«И я от многих бед пошел в Индию…»

01 августа 2007 года, 00:00

Первооткрывателем великого азиатского субконтинента традиционно считают Васко да Гаму, который, проплыв мимо мыса Доброй Надежды и берегов Аравии, проложил морской путь из Европы до Индостана. Но справедливости ради следует отметить, что наш соотечественник тверской купец Афанасий Никитин совершил путешествие в Индию тогда, когда португальский мореплаватель пребывал еще в колыбели.

В один из холодных зимних дней 1475 года купеческому каравану, который двигался в сторону Смоленска из Кафы, пришлось задержаться, не доезжая города: один из путников совсем занемог и вскоре скончался. Умирая, загадочный человек передал спутникам исписанные бумаги — с просьбой непременно сохранить их. Купцы выполнили последнюю волю: привезли тетради в Москву дьяку великого князя Василию Мамыреву. Так после смерти автора до родных его краев добралось «Хожение за три моря» — записки неутомимого торговца «Афанасия, сына Никитина» об удивительном путешествии в Индию.

Хожение в историю
Оригинальная рукопись «Хожения» пропала но, к счастью, ее текст успели переписать и включить в три летописных извода (говоря современным языком — собрания): Троицкий, Сухановский и так называемый Эттеров список Львовской летописи. Именно в этом последнем, под «грифом» «в год 6983 (1475)», хронист сообщает: «В том же году получил записи Афанасия, купца тверского, был он в Индии четыре года… А записи он своей рукой писал». Именно эта важная приписка, которой нет в других источниках, и позволила точно определить дату, с которой начинается эта статья: дату смерти Афанасия и «обретения» его записок соотечественниками. Впрочем, поначалу они не проявили должного интереса к «Хожению». Оно было забыто так прочно и надолго, что лишь в начале XIX века, собирая для отдельного издания все старые русские летописи, знаменитый историк Павел Строев обнаружил полный его текст. А в году 1817 Карамзин уже упомянул о нем в «Истории государства Российского», подчеркнув с нескрываемой гордостью: «Доселе Географы не знали, что честь одного из древнейших, описанных Европейских путешествий в Индию принадлежит России Иоаннова века… В то время, как Васко де (так у Карамзина. — Ред.) Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш Тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о Догматах их Веры». От этой цитаты и пошла широкая слава Никитина в своем отечестве, и даже кое-где за пределами его. Четырьмя годами позже «Хожение» было издано, вызвав огромный интерес. Главная задача ученых состояла в том, чтобы прояснить, когда именно Афанасий находился в Индии: ведь сам он нигде не говорит об этом. Долгое время считалось, что он выехал из Твери в 1466 году, высадился на Малабарском берегу Индостана в 1469-м, где провел около двух лет, чтобы «успеть» пуститься в обратную дорогу, и скончался под Смоленском в 1472-м (тогда еще дата из Львовской летописи не была известна). Однако долгая кропотливая работа — сопоставление христианских и мусульманских календарных праздников, упомянутых Никитиным, поиски в старинных индийских рукописях рассказов о том же, о чем сообщает «Хожение», и тому подобное — позволила докопаться до истины: купец приехал в Индию в 1471-м, а покинул ее в 1474 году. Долго трудиться пришлось и над расшифровкой названий, имен и терминов, которые в передаче Никитина были, конечно, искажены до неузнаваемости. И, конечно, над переводом тех мест в «Хожении», которые написаны не по-русски, а на смеси тюркского и фарси — своеобразном торговом жаргоне, повсеместно принятом тогда на базарах от Индии до Закавказья и Средней Азии. К нынешнему времени историки вполне ясно представляют себе путешествие Никитина. Специалисты — и дореволюционные, и советские, и современные — много раз сличали описания индийских городов, дворцов и храмов, сделанные Афанасием, с тем, что сообщали другие писатели, и его предшественники и последователи. Проверялись даже указанные в «Хожении» расстояния. Неточности, конечно, обнаружены, но общая картина не оставляет сомнений: Никитин оставил нам подлинное свидетельство своих приключений.

Свидетельство возрожденной славы Никитина — подарочное издание «Хожения» с текстом на трех языках — русском, хинди и английском. СССР—Индия, 1960 год

Море первое, каспийское

Что же заставило тверского купца средней руки (по собственным словам Афанасия, его товар — «мелкая рухлядь», то есть меховые шкурки, — был невелик) отправиться в дальние страны? Правильный ответ — долги.

Все началось с того, что, помолившись в Спасо-Преображенском соборе, а также заручившись охранной грамотой великого князя Тверского Михаила и епископа Геннадия, наш герой «поплыл вниз Волгою» до Нижнего Новгорода, где он хотел присоединиться к большому русскому посольству, которое направлялось в Ширван во главе с Василием Папиным. Но оказалось, что тот уже отправился в путь, и купцу пришлось две недели ждать на волжских берегах ширванского посла Хасан-бека. Казань, Саратов, Новый и Старый Сарай миновали без приключений, но Астрахань, печально известную частыми грабежами караванов, все же сочли за благо обойти: два больших судна свернули в речку Бузань, впадающую в Ахтубу, параллельную волжскому руслу. Но тут-то счастье им изменило. Дело вышло так: «три татарина неверных» сообщили «по секрету», что люди астраханского хана стерегут посольство в самом бузанском устье. Хасан-бек дал помянутым татарам по кафтану-однорядке и полотна вдобавок, чтобы они тайно провели караван мимо засады. А татары «по однорядке-то взяли, да в Астрахань царю весть подали».

И вот, повествует Афанасий, «луна светит, и царь нас увидел… и за грехи наши послал за нами всех своих людей». Началась перестрелка, татары захватили сперва «меньшее судно» (на котором и помещались товары Афанасия), а затем, уже при выходе из Волги в Каспий, разграбили, нагнав, и второе, «а нас отпустили голыми головами в море.…А назад, вверх по реке, не пропустили, чтобы вести не подали. И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент».

Вид Дербента. Здесь Никитин «бил челом» Хасан-беку и Василию Папину

На этом злоключения несчастного купца не закончились. По дороге буря разбила одно из судов вдребезги, а затем караван вторично ограбили кайтаки. С горем пополам, без гроша в кармане Афанасий добрался до Дербента, куда уже прибыли и Хасан-бек, и Папин. Тверич «бил челом» обоим послам. Пусть господа, дескать, упросят ширваншаха, чтобы он приказал своему шурину, князю кайтаков, возвратить награбленное. Что и было сделано, но особой материальной компенсации Афанасию не принесло. А когда ему снова пришло в голову умолять послов замолвить «ширваншаху, чтоб нас пожаловал, чем дойти до Руси», тюркский правитель уже чувствовал себя морально вправе отказать: «…дескать, много вас. И разошлись мы, заплакав, кто куда: у кого что осталось на Руси, тот пошел на Русь, а кто был должен, тот пошел куда глаза глядят… А я пошел… в Баку, где огонь горит неугасимый, а из Баку пошел за море — в Чапакур». Начинается принципиально новая «фаза» его путешествия — по неизведанному Ирану. Здесь он прожил почти год, переезжая из города в город. Рассказывает он об этом времени кратко, просто перечисляя города: Чапакур — Сари — Амоль — Демавенд — Рей — Кашан — Наин — Йезд — Сирджан — Таром — Лар — Бендер (Старый Ормуз) — Ормуз Новый, на острове лежащий; и указывая, по скольку дней ему довелось провести в каждом из них.

Размышлять о том, почему автор «Хожения» становится тут немногословен, значит просто гадать, но, учитывая его профессию, основной достоверный элемент биографии, имеющийся у нас, можно предположить: ему просто опять не везло. Торговля не шла, восстановить состояние не получалось. Вот и двинулся он все дальше на юг. Почему именно в Индию? Возможно, Никитин от местных торговцев услышал, что там за хорошего породистого жеребца можно получить целое состояние — и решил рискнуть. На все накопленные за время иранских скитаний деньги (Афанасий упоминает о сумме в «сто московских рублей») он купил коня и из гавани Ормуза устремился в «Индийское» море (то есть Аравийское, Индийского океана).

Что и зачем шифровал Никитин?
Заметную сложность при чтении записок Афанасия Никитина составляют фрагменты «Хожения», написанные русскими буквами на тюрко-персидском купеческом жаргоне. По мнению исследователей, азами этого языка Афанасий овладел еще до поездки в Индию. Дело в том, что большинство слов в этих иноязычных вставках — тюркские, а ведь до отбытия к конечной цели своих странствий он почти год жил в Иране, и если бы он изучил этот диалект там, то в его лексике преобладали бы элементы фарси. Скорее всего, Никитин просто знал, как и все торговавшие на Волге купцы, татарский язык и лишь в Иране изучил местное наречие. Загадка, однако, в том, зачем понадобились иноязычные вставки? В том, что наш герой вел записи не для себя лично, а для будущих читателей, убеждают уже его постоянные обращения «к братьям русским христианам». Но если он хотел, чтобы книгу прочли дома, зачем вставки на чужом языке? Можно еще понять, почему Афанасий зашифровал молитву о благополучии родной земли и сетования на царящую в ней несправедливость — из страха перед князьями, ведь книгу могли счесть «прелестной» (то есть бунтовщической) и уничтожить, да и автору бы не поздоровилось. Ясно также, зачем он зашифровывал вещи с русской точки зрения непристойные: например, рассказы о ценах на сексуальные услуги, которые оказывают служанки на постоялых дворах. По той же причине, сообщая о том, как постился вместе с мусульманами, он замечает: «ел хлеб и воду два раза на дню» и далее по-тюркски: «с женщиной не ложился я». Не вызывает удивления и то, что фраза, начинающаяся словами «А иду я на Русь», завершается тюркским текстом «с думой: погибла вера моя, постился я бесерменским постом»: это тоже представлялось чреватым обвинениями в вероотступничестве. Но гораздо труднее уяснить, отчего часто шифруются совершенно невинные вещи. Например, повествуя о Колларе — районе, где находятся алмазные копи, Никитин пишет, что там «триста алмазников живут», и вдруг почему-то на фарси: «сулях микунет» («делают, то есть украшают, оружие»). Но самое загадочное — это молитвенные обращения, которых очень много в его записках. Представьте, к Богу русский купец обращается то как православный, то как мусульманин! Рядом со славянскими формулами у Афанасия звучат «Аллах акбар» и множество мусульманских эпитетов Господа — в конце «Хожения» он просто сыплет их градом, вознося Всевышнему хвалу за благополучное возвращение в Кафу. Понять это действительно трудно, тем более что Афанасий неоднократно подчеркивает свою преданность православию и искренне «страдает по вере христианской». Разгадку, возможно, подскажет фрагмент, где Афанасий сообщает о том, как постился вместе с мусульманами и «молился Христу Вседержителю, кто сотворил небо и землю, а иного Бога именем не призывал». И далее опять рядом с русским «бог» — мусульманские выражения: «бог олло (Аллах), бог керим (милостивый), бог рагым (рахим — милосердный), бог худо (худа — на фарси просто «бог»), бог акбер и опять порусски: Бог Царь Славы». Но если иного «бога именем не призывал», то, значит, для Афанасия и христианский Бог, и Аллах со всеми его «титулами» — имена единого, общего для всех бога. Пятнадцатый век — это эпоха широкого распространения в различных странах Запада и Востока «еретических» движений, проповедники которых утверждали, что главное для истинно верующего — не обряды, а душевная чистота. Что Господь не в храме, а повсюду, где к нему взывают с чистым сердцем, что Он един для всех, а люди различных вероисповеданий лишь обращаются к нему по-разному. Афанасий мог впитать эти мысли и в России, и в Индии, а мог просто прийти собственным духовным и жизненным опытом к тому, что «правую веру Бог ведает. А правая вера — единого Бога знать и имя его во всяком месте чистом в чистоте призывать». Может, поэтому обращение вне Руси на мусульманский лад к единому для христиан и мусульман Творцу казалось путешественнику естественным?

Море второе, Индийское

В Ормузе ему пришлось задержаться на месяц в ожидании судна до Индии. И вот 23 апреля 1471 года погрузился Афанасий на «таву» (легкий парусник, построенный без единого гвоздя) вместе с конем и чуть ли не последними двумя золотыми, которые пришлось отдать за проезд. Кони, как рассказывает Никитин, составляли основной груз этого рейса. Их и вправду выгодно было экспортировать на жаркий южный субконтинент. Армии местных правителей требовали новых и новых лошадей, поскольку они в непривычном климате часто гибли от жары и бескормицы. Купцы покупали степных скакунов за 8—10 динаров в Аравии, Иране, золотоордынских степях и продавали в Индии за 100—200, а то и 500 динаров. Цена на породистых «арабов» доходила и до тысячи.

Плавание продолжалось шесть недель. Поначалу курс тавы лежал в направлении, противоположном Индии, и через десять дней путники увидели Маскат, на оманском берегу Аравии. И лишь потом, по прошествии всего оставшегося времени, перед ними на горизонте забрезжил берег Индостана. Мимо Камбея, крупнейшего в этих местах порта на Аравийском море, корабль смещался на юг, вдоль Конкана — западного побережья Индии, пока наконец не бросил якорь в порту Чаул, в 120 километрах от современного Мумбая (Бомбея). Как пишет Афанасий: «И тут индийская страна». «Тут» же начинается и главная часть его записок и приключений.

Неизвестно, доводилось ли Никитину раньше слышать об Индии, но можно предположить, что, будучи человеком образованным (он вез с собой церковные книги), купец мог читать доходившие в ту эпоху до Руси в переводах античные и средневековые тексты, где она описывалась как сказочная страна. Именно там, как указано на многих средневековых картах, находился земной рай и жил легендарный «поборник по православной вере Христовой», царь Иоанн-пресвитер. От него якобы пришло в 1165 году византийскому императору письмо с фантастическим описанием Индийского царства, полного золота и драгоценных камней. Царства, где нет воров и разбойников и даже ядовитые змеи гибнут от святости самой земли. Населена эта волшебная страна мудрецами-рахманами (то есть брахманами), удивительными людьми с песьими головами и тремя ногами. Там обитают сказочные животные и птицы: единорог, китоврас (кто-то вроде кентавра с крыльями), саламандра, феникс, слон и «слоница», которая зачинает потомство от травы мандрагоры.

И вот сюда судьба занесла Афанасия. Сойдя по деревянному трапу на индийский берег, он огляделся. В причудливой и многоязыкой толпе, какая, впрочем, наполняет улицы любого портового города, лиц с песьими головами и о трех ногах не было видно. Однако жители неприятно поразили купца тем, что «простые люди все ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы», и вообще «из простого народа мужчины и женщины все нагие да все черные». Сам диковинный путешественник тоже привлек к себе всеобщее внимание: «Куда я ни иду, за мной людей много — дивятся белому человеку». Впрочем, в Чауле он не задержался, а с караваном отправился через небольшие селения Пали и Умри в богатый город Джуннар, стоящий «на скале каменной, не укреплен ничем, Богом огражден». Здесь Афанасий «зимовал» два месяца, живя на постоялом дворе. И тут случилась с ним новая беда — местный правитель Асад-хан отобрал у него жеребца и сказал: «И жеребца верну, и тысячу золотых в придачу дам, только перейди в веру нашу… А не перейдешь в веру нашу, и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму». И срок назначил — четыре дня, на Спасов день, на Успенский пост…» Лишь заступничество некоего «казначея Мухаммеда» помогло купцу вернуть коня и избежать насильственного обращения в ислам.

«И съезжаются все нагие, только повязка на бедрах, и женщины все нагие, только фата на бедрах… да на шее жемчугу много, да яхонтов, да на руках браслеты и перстни золотые»

Из Джуннара Афанасий в компании нескольких индийских купцов отправляется в Бидар, столицу крупного по тем временам исламского государства Бахманидов. По дороге человека, с юности привыкшего к густым лесам северо-восточной Руси, поражало, что «всякий день проходили по три города, а иной день по четыре города». А уж Бидар с его мощной крепостью, значительным населением и обширными базарами и вовсе представился ему отрадным зрелищем — надеялся, тут наконец он сможет как следует расторговаться. Но… оказалось, что дело обстоит так, да не так: «Солгали мне псы бесермены, говорили, что много нашего товара, а для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец да краска, то дешево». Опытный коммерсант сразу понял, что основные индийские товары — шелк, хлопок, пряности, красители — на Руси сбыта не найдут. Да и вывезти будет трудно: «А нам провезти товар без пошлины не дадут. А пошлин много, и на море разбойников много». В общем, стало окончательно ясно, что зря Афанасий отправился в такое далекое и трудное путешествие. Однако делать нечего. Афанасий продолжает свой путь, ездит по другим городам султаната: Гулбаргу, Райчур, Кулонгири, Аланд, Каллар. Он завязывает знакомства с их жителями разных сословий и профессий, и даже посещает могилы мусульманских святых и индуистские храмы, главным образом, конечно, потому, что там во время праздников устраивались ярмарки, на которые «съезжается торговать вся страна Индийская»… На одной из них, в Бидаре, Никитин наконец продал своего коня. Характерная деталь: он сообщает в записках, сколько издержал на его прокорм, а о том, какую цену выручил, не упоминает.

Живя в Индии и наблюдая окружающую жизнь, автор «Хожения» поневоле собирал ценнейший материал для своей книги. От его взгляда не укрылось, что знать этого государства — сплошь пришлые люди, мусульмане и в большинстве своем — иранского происхождения («хорасанцы»). А индусы, которых Афанасий называет «гундустанцами», — подвластное, покоренное «хорасанцами» население. Это вполне соответствует исторической правде: Бахманиды взяли власть на юге Индии в 1347 году, после распада другого султаната — Делийского, крупной империи, основанной в начале XIII века исламскими завоевателями из Афганистана, Ирана и Центральной Азии.

О жизни мусульман Афанасий пишет мало и скупо, хотя и хорошо разбирается в их вере и обычаях. А вот с индусами, которых прежде в сердцах честил «злодеями», путешественник неожиданно сошелся поближе: «И жил я здесь (в Бидаре. — Ред.) до Великого поста и со многими индусами познакомился. Открыл им веру свою, сказал, что не бесерменин я, а христианин, и имя мое Афанасий, а бесерменское имя — ходжа Юсуф Хорасани. И индусы не стали от меня ничего скрывать, ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни об иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать». Вот одно из важнейших сведений «Хожения»: чтобы избежать притеснений, Никитину пришлось придумать себе новое имя и наверняка выдавать себя за мусульманина. В самом этом имени просматривается целая легенда: слово «хорасани» в ту эпоху было идентично «персу», следовательно, наш купец и говорил на фарси, и Иранскую бытовую культуру знал настолько хорошо, что мог подчас успешно изображать «хорасани» в обществе других «хорасани». Некоторые ученые даже предполагали, что тверич на деле принял ислам, но это все же ошибка. В записках он постоянно упоминает о своей преданности православию, сетует на то, что не может соблюдать посты и отмечать церковные праздники. Если бы Афанасий действительно стал искренним мусульманином, ему была бы навеки закрыта дорога на Русь, где вероотступников казнили, а поскольку принятие ислама предполагает обрезание, то скрыть этот факт представлялось бы невозможным...

И еще одно частное наблюдение: то, что индусы не стали прятать от Афанасия своих жен, свидетельствует, как полагают ученые, о том, что русич был уже немолод или выглядел пожилым. Вместе с индусами-паломниками Афанасий совершил путешествие в знаменитый и поныне храм Малликарджуны на горе Шришайлам (232 километра от современного Хайдерабада), где тоже действовала «ярмарка», которая «пять дней длится». Храм (автор «Хожения» называет его персидским словом «бутхана») запомнился ему своей величиной и богатейшей резьбой по камню. «Бут» на фарси означает «идол», «статуя бога», но Никитин называет бутами и самих индуистских богов — Вишну и Шиву. В особых тонкостях индуистского культа Афанасий не разобрался — в его описании черты одного бога накладываются на облик другого. Вообще, люди интересовали купца все же больше, чем камни. Он подробно повествует о том, какие обряды совершают индусы в своем святилище, как молятся «на восток, как русские. Обе руки подымут высоко да кладут на темя, да ложатся ниц на землю». Индуизм предписывает верующим, особенно из высоких каст, соблюдать строгие правила ритуальной чистоты и по возможности избегать контакта с членами низших каст, что тоже заметил наш соотечественник: «а разных вер люди друг с другом не пьют, не едят, не женятся».

Правда и вымысел
Ошибок и неточностей в «Хожении», как любом подобном сочинении, немало. Такой текст по определению не может не быть субъективным: ведь все, что видел в далекой стране автор, неизбежно накладывалось на его представления и предрассудки. Например, разве могли жители южной Индии не казаться путешественнику «нагими», если их одежда состояла лишь из цельных кусков ткани, обернутых вокруг нижней части тела (ткань эту Никитин называет «фатой»). Афанасию не нравится вегетарианская пища, которую к тому же едят руками, раздражает отсутствие вина и меда. С другой стороны, купец не осуждает индусов за то, что они «верят по-иному», описывает их обряды и храмы спокойно-нейтральным тоном. Представьте, даже мусульманам, пишет он далее, «Мухаммедова вера годится». Конечно, для Афанасия важно сохранить свою веру, но именно потому, что она для него — синоним принадлежности к Русской земле. Индусы же и магометане живут в земле другой, и для них следовать другим обрядам непредосудительно. Что касается столь характерной для Средневековья «фантастики», то ее у тверича очень немного: «князь обезьяний», который ходит «с ратью своею» и разоряет дома тех, кто нанес обиду его подданным; сказочная птица «гугук», выпускающая огонь изо рта и предвещающая смерть человеку, на чей дом она сядет... «Сказки» о них Афанасию наверняка рассказывали на постоялых дворах и базарах: причем истории первой «группы», вероятно, навеяны «Рамаяной», где действуют государь обезьян Сугрива и его мудрый министр Хануман. Так что в отличие от разнообразных «географий» того времени и «историй о чудесах» у автора «Хожения» Индия — невыдуманная, в ней есть прекрасное и безобразное, великолепие дворцов и нищета лачуг. А главное, несмотря на всю экзотику (слоны, дворцы, храмы), путешественник постоянно сравнивает эту страну с Русью. Вот, мол, там, как и на родине, «сельские люди очень бедны, а бояре власть большую имеют и очень богаты». И, подобно русским, индийские «князья и бояре» ведут между собой кровопролитные войны, разоряют города, режут и «уводят в полон» жителей. Русь ничего не знала о записках Никитина многие века, а уж Индия не знала и подавно — только ученые время от времени цитировали «Хожение», в 1856 году переведенное на английский язык известным русским любителем словесности Михаилом Виельгорским. В Бидаре, возможно, и жили какие-то легенды: когда в середине ХХ века советский индолог Вячеслав Крашенинников расспрашивал там местных краеведов, ему ответили: «Где он жил, точно никто не знает… Торговал помаленьку. Говорят, женился на индуске и имел от нее детей. А когда собрался в обратный путь, то оставил ей большую часть того, что сумел накопить. Кто знает, может, и сейчас в жилах иных бидарцев текут капли русской крови». Настоящий же взлет интереса к Афанасию совпал с романтическим периодом советско-индийской дружбы. Тогда опубликовали прекрасное сувенирное издание «Хожения» с оригинальным текстом, переводом на современный русский, английский и хинди (недавно в Мумбае стараниями Русского культурного центра его переиздали). В 1958 году на экраны сразу в двух странах вышел совместного производства фильм «Хождение за три моря» (на хинди он назывался «Пардеси» — «Чужестранец»). В роли героя выступил Олег Стриженов, а индийская звезда Наргис, известная нашей публике по легендарному «Бродяге», сыграла девушку Чампу, влюбившуюся в путешественника (он, по воле авторов, отверг эту любовь, храня верность оставленной в Твери невесте). Главным же врагом Никитина в фильме выступает португалец Мигел, который стремится первым «открыть» Индию и строит русскому всякие козни. С индийцами же у Афанасия — тесная дружба. Они, в конце концов, провожают его песней на хинди, в припев которой вплетено русское «до свидания». Так и началась новая жизнь тверского путешественника. Он вернулся и на родину, и в Индию, он оказался востребованным. На родине ему поставили памятник, назвали в его честь сорт пива и пассажирский поезд. А в Ревданде (так теперь называется Чаул, где Афанасий впервые высадился на индийский берег) 17 января 2002 года на участке земли, специально выкупленном местными энтузиастами, ему была торжественно открыта мемориальная стела. Кроме того, время от времени предпринимаются попытки повторить маршрут купца. Последняя из них имела место в ноябре—декабре 2006 года. Группа журналистов, ученых и бизнесменов из Индии решила пройти по пути Афанасия на джипах. Путешественников, слава богу, никто не грабил (по российской земле автопробег сопровождался кортежем ГИБДД), напротив — в приволжских городах их развлекали экскурсиями, разнообразными творческими вечерами и индийскими танцами русских девушек. И все равно маршрут оказался компании не под силу и закончился в Иране! Многие участники пробега, видимо, знали о России не намного больше, чем Афанасий, направляясь в их страну, знал о ней. Слишком утомительными и непривычными оказались езда по российским зимним дорогам без специальных шин, славянская еда, мороз и ранняя темнота, да и бюджет путешественники не рассчитали. Так что, выходит, русский купец проявил большую выносливость, чем путешественники XXI века, избалованные современным комфортом.

  
Памятник Афанасию Никитину работы скульптора Сергея Орлова открыли на высоком берегу Волги в Твери (тогда — Калинине) в 1955 году 
Море третье, черное

Трудно сказать, что за переворот случился в душе Афанасия во время паломничества, но сразу после него в Бидаре его вдруг охватывает печаль. Он словно впервые задумывается о том, что живет среди иноверных, а праздников и обрядов христианских не соблюдает. Не зная точно, когда должен наступить Великий пост, Никитин попытался высчитать его приблизительно, взяв за основу мусульманский праздник курбан-байрам, которому предшествовал пост (ураза), и стал поститься вместе с мусульманами. Но от этого на душе у русского стало еще хуже: «…Погибла вера моя, постился я бесерменским постом». Он мучительно размышляет о том, как вернуться на Русь: обратно через Ормуз или на юг — через Каликут (Кожикоде), затем на Цейлон, где «на горе высокой лежит праотец Адам», оттуда — через пристани Бенгальского залива в Пегу (Бирму), а после — вообще в Китай, где «делают фарфор и продают его на вес, дешево»!

Однако путь через Ормуз стал очень опасен: «…повсюду усобица князей повыбивала». Если присоединиться к паломникам, идущим в Мекку, — окончательно погубишь душу…

Встретив на чужбине пятую Пасху, Никитин наконец перешел от размышлений к делу. Через Гулбаргу и крупный порт Дабхол на Аравийском море он отправился обратно на север. Плыть ему вновь пришлось на индийском паруснике, и вновь видел он на пути много неведомого дотоле. Через месяц плавания появились «горы Эфиопские» — гористый берег полуострова Африканский рог (на стыке современных Эфиопии и Сомали), где «много роздали рису, да перцу, да хлеба эфиопам. И они судна не пограбили». Оттуда шли до Маската, затем до Ормуза. Оттуда Афанасий поспешил уже по суше — через Иран до Тебриза. Там снова путь преградила война: местный правитель Узун Хасан-бек сражался с турками. Посетив мельком ставку этого князя, наш герой сумел в итоге через город Эрзинджан добраться до Трабзона (Трапезунда), где напоследок власти «много зла причинили: добро мое все велели принести к себе в крепость, на гору, да обыскали все. И что было мелочи хорошей — все выграбили. А искали грамоты, потому что шел я из ставки Узун Хасан-бека». Видимо, Никитина под горячую руку приняли за тебризского шпиона. Но все же он сел вновь на корабль и «божией милостью дошел до третьего моря — Черного». Дважды из-за штормов и сильного ветра корабль возвращался в Трабзон, а затем из-за непогоды был вынужден зайти в Балаклаву. Оттуда через Гурзуф Афанасий наконец добрался до Кафы. Здесь записки завершаются: «Милостию Божией прошел я три моря. Остальное Бог знает, Бог Покровитель ведает».

Теперь, более чем 500 лет спустя, ведаем и мы…

Как торговали в средние века?..
На Западе ли, на Востоке — в ту эпоху занятие это было весьма опасным. От купца, пожалуй, требовалось больше храбрости, чем от рыцаря или моряка. Если бы мы могли увидеть с высоты птичьего полета Евразию времен Афанасия Никитина, то обжитые территории показались бы нам крошечными островками в совершенно диком «море» лесов, гор, пустынь, степей. Отправляясь в путь, торговец понимал, что придется ему терпеть и голод, и холод, и жажду, и болезни; а также защищать себя и свое добро от хищных зверей и разбойников. Разбой на пространствах средневековой Евразии был совершенно обычным делом, причем занимались им иногда целые племена, особенно кочевые, а больше всего — феодалы. Пересекая границы частных владений, негоциант каждый раз платил пошлину, но это бы еще полбеды. Знатным сеньорам, эмирам и ханам прямой грабеж торговых караванов представлялся своего рода спортом, позволявшим и силу показать, и сундуки пополнять для раздачи дружинникам, и пиры с турнирами устраивать. Астраханский хан, разоривший на Волге имущество Афанасия, ничем не отличался от своих западноевропейских собратьев-рыцарей — мимо их замков тоже ни один купец не мог проехать спокойно. Средневековые купцы никогда не ездили по своим делам в одиночку. Они либо присоединялись к посольствам, либо собирались в караваны, нанимали в складчину вооруженную охрану. На лошадей, мулов, ослов или быков грузили вьюки с товарами и подарками («задабривать» встречных феодалов и племенных вождей), запасы провианта и воды. Тщательно прятали деньги — в пояс, в подметки, в шапку или иное тайное место и, попросив помощи у Бога или святого-покровителя, — в путь. Но, чтобы дойти до цели, необходимо было еще одно: знать маршрут. Средневековые карты выглядели зачастую не менее фантастически, чем романы той же эпохи: никаких точных представлений о местности, государствах, расстояниях они не давали. Следовательно, к дальней экспедиции приходилось готовиться, расспрашивая паломников, путешественников и своих же «коллег» (а конкуренты не всегда говорили правду), быстро ориентироваться на местности, внося необходимые изменения в маршрут. Нужно было запастись хоть какими-то сведениями о том, какие товары в стране назначения пользуются спросом, а какие лучше туда не везти, каковы там обычаи и законы, какие опасности могут подстерегать. И, разумеется, знать языки. Так что негоцианты тогда могли похвастаться, пожалуй, лучшим образованием, чем даже клирики — общепризнанные хранители знания в Средневековье. В общем, несмотря на все преграды и опасности, торговые караваны преодолевали-таки по морю и суше многие тысячи километров. И русские в этом отношении ничуть не уступали своим западным и восточным собратьям, активно «колеся» и по Причерноморью, и по землям за «Каменным поясом» (Уралом), и по Закавказью, и по среднеазиатским городам. Нередко западные европейцы, «открывая» для своих соотечественников экзотические края, с удивлением встречали там соотечественников наших.

Евгения Ванина

Просмотров: 16929