Глиняные небоскребы Хадрамаута

Глиняные небоскребы Хадрамаута

Белый город Мукалла

Сказкой из «Тысячи и одной ночи» встает над синим заливом Мукалла. Многоэтажные здания пепельно-белесого цвета с узкими высокими окнами поднимаются ярусами по крутым безжизненным склонам. А на гребне горы в струящемся, раскаленном воздухе плывут йеменские сторожевые башни.

Ты входишь в лабиринт узких улочек, где подчас не разойтись двум ослам с поклажей, и оказываешься как бы на дне колодца, так высоко над тобой небо. Поворот, подъем, закоулок. Здания с первого взгляда кажутся столпившимися в беспорядке, но это только на первый взгляд: легкий прохладный ветерок напоминает, что Мукалла построена так, чтобы ее насквозь продувал морской бриз.

В малюсеньких кофейнях бородатые мужчины тянут крепчайший чай с молоком. В кузне без стен блестящие от пота кузнецы куют наконечники для сох, большие рыболовные крючки и кинжалы. Грохоту кузнечных молотов вторит деликатный перезвон молоточков ювелиров, их мастерские рядом с кузней, и здесь чеканят пояса, серьги, браслеты, ножны. Неподалеку снуют возле чанов, где мокнут шкуры, темнокожие полуголые кожевники.

Улицы-ущелья полны народу. Стремительным шагом проходят бедуины — обнаженные по пояс, в коротких черных юбках, с кривым кинжалом на поясе. Бедуины невысокого роста, сухие и мускулистые, у них негустые бородки, длинные волосы схвачены плетеной кожаной веревкой. Они проходят сквозь толпу, не глядя ни на кого, а за ними, поотстав на два шага, идут их пестро одетые жены с открытыми лицами. На лбу, щеках и подбородках бедуинок выведены зеленой краской узоры. Проскальзывают, прижимаясь к стенам, горожанки в темной чадре, закутанные во все черное, открыты лишь ступни ног, выкрашенные хной.

Жен воинов узнаешь по красной чадре с черными нашивками. Крестьянок — по оранжевым накидкам. Но больше всего в толпе мужчин-горожан в разноцветных юбках и рубашках.

Толпа заполняет улицы, затопляет площади, гортанный говор заглушает шум моря. Поворот, подъем, закоулок. Хрустящий песок под ногами. Запах пряностей, полусгнившей рыбы, верблюжьего помета, пыли. Добавьте ко всему этому довольно прямую центральную улицу, тускло освещенную по вечерам электричеством и неоном, гудки автомобилей, заунывную арабскую музыку, рвущуюся из сотен транзисторов, два-три кинотеатра и бесконечные ряды лавчонок — и вот вам самое краткое описание Мукаллы, порта и столицы пятой провинции Южного Йемена, в недавнем прошлом таинственного Хадрамаута...

Хадрамаут, хотя и лежал он совсем неподалеку от больших торговых дорог, был открыт европейцами сравнительно недавно. Первым проник сюда немецкий путешественник Адольф фон Вреде. В 1843 году он добрался до города Хурейба в Вади-Дуан. При этом он едва не поплатился жизнью: в оазисе Сиф его чуть не растерзали жители, принявшие его за английского шпиона. Лишь вмешательство спутников-арабов спасло фон Вреде от расправы. В Европе его рассказам о Хадрамауте никто не поверил, может быть, потому, что он объединил в своих записках то, что видел собственными глазами, с фантастическими рассказами, слышанными от других. Например, вроде того, что веревка чуть ли не в сотню метров длиной с привязанным на конце камнем погружается в белые зыбучие пески, как в воду. Дальнейшая судьба путешественника малоизвестна...

Не так-то много исследователей побывало в Хадрамауте после фон Вреде, так что не случайно даже само название княжества, а ныне провинции — Хадрамаут — вызывает споры. Многие исследователи полагают, что название «Хадрамаут» восходит ко времени легендарных обитателей юга Аравии — «хадов», или «адов». Коран рассказывает, что хады бросили вызов аллаху, попытавшись создать райские сады на земле. Аллах не мог оставить такую дерзость без наказания и разрушил города хадов, а самих их превратил в обезьян. На языке библии Хадрамаут называется «Хадыр-Мавэт», что переводится как «Двор смерти». Но есть, однако, и такие исследователи, которые выводят имя Хадрамаут от арабского «хадыр», этим словом обозначают жителей оазисов и оседлых земледельцев.

Когда-то, тысячи лет назад, долину, в которой расположен Хадрамаут, пропилила река, бравшая начало в горах Восточного Йемена. Река текла почти параллельно берегу моря, поворачивала на юго-восток и впадала в Индийский океан. Река постепенно высыхала, и, следуя за уходящей водой, жители долины двигались на запад. Задолго до нашей эры возникли здесь Минейское, Сабейское, Катабанейское и Химьяритское царства. Возникли и исчезли, оставив лишь затянутые песком развалины, и причины их гибели плохо выяснены до сих пор...

Осторожно двигаясь в толпе, я внезапно попал из полумрака улицы на открытое пространство — залитую солнцем площадь перед главной мечетью. Не будь и здесь спасительного бриза, кажется, что и площадь и людей на ней спалили бы дотла беспощадные лучи.

Лавки торговцев прячутся в тени галереи «гостиного ряда» Мукаллы. Покупатель может целый день бродить по базару, не ступивши и шагу под палящими лучами солнца.

Я остановился у решетчатой ограды мечети и заглянул во внутренний двор. Поколебавшись, как отнесутся люди к тому, что я, «неверный», зайду в мечеть, — ведь хадрамаутцы испокон века известны религиозным фанатизмом, — я снял обувь. В мечети царили полумрак и прохлада. Люди не обратили на меня особого внимания, двое-трое подняли на меня глаза скорее равнодушно, во всяком случае без всякой враждебности, и лишь один невысокого роста старик — муфтий устремился ко мне.

Внутри мечеть производила впечатление очень древнего здания, значительно более древнего, чем могло показаться со двора при взгляде на ее свежепобеленный фасад. Не могли ли здесь сохраниться какие-нибудь древние рукописи или хроники? Конечно, вряд ли муфтий откроет незнакомцу доступ к хранящимся здесь книгам (если они хранятся, разумеется), но почему бы не попытаться? Наши сведения о Хадрамауте скудны, изданные крошечными тиражами полукустарным способом арабские книги давным-давно стали библиографической редкостью, но ведь как-никак на Востоке книги скапливались веками именно в храмах.

Но в самой мечети ни книг, ни рукописей не оказалось. Муфтий, отнесшийся к моему интересу вполне сочувственно, посоветовал зайти в книгохранилище.

Книгохранилище располагалось поблизости — в небольшом доме за мечетью. Согбенный годами библиотекарь, с седой щетиной на щеках, встретил меня не слишком дружелюбно.

— Мы не продаем рукописи, уважаемый господин, — категорически заявил он.

— Я и не собирался ничего покупать, — сказал я ему, — только посмотреть, познакомиться.

Библиотекарь стал поприветливее и вынул из шкафов толстые фолианты летописей Хадрамаута, которые хранились здесь в единственном экземпляре. Часов пять просидел я в библиотеке, разбирая замысловатые почерки летописцев. Многое осталось мне непонятным, поскольку рукописи оказались разрозненными. Самые ценные из них, сказал библиотекарь, скупили и вывезли англичане.

На некоторые из моих вопросов он попробует ответить сам.

— Может быть, вечером? Вы свободны? — спросил он.

Мы договорились с библиотекарем о встрече, и я вынырнул из прохладной полутьмы книгохранилища в раскаленную, слепящую глаза белизну площади.

Времена и нравы

Рыбаки, темнокожие, похожие больше на сомалийцев, чем на арабов, выволакивали на берег из лодок-самбуков крупных, метровых тунцов и королевскую макрель. Тут же разделывали их под сваями рыбного рынка и тащили наверх, туда, где кипел рыбный аукцион. А неподалеку от берега, там, где навечно сел на камни какой-то пароходик саудовской компании, кружились в причудливом хороводе деревянные самбуки. На суденышках такой же конструкции, только больше размером, арабы Южной Аравии много веков назад избороздили чуть ли не весь Индийский океан, раскидав по его берегам поселения.

Я встречал их и в Африке — в Судане, в глубине сомалийской саванны, и даже в Сингапуре.

Эти юноши, которых я встретил в Мукалле, — люди мирные. Кинжалы за их поясами — дань традиции, согласно которой мужчине-бедуину неприлично показываться на людях без оружия.

Было это незадолго до приезда в Хадрамаут. Бродя по сингапурским улицам, увешанным бумажными фонариками, по переулкам, пропахшим китайским супом, соевым соусом и чесноком, я наткнулся на лавки, где торговцами были не похожие ни на кого из окружающих невысокие горбоносые люди. До меня донеслась арабская речь, и я сам обратился к торговцам по-арабски, чем привел их в несказанное удивление. То были хадрамаутцы...

Когда-то в Хадрамауте был распространен такой обычай: молодые люди, главным образом горожане, женились, обзаводились детьми, а затем уезжали на 15—20 лет искать счастья на чужбине. Там многие снова женились и навсегда оставались в далеких краях, но большинство, скопив какие-то деньги, возвращались на старости лет домой.

Тот, кто наживал на чужбине состояние, вернувшись, строил пышный дом, окружал себя слугами и прихлебателями, чтобы прожить остаток жизни безбедно и спокойно. Впрочем, мечты о покое не всегда сбывались: иной раз в пыльных переулках между высокими роскошными дворцами со звоном скрещивались сабли и грохотали ружейные выстрелы — то сводили счеты двое соседей, не видевшие друг друга лет двадцать-тридцать. Возможно даже, что до этой трагической встречи они вообще никогда не виделись, но законы клановой вражды требовали от них мстить даже незнакомым людям за какую-то обиду, истинную или мнимую, нанесенную бог весть когда и бог весть кем. Законы эти не менялись веками в не менявшемся веками хадрамаутском обществе.

Такими же незыблемыми были строгие перегородки, делившие до революции хадрамаутцев на сословные группы, похожие на настоящие касты.

Наверху общественной лестницы стояли сейиды. Все сейиды вели свой род от некоего Ахмеда эль-Муджахира, потомка пророка, переселившегося в Хадрамаут из Басры около 800 года нашей эры. Сейиды держали в своих руках дела религии, духовные суды и школы. Светские правители обычно не вмешивались в их дела. Сейиды никогда не носили оружия, оно им было ни к чему — поднять на них руку считалось смертным грехом.

Светские правители — шейхи и султаны были вождями бедуинских племен. У бедуинов лишь скотоводство, караванная торговля и грабительский набег считались достойными занятиями. Племена бедуинов враждовали между собой, нападали на караваны. Каждый султан и шейх имел и свое личное войско — частью набранное из рабов, частью из наемников. Эти наемники — яфаи тоже составляли отдельную касту. Когда-то их предков пригласили на военную службу правители Хадрамаута, и ремесло воина стало наследственным.

Горожане — купцы, ремесленники — считали себя, как и сейиды, потомками выходцев из Ирака. Тут выше всего стояли купцы. Среди них было больше всего людей светски образованных.

...А горожане перестали уже ходить с кинжалами. Горожане вообще гораздо более восприимчивы к изменениям, чем кочевники-бедуины.

Рабы попадали в Хадрамаут из Черной Африки. Часть их жила в домах хозяев, и когда рабство отменили — это произошло полтора десятка лет назад, а в некоторых районах лишь после революции, — большинство этих рабов остались у своих хозяев, ибо жилось им гораздо лучше рядовых горожан. Другие рабы занимались тяжелым физическим трудом в поле, в порту.

Кроме рабов, такую же работу выполняли ахдамы — каста отверженных. Ахдамы попали в Южную Аравию тоже из Африки (хадрамаутцы убеждены, что ахдамы — потомки эфиопов, обосновавшихся здесь в III—VI столетиях). Уделом этой касты был самый тяжелый труд: дубление кож, стирка белья, вывоз нечистот, работы в каменоломнях и в порту. Они жили за городской стеной и не имели права входить в дома других людей.

Но были люди, стоявшие на этой социальной лестнице еще ниже ахдамов, — бродячие музыканты. Ахдамы, по крайней мере, имели право ходить в мечеть. Музыкантам этого не позволяли.

...Библиотекарь, побритый, одетый, несмотря на жару, в европейский костюм с галстуком, пришел вечером ко мне во дворец. Дело в том, что нас, советских гостей, поселили во дворце бывшего правителя султаната Куайти — одного из нескольких, на которые был разделен Хадрамаут до получения независимости. В султанской опочивальне, продуваемой морским ветром, все поражало размерами: чудовищная кровать, гигантский гардероб, кресла, достойные разве что Гаргантюа.

Во дворце в качестве реликвий хранились султанский трон из литого серебра, сюртук с золотыми эполетами, сабля, подаренная «его величеству» английской королевой, зеркала, китайский фарфор, камин с инкрустациями. И здесь же — одна из любимейших игрушек султана: большая бутылка из-под виски, в дно которой вделан стеклянный колпак, а в нем под музыку органчика крутятся в фокстроте две фигурки. То был подарок последнего английского резидента последнему султану. Султан любил выпить виски с резидентом. Султан вообще любил англичан и чувствовал себя за их спиной очень уютно. Больше всего же он страшился, что наступит день, когда англичане уйдут и он останется с глазу на глаз с собственными подданными.

Но в день, когда это случилось, судьба улыбнулась султану в последний раз: он вовремя успел подняться на судно, плывущее в Индию...

Библиотекарь (конечно же, сейид) оказался знающим человеком. Мы пили чай с тмином и разговаривали о древних рукописях, о новой истории Хадрамаута, которая пишется сейчас, и о том, что напишут в хрониках Южного Йемена в будущем. Я сказал старику, что назавтра мы уезжаем во внутренний Хадрамаут — в Сеюн, Шибам, и библиотекарь посоветовал мне порыться в книжных лавках на тамошних базарах.

Запах мирры

...Дорога через пустыню заняла часов десять. Она пролегала по каменистой равнине, спускалась в пересохшие русла рек, карабкалась на высокие плато, вилась серпентиной по склонам гор. Цвет пустыни был не желтый, а скорее пепельно-бежевый. Пустыня была совершенно бесплодной, лишь иногда попадался колючий кустарник, ветви которого срослись так плотно, что на его верхушке спокойно паслись козы.

Раз мы повстречались с оборванными бедуинами — пастухами. Они подбежали к машине и попросили — нет, не милостыню, а свежей воды. Последние две недели, сказали нам пастухи, они пили лишь козье и верблюжье молоко.

Дорога петляет через глубокие вади, кажется, что мы сбились с пути, хочется выйти из машины, залезть хотя бы на ту вон гору и проверить маршрут. Но тут дорога вырывается на равнину, и прямо перед нами, будто мираж, в заходящем солнце неожиданно возникает многоэтажный белый город.

Мы спустились с плато в главную долину Хадрамаута и очутились в оазисе, поражающем воображение своими размерами.

В разгар лета я впервые увидел в Аравии проточную воду, мы с радостью выкупались, забыв о всех страхах перед болезнями, которые здесь она всегда таит в себе. Вода, финиковые пальмы... только в такие минуты и становится понятным, почему мусульмане свой рай представляют в виде оазиса с густыми деревьями и журчащими, прохладными ручьями. Видимо, для эскимосов рай был бы у жарко натопленной печи.

Мы помчались по хорошо вымощенной брусчаткой дороге, миновали северную столицу Хадрамаута — город Сеюн, утонувший в пальмовых рощах, а еще через полчаса перед нами сказочным видением встал город «небоскребов» Шибам.

Его дома поднимались в вади гигантской квадратной глыбой, состоявшей из десятков соединенных между собой крепостей. Шибам лишен обычной городской стены: массивные фасады зданий образуют неприступную преграду для бедуинов.

Хадрамаутцы называют Шибам «хадрамаутским Манхеттеном». Справедливость требует отметить, что шибамские «небоскребы» стояли задолго до того, как была открыта Америка, А все же сравнение точное — я его оценил, когда увидел в центре города мечеть: белоснежная и изящная, она в окружении небоскребов чем-то напомнила известную всем по фотографиям старую церковь на нью-йоркском Бродвее.

Шибам стоит на скальном основании, а потому ему не страшны грозные сели, которые во время редких, но бурных дождей в горах проносятся по иссохшим вади. Город не мог разрастаться вширь, а потому потянулся вверх. Здесь мне удалось увидеть, как строят дома. Выведя первый этаж из тесаных камней, кладут с небольшим наклоном внутрь кирпичи из глины, смешанной с резаной соломой. Кирпичи эти достаточно прочны и не боятся ничего, кроме дождя. Дождя, впрочем, в этих местах чересчур опасаться не приходится. Для защиты же от тех скудных капель, что выпадают (да и то не каждый год), верхние этажи отделывают гипсом. Нижний, каменный, этаж очень высок, метра три, и узкие его окна напоминают бойницы. Да это и есть бойницы, потому что во время частых еще недавно кровавых стычек враждующие семьи неделями отсиживались в домах, и тогда нижний этаж щетинился ружьями, а то и пулеметами.

Между окнами верхних этажей тянутся от дома к дому веревки: не бегать же за каждой хозяйственной мелочью к соседям с пятого этажа на пятый этаж! А так, вращая деревянный барабан, можно перетащить по веревке завернутую в тряпицу щепотку соли или пачку табаку...

Книжные лавки Шибама, увы, ничем меня не порадовали. Базар был довольно обычен для Южного Йемена: японские, западногерманские, индийские товары, пестрые покрывала, транзисторы, консервы из тунца.

Один из торговцев, оценив на глаз мою покупательную способность, зазвал меня в свою лавку.

— Интересуетесь древностями, уважаемый господин?

— Старыми книгами больше всего.

— Книг у меня нет, но если уважаемый господин почтит меня своим посещением...

«Мой дом — моя крепость»» — эти слова в устах хадрамаутцев звучали бы особо убедительно. Достаточно взглянуть на обычные двери обычного дома — массивные, толстые, окованные тяжелыми гвоздями, чтобы в это поверить...

Мы поднялись на второй этаж. В жилище полы были чисто подметены, в комнатах постелены циновки или линолеум. Торговец открыл дверь в гостиную и зажег свет. Комната засверкала, как пещера Али-Бабы. Чего тут только не было: кремневые ружья с круглыми прикладами, древние деревянные замки с деревянными же ключами, похожими на гребень, кальяны, пряжки для ремней, браслеты, светильники, сверкающие щиты, медные кружки и ступки для размола кофе, сундучки из меди, сабли, монеты, кинжалы... Многое из того, что здесь было собрано, могло бы, бесспорно, стать желанным приобретением для любого музея.

— Я бы взял в подарок для друга кинжал, — начал я.

— Пожалуйста, — любезный хозяин уже протягивал кинжал, его клинок блеснул «каплей голубого огня», как сказал бы средневековый поэт. На клинке проглядывали сделанные чернью изречения из корана, в рукоятку были вделаны золотые и серебряные монеты, ножны покрывало серебряное и золотое кружево. Стоил кинжал по меньшей мере динаров тридцать.

— Мне бы попроще, за динар...

— Вот совсем простой, без украшений... прошлого века... всего лишь за полтора динара...

Поторговавшись, хозяин уступил кинжал за динар. Кинжал стоил раза в четыре дешевле, но как тут откажешься...

И все-таки кинжал был хорош: простой, без украшений, массивный. На весь Хадрамаут осталось всего несколько человек, которые умеют делать такие кинжалы.

Когда познакомишься с Хадрамаутом поближе, покровы «аравийской экзотики» слетают. Это радостно, потому что XX век приходит сюда школами и больницами, профсоюзными организациями и книгами, водопроводом и автомобильными дорогами. Но это и печально. Мировой капиталистический рынок, ворвавшись сюда со своими железными законами конкуренции, паровым катком прошелся по местным ремеслам, взамен оставив лишь штампованные суррогаты. Спаслись лишь те ремесленники, которые ориентировались на специфический местный и постоянный спрос — производство шляп, корзин, циновок, пряжи,

...На базаре пожилая женщина протянула мне несколько ломких, ноздреватых, пахучих кусочков смолы. Мирра!.. Одно из знаменитых благовоний, которыми столь славилась в древности Южная Аравия!

Плато и горы Хадрамаута и Дофара, лежащего дальше к востоку, несомненно, те самые, которые имели в виду и Птолемей и Плиний, когда писали о стране благовоний в Южной Аравии. Первая египетская экспедиция за благовониями в эти края, о которой до нас дошли сведения, состоялась в XXVIII веке до нашей эры. С тех пор торговля благовониями знала периоды расцвета и упадка. По сведениям Геродота, арабы каждый год преподносили персидскому царю Дарию в виде дани тысячу талантов ладана.

В значительно меньших размерах торговля благовониями продолжалась и в средние века. Марко Поло упоминает, что в порту Шихр (недалеко от Мукаллы) местный правитель собирал богатую дань с торговцев этими ароматическими веществами.

С течением времени торговля благовониями пришла в упадок. Но все же благовония — это, наверное, единственный местный товар, которому не страшна конкуренция.

За высокими домами опустилось солнце. Пустыня, открывающаяся из городских ворот, окрасилась в розоватый цвет, затем стала лиловой и, наконец, черной.

Выглянул месяц, и рога его были обращены вниз — к плоским крышам глиняных небоскребов Шибама.

В вечернем воздухе ноздреватые кусочки смолы пахли печально и нежно...

Алексей Васильев

Хадрамаут — Москва

 
# Вопрос-Ответ