбные монументы.

Теперь в такой же монумент превратился символ величия Ахеменидов — великой персидской двухсотлетней империи.

Двести лет назад персы не знали ни архитектуры, ни монументальной пластики и поэтому оказались в затруднительном положении, когда между 559 и 529 годами до нашей эры, вдохновленные великим Киром, завоевали пространства от Средиземноморья до Мидии и внезапно ощутили на своих плечах всю тяжесть огромного мира. Мидия и Кария, Ликия, Вавилон — греческие города малоазиатских окраин, да еще добрая часть когда-то обширной Ассирийской державы, которую захватили в конце предыдущего столетия мидийцы в союзе с Вавилоном. Это была огромная ноша. И она не сделалась легче оттого, что Камбиз, сын и наследник Кира, добавил к ней Египет.

Империя Ахеменидов объединила и подчинила азиатские земли, протянувшиеся на 3 тысячи миль. Не располагая сколько-нибудь развитой художественной школой, она оформила свое имперское мировоззрение и обрела собственный стиль, не чуждаясь талантов чужестранных художников. И за 200 лет она создала архитектуру и скульптуру, которые заняли подобающее место во всемирной истории искусств и навсегда остались там под славным именем «искусства Ахеменидов».

Персы овладели — в срок жизни одного поколения! — важнейшей долей наследства — зрелой и весьма цельной ассирийской культурой. Решение этой задачи предопределялось тем, что в основных своих идеалах персидская монархия оформилась как истинная преемница Ассирийского государства. А образы Ассирии одухотворяли персидское монументальное искусство.

И персепольский дворец стал наиболее ярким образцом его.

Работы в Персеполе велись около восьмидесяти лет — до середины V века до нашей эры.

Смело задуманное и мастерски исполненное, сооружение это было под стать империи, находившейся тогда в расцвете своего могущества. Подсчитано, что Зал приемов должен был вмещать 10 тысяч человек. Число это может показаться преувеличенным, но, конечно, толпа придворных и гвардейцев, просителей и посланников, которая собиралась здесь, была огромна.

К востоку от Зала приемов был возведен еще более огромный зал со сторожевыми башнями по обе стороны входа-портика на северной стороне. Кровлю поддерживало 100 колонн.

Остатки этих двух огромных залов — всего лишь бледный намек на былое великолепие. Они стояли как застывшие каменные рощи. Статичность была отличительной чертой этих построек, и так же статичны были нескончаемые, сменяющие одна другую процессии данников и воинов, вырубленные в стенах по обеим сторонам лестниц. Если он и движется, этот солдатский строй фигур, то движение его совершается как бы во сне. Здесь и там появляются вдруг исполинские призраки царей; они торжественно цепенеют, обращенные в камень и в золото, словно к ним прикоснулся новый Мидас. Все чувственное, все личное не имеет здесь места, здесь есть только зыбкая данность страны, где царит вечный полдень.

И вот сюда, в этот великолепный, но застывший мир, ворвался другой — необузданный, стремительный, честолюбивый. Контраст прекрасно чувствуется, если сравнить рукотворные символы этих двух столкнувшихся на переломе истории культур: дворец в Персе-поле и Парфенон. Архитектурные идеи, лежащие в основе каждого из них, противоположны во всем. Панафинейский фриз Парфенона точно игра; он полон блистательных побед и поразительных ошибок, которые могли позволить себе лишь великие и свободные мастера, тех ошибок, что долго еще стимулировали искусство менее одаренных художников. На этом фоне скульптура Персеполя (даже делая скидку на известную архаичность методов) выглядит так, словно скульпторы изображали не живых людей, но только типы; творения их чужды эмоций. И меланхолические фигуры солдат и сикофантов, тщательно вытесанные и отполированные, недвижно глядящие в затылок друг другу по обеим сторонам дворцовых лестниц Персеполя, напоминают нам похоронную процессию. Кажется, что в ту весеннюю ночь 330 года до нашей эры, когда пламя залило кровавым светом небо над Персеполем, македонские факелы были поднесены к погребальному костру.

Но искры этого траурного костра стали началом огней иных цивилизаций.

Ветераны Александра, глядя на пламя, пожиравшее остатки Персеполя, надеялись — это чувствуется даже по приведенным словам Плутарха, — что их вождь, свершив этот последний акт мести персам, повернет на запад, домой. Оставался, правда, еще в живых сам Дарий, но его войско было полностью деморализовано, а сам он уже ни на что не надеялся.

Александр пошел на восток. Он упрямо вел своих гоплитов и всадников на восток даже после того, как увидел на простой телеге тело Дария, предательски убитого своими приближенными. Наступила очередь среднеазиатской персидской сатрапии Бактрии, города которой лежали на берегах Амударьи, и страны Согд. А затем горными перевалами Александр вторгся в Индию.

Историки до сих пор спорят о причинах, побудивших его отважиться на столь дальний поход по неведомым землям. Честолюбие? Мечты о мировом господстве? Жажда несметных богатств? Стремление эллинизировать весь мир?

До Персеполя Александр продвигался в тесном круге древних или развивающихся цивилизаций. Он был тогда завоевателем, этот Македонец, честолюбивым и победоносным. Созидателем он не был. Но, оказавшись восточнее Персеполя, в неведомых азиатских землях, он словно получил качества, значение которых пережило его самого. Кажется, будто теперь он почувствовал себя пионером цивилизации, понятой совершенно по-новому; цивилизации, основанной не на привычном разделении «своих и чужих», а на равенстве миросозерцания. Так ли это — повторяем, неизвестно. Но в I веке до нашей эры Диодор Сицилийский, пользуясь, вероятно, сведениями Страбона и Плутарха, цитировал меморандум Александра, из которого явствует, что мышление царя становилось все более космополитичным. Там сказано, что Александр задумал построить города со смешанным населением, переместить целые народы из Азии в Европу, то есть в Грецию, и обратно, из Европы в Азию, объединив таким образом весь континент в дружбе и родстве, которые укрепились бы с помощью браков и хозяйственных связей.

Здесь уместно вспомнить, что основой колониальной политики Александра, как впоследствии и римлян, было строительство новых городов или перестройка старых по греческому образцу. Он завоевывал созидая. Он разбрасывал города, словно сеятель, предпочитая пустынные, малообжитые области Азии.

Плутарх сообщает, что Македонец построил более 70 городов. Верна ли эта цифра, трудно сказать, однако можно не сомневаться, что число их было велико. То были города греческого типа, как Египетская Александрия и Александрия Эсхата, или перестроенные местные, или греческие города, поставленные рядом с местными.

Как бы там ни было, о чем бы Александр ни думал, но военная его авантюра постепенно приобрела характер грандиозного исторического деяния, уже вышедшего из-под его контроля.

Пламя над Персеполем

Перевалив Гиндукуш, войска Александра двигались по старой ахеменидской дороге. Вдоль этого достигавшего Ганга пути множество княжеств властвовало, и торговало, и собирало подати, яростно конкурируя и враждуя. Вероятно, местные правители и царьки контролировали эти окраины Персидской империи, сохраняя лишь чисто формальную связь с метрополией, а то не соблюдая даже и формы. Во всяком случае, Александр не нашел и признака персидской власти на этих издавна персидских территориях к юго-востоку от Гиндукуша.

И здесь, если верить Плутарху, военачальник правителя небольшого царства Магадха на реке Ганг, юноша Андракотт, в котором нетрудно признать будущего создателя империи Маурьев — Чандрагупту, увидел Александра и был поражен его энергией. Впоследствии, как пишет Плутарх, Андракотт часто повторял, что Александр был на волос от того, чтобы стать хозяином всей страны, то есть Северной Индии. Состоялась их встреча в действительности или нет, неизвестно, но известно, что между 325 и 320 годами до нашей эры этот самый Андракотт, или Чандрагупта, приступил с немалой энергией и успехом к созданию империи. Видимо, пример Александра оказался слишком заразительным для человека столь же сильного и не менее энергичного.

Поначалу новая империя представлялась более политическим, нежели культурным объединением. Сын и преемник Чандрагупты распространил свою власть далеко на юг Индии, положив начало империи Маурьев, величайшей империи Индийского полуострова. Но это был лишь контур, который предстояло заполнить. Династия Маурьев должна была решать ту же проблему, что и Ахемениды за 200 лет до того, — создать собственную культуру.

Индийское изобразительное искусство до эпохи Маурьев было по существу и по преимуществу фольклором: терракотовые фигурки людей и животных, вылепленные более или менее талантливо, часто выразительные, всегда декоративные, но по своему духовному значению равные игрушке или амулету. На фоне зрелой индийской мысли это искусство кажется детским.

Факты показывают, что монументальная архитектура появляется в Индии лишь после похода Александра, и появляется при весьма замечательных обстоятельствах. Около середины V века до нашей эры столица Магадхи была перенесена из Раджгира на более удобную и плодородную равнину, в район нынешнего города Патна, где в то время река Сон впадала в Ганг. Именно здесь, в Паталипутре, на месте которой еще в конце VI века до нашей эры была поставлена пограничная крепость, обосновался первый из Маурьев — Чандрагупта.

«Во дворце императора все было устроено так, чтобы вызывать восхищение, — писал один греческий автор о Паталипутре, — и ни богатые Сузы, ни великолепная Экбатана не могли бы с ним состязаться. В парках тут гуляют павлины и фазаны, нарочно к тому приученные, и есть растения, которые увидишь только здесь... и тенистые рощи, и цветущие луга, и ветви деревьев, искусством садовника замысловато сплетенные... Также есть прекрасные бассейны, и в них рыбы драгоценных пород, охотно берущие корм из рук».

Археологам досталось не так уж много от былой роскоши Паталипутры. Но и это немногое подтвердило выводы, которые позволяли сделать исторические сведения, — именно по персепольской модели устраивал свою резиденцию Чандрагупта.

...Падение Персеполя символизировало падение Персидской империи. Империя лишена была крова. Империя погибла, и никому не было дела до ее искусства. Войско на марше не занимается поощрением художеств, даже если это войско Великого Александра. Множество мастеров Персии обречено было на длительное безделье. Податься им было некуда.

На западе, где процветало искусство эллинов, они оказались бы лишними. На северо-востоке? Но все еще неустойчивый, варварский быт скифов и парфян не испытывал нужды в их мастерстве. «Александрии», которые завоеватель разбрасывал на своем пути, имели, должно быть, вид и потребности вполне архаичные. Если там и строили, то своими, греческими, силами. Только в одной стороне слабо светил луч надежды — в стороне, куда вели давно проторенные торговые пути. Там, в Индии, была столетиями налаженная городская жизнь, и только там могли они рассчитывать на признание и своего рода покровительство, какое было привычно художникам Персии. Их ожидания полностью оправдались. Ибо, как показывают современные исследования, формирующее влияние зрелого персидского искусства на культуру Индии этой эпохи очевидно.

И дело здесь не только в подражании Персеполю — резиденции-дворца Паталипутры. Только после похода Александра в Индии начали высекать на придорожных скалах царские надписи — индийские правители переняли персидский способ монументальной пропаганды своих идей и устремлений. В скальных сооружениях Индии, не встречавшихся до этого времени, можно усмотреть родство с гробницами, вырубленными в персидских и индийских скалах в VII веке до нашей эры или даже ранее. Создается ощущение, что цвет персидского искусства был пересажен с катастрофической внезапностью, свойственной иногда силам истории, в индийскую почву, ожил и процветал там долгие годы.

Это может показаться удивительным — столь быстрое и прочное врастание чужеземного искусства. Но вряд ли даже самые искуснейшие мастера преуспели бы в этом деле, если бы сама историческая обстановка, само индийское общество не было бы готово к этому. Здесь, в среднем течении Ганга, вот уже два века длилось этическое, духовное брожение, создавались великие морально-философские системы, среди которых начал выделяться буддизм.

Но этим системам недоставало зримой формы, материального выражения.

Индийские дворцы, построенные на ахеменидский манер, пещерные храмы и наскальные послания — всего этого было мало для культурно-исторического объединения. Требовалось такое искусство, искусство массовое, которое стало бы средством объединения людей вокруг этой общей морально-философской системы. И со временем такое искусство было создано.

И это искусство, так же как и монументальные сооружения Маурьев, несло на себе отдаленный отблеск персепольского пламени.

Во второй половине XIX века северо-западная пограничная область Индии, древняя Гандхара, — та земля, на которую ступил Александр, перевалив Гиндукуш, — возбудила любопытство европейцев неожиданным обилием предметов искусства, названного вскоре гандхарским. Это были многочисленные каменные изображения, преимущественно рельефы на зеленоватом сланце с Пешаварской равнины, они перемежались скульптурой из сланца, массовой продукцией, которая большей частью, если не вся, была связана с представлениями и обрядами махаяны — северной школы буддизма, процветавшей в этом районе в первых веках новой эры.

Искусство Гандхары, несмотря на тематическое однообразие и весьма определенную направленность — изображение и прославление деяний Будды и его сподвижников, — очень сложно по составу. Множество греческих и римских черт находили в нем уже первые его ценители. К сожалению, им недоставало критического чутья. Воспитанные на музейных антиках и школьной латыни, они именовали это искусство «греко-буддийским», даже «греко-скифским», не замечая в нем собственно «гандхарского».

Но вскоре стало совершенно ясно, что западный элемент подчиняется здесь элементам иного происхождения и отнюдь не является главной составляющей величиной искусства Гандхары. В искусстве этом, восхитительно сложном и эклектичном, разнообразно сочетаются основные его компоненты — индийский, иранский, греко-римский.

И главное, как было выяснено впоследствии, именно в гандхарском искусстве впервые образ Будды из отстраненного от человеческого естества символа обрел человеческую плоть — прежде считалось недопустимым изображать пророка, буддизма в виде реальной личности. Откуда же могла появиться в Индии эта новая, портретная система?

И в поисках ответа на этот вопрос нам вновь надо вернуться на столетия назад, во времена Александрова похода на восток.

Пламя над Персеполем

Вспомним, что после Персеполя Александр полонил Бактрию — персидскую сатрапию, лежащую на берегах Амударьи. После смерти Македонца Бактрия вошла в состав государства Селевкидов — преемников Александра. В середине III века до нашей эры бактрийский правитель Диодот, восстав, образовал самостоятельное Греко-Бактрийское царство. Бактрийские эллины, люди решительные и предприимчивые, примерно в 180 году до нашей эры распространили свое влияние на обширные земли, лежащие между Гиндукушем и Амударьей, и дальше на юг, до Инда. В 130 году до нашей эры Бактрийское царство пало под натиском полукочевых племен, вошедших в историю под именем кушан.

Но, видимо, это завоевание не сопровождалось поголовным уничтожением. Они побеждали, но готовы были учиться и, вероятно, уже на ранней стадии своих завоеваний щадили население греко-бактрийских городов, полагая, что терпимость выгодна. Затем, спустившись в Индию, они так же вели себя в городах индо-греческих.

Кушанские вожди были искусны и храбры, и удача сопутствовала им. Эти воины, опоясанные тяжелыми мечами, в долгополых развевающихся кафтанах, в шароварах, заправленных в короткие сапоги, приступили к созданию своей обширной империи. У них было многое или все, с чем можно было начать такое великое предприятие, — сила, богатство, энергия, память о древней иранской традиции и более свежие впечатления от греческих городов Бактрии. Теперь, перевалив горные хребты на северо-востоке, они увидели индийские города, не столь развитые, но все-таки очень похожие на те, бактрийские; и тогда, не теряя времени, принялись за дело.

Они вербовали художников и ремесленников отовсюду: с берегов великих рек в северных степях, с иранских территорий, из умирающих городов Греко-Бактрии с их обветшалыми коринфскими колоннадами и эллинистическими статуями. Так, в иной обстановке, подстрекаемое иными стимулами, оживало и облекалось новой плотью дело Александра и его преемников. Разнообразными путями шло становление кушанского искусства, и процесс этот, по-видимому, был тесно связан с историей развития государственности Кушанского царства, которое достигло высшего развития при императоре Канишке I, приблизительно в начале II века нашей эры. Это был восточный монарх, восточный ум, в котором соединились любопытство и решимость, упрямство и готовность перенимать. Он понял, что для объединения всех подвластных ему племен необходима единая морально-философская система, равно приемлемая для всех его подданных. Этой системой был буддизм, рожденный на индийской почве. А зримым глашатаем его стало гандхарское искусство — эклектическое и в то же время чрезвычайно действенное, искусство-эсперанто, которое превратилось в средство массовой коммуникации.

Тысячи скульптурных изображений, часто примитивные, иногда высокохудожественные, представляют тысячи буддийских историй и легенд, как религиозная живопись на стенах христианских церквей, как многоцветные витражи соборов бесконечно повторяют библейские сцены, дидактические, нередко наивные, исполненные на различных уровнях мастерства. Это искусство говорило общепонятным языком картинок и символов с огромными массами людей, преимущественно неграмотных. Оно было задумано как орудие пропаганды и в этом качестве стало популярным в самых широких слоях населения. А за пределами этой социальной функции, в тех образцах, где так заметен греко-римский светский элемент, оно находило искушенных и образованных ценителей. Для своего времени, в границах своего понимания мира искусство это, бесспорно, достигло совершенства (1 Советские исследователи ведут огромную работу по исследованию загадок Кушанской империи и ее искусства. В ближайших номерах журнала мы расскажем о новом открытии советских археологов, сделанном в этой области. — Прим. ред.).

Так, снова пробегая мысленно по векам и свершениям, приходишь к тому дню, когда после памятной пирушки в Персеполе Александр Великий повернул — вопреки желанию его соратников — не на запад, а на восток. В персепольском дворце он оказался на половине своего пути как в отношении времени, так и в отношении пространства. Именно здесь был центр, средоточие всего предприятия. Поверни он вспять, его спутники (или некоторые из них) одобрили бы это решение, но история мировой культуры выглядела бы теперь несравненно беднее. Он не повернул. От Персеполя он пошел через всю срединную Азию, как степной пожар, и на пепелищах, которые оставались за ним, вырастали зерна новых цивилизаций. Позади оставались основанные им города, где многие поколения после него повторяли на хорошем эллинистическом греческом языке слова старой дельфийской мудрости и выражали новые идеи индийского гуманизма. Сюда приходили волна за волной кочевники из Центральной Азии и вовлекались в орбиту этого нового мировоззрения, а наиболее восприимчивые из этих азиатских народов четыре века спустя приспособили греческий алфавит к своим иранским языкам и стали покровителями нового, сложного по составу, поистине интернационального искусства.

М. Уилер, профессор истории

Перевод с английского Т. Полевой, Ю. Полева

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 7007