Балийское волшебство

Балийское волшебство

Балийское волшебство

Главы из книги французских журналистов об Индонезии уже публиковались в нашем журнале («Сунданские чародеи», № 6 за 1970 год). Полностью книга выйдет в издательстве «Наука».

Он выглядит зеленым сердцем в цепочке островов Индонезии. Не самый большой остров, но и не самый маленький (всего их больше пяти тысяч в архипелаге). Во всем, казалось бы, схожий с остальными. Но это Бали.

На Бали не устаешь удивляться щедрости пейзажа, который человек населил целым сонмом богов и духов. Не случайно ислам, монотеистская религия, родившаяся в пустыне, не смог здесь одолеть воинства богов матери-природы. Когда Ява, Суматра, Сулавеси приняли магометанство, Бали остался заповедником великой индо-яванской культуры, процветавшей полтысячелетия, главным и единственным хранителем ее традиций. Придворные поэты славили добродетели балийских князей в изысканном стиле яванской поэзии, уже когда на самой Яве этот стиль давным-давно был предан забвению.

Бали всегда оставался верен себе. Голландцы присоединили остров к остальной колонии довольно поздно: в 1906 году. Когда нидерландские войска генерала Ван-Гоорна высадились на западном берегу, князья Денпасара и Паметжутана с чадами и домочадцами пошли, вооруженные одними кинжалами-крисами, против пушек и винтовок. Генерал отдал приказ стрелять. Убитые исчислялись тысячами. Это коллективное самоубийство дает представление о характере балийцев, о высоко чтимом чувстве собственного достоинства.

На Бали не устаешь удивляться щедрости природы. Воображение недаром населило богами леса и вулканы острова. Этим богам приносят в дар цветы и фрукты, им посвящают старинные танцы, где каждому движению придан особый смысл.

Даже современность с ее унифицирующими все и вся городами, со стандартными запросами туризма, даже она не сумела изменить облика Бали. Приветливость без заискивания, гордость без чванства — не много в мире мест, где можно увидеть и почувствовать такое.

Мы начали путь с запада острова. По мере приближения к Денпасару дорога отходит все дальше от берега, врезаясь зигзагами в густую растительность. Речки, несущиеся со склонов вулканов, прорыли глубокие узкие долины. На рассвете и в сумерках можно видеть, как там вперемежку купаются люди и животные; это зрелище вызывает в памяти полотна Ренуара — обнаженные женщины, расчесывающие длинные, блестящие от воды волосы. Рядом, войдя до половины в ручей, стоят громадные розовые буйволы, а вокруг бесенятами вьются голые ребятишки. Золотистый цвет тел удивительно вписывается в пейзаж,

Едва выступая из отливающей металлом воды, поднимается храм на берегу озера Братан. Здесь начинаешь понимать, почему балийцы выбирают для храмов пугающие своей красотой места. Вулкан, у подножия которого лежит озеро, окутан шлейфами тяжелого дыма. Все вокруг серо. Грозная тишина подавляет, она символизирует ожидание вечности. Храм, прилепившийся к краю озера, посвящен богам, живущим, по балийскому поверью, в жерле вулканов.

На высеченном в скале основании изображен большой свернувшийся клубком змей — это символ зарождения жизни; здесь начало всех начал. Алтарь служит посредником между мирским хаосом и невидимой обителью богов...

Лавовые потоки многочисленных извержений различаются по цвету: недавние — самые темные. Последнее извержение, случившееся в 1963 году, унесло три тысячи жизней. В феврале первым взорвался Агунг. Взрывом у него оторвало вершину — так он и стоит усеченным конусом. За соседом в марте последовал Батур. Извержения сопровождались таким выбросом пепла, что он на три дня закрыл все небо над Сурабаей, что в двухстах пятидесяти километрах отсюда! Смертоносными, однако, оказались не лава и не пепел, а горячие ядовитые газы, предшествующие извержению.

Но, несмотря на частые катастрофы, балийцы вновь и вновь селятся у подножия вулканов. Ведь огнедышащие горы — это божество, и если они приходят в ярость, это означает, что дары и молитвы оказались недостаточно хороши. Агунг сам во время последнего извержения показал это — потоки его лавы аккуратно обогнули храм, разорив все окрестные деревни.

Для балийцев характерно чувство солидарности. Оно особенно проявилось в системе взаимопомощи, называемой «готонг-ротонг». Это система общественных повинностей, к которым относятся тяжелые работы на рисовых полях, строительство домов, помощь безработным, ремонт общественных зданий, сбор средств нуждающимся семьям, сиротам и старикам.

Система позволяет как-то компенсировать социальное неравенство и обеспечить выживание неимущих, которых всегда большинство. Лишь в некоторых районах община предоставляет каждой семье небольшой надел, достаточный, чтобы прокормить семью. Основная же часть крестьян арендует землю, для чего вынуждена обращаться к ростовщику-китайцу. В таких условиях община способна выжить только благодаря «готонг-ротонгу». Когда разразился экономический кризис 1930 года, рабочим, уволенным с плантаций Суматры, позволил выжить только «готонг-ротонг». В наши дни поддержка общины не позволила экономическому хаосу в стране принять трагические формы. Деревня живет замкнутым натуральным хозяйством, почти без денег: долги платят рисом после сбора урожая.

«Готонг-ротонг» поддерживает целый класс бродячего пролетариата, который кормится сезонными работами. В других обстоятельствах они были бы обречены.

Кроме того, что они состоят членами рабочего коллектива, балийцы еще непременно участвуют в каком-нибудь объединении — танцевальном коллективе, оркестре, хоре. Вся жизнь балийца проходит в группе — рабочей или творческой. Группа обусловливает ритм его жизни.

Южная часть острова — это сплошные террасы рисовых полей. Очеловеченная руками природа превратилась здесь в подлинное произведение искусства. Рисовые поля выглядят словно складки сверкающего покрывала, наброшенного на склоны гор. Мельчайшие клочки земли выровнены, ухожены, приспособлены под посадки. С течением веков уход за землей превратился из жестокой необходимости в эстетическую потребность. Бали по праву гордится своими рисовыми полями — савахами; они самые красивые в Индонезии, да и, наверное, в мире. Границы аккуратно следуют изгибам почвы. Дам-бочки укреплены красиво уложенными камнями и кораллами, которые добывают в море и на спине поднимают в горы.

Там же на поле ловят линдунгов, разновидность угрей, длиной десять-двадцать сантиметров. При этом крестьяне пользуются удивительным в своей бесхитростности способом. У входа в угриное логово ставят ловушку — полый бамбуковый ствол, заткнутый с одного конца. В ствол закладывают приманку. Лакомка линдунг заползает в бамбук, проглатывает приманку, а вылезти обратно уже не может... Жареный в пальмовом масле линдунг — объеденье.

Что едят балийцы, можно увидеть на прилавках бесчисленных лавчонок у дороги. Возле них прекрасные, по пояс обнаженные женщины варят рис и готовят чай к тому часу, когда работники спускаются с поля перекусить. В глубине деревянной лавчонки спят на подстилке пухлые ребятишки. Над черным очагом клубится дым, пропитанный запахом кокосового масла.

Излюбленное блюдо балийцев — сушеная говядина, перемешанная в чугунке с рисом, перцем, множеством пряностей и сладким картофелем. Европеец может смягчить жгучий эффект местных пряностей, заедая блюдо фруктами, в изобилии растущими на Бали.

Многообразие тропических фруктов таково, что в нем просто теряешься. В целом же преобладает терпкость: оранжерейный климат Бали заставляет здешние плоды расти слишком быстро, они не успевают обогатиться витаминами, набрать из земли необходимые калории, поэтому их польза для организма невелика. Чтобы как-то утолить голод и восполнить недостаток калорийности, балийцы густо приправляют еду пряностями. Перец — мощный реактив, он увеличивает кровообращение, согревает, придает силы. Его аналог — бетель (тонизирующая жвачка вяжущего вкуса) — позволяет индонезийцам сохранять жизнедеятельность в условиях тяжкого климата. Жвачку готовят из смеси бетелевых листьев, известки и красящего рот толченого ореха. У балийцев от этого постоянно красные губы и десны. Когда они улыбаются, то часто выглядят словно вампиры после обеда.

Сбоку от дороги в тени деревенских домов стоят любовно сплетенные бамбуковые клетки, в которых наслаждаются прохладой бойцовые петухи — предмет особой заботы мужской половины острова.

Петух в своей временной неволе ждет, когда пробьет его час. Ежевечерне хозяин вынимает его из клетки и долго-долго массирует ему мускулы перед грядущим боем. Часто владелец выгуливает птицу и беседует с ней, потрепывая и лаская своего питомца. Сидящий на корточках балиец, смотрящий долгим-долгим взором на птицу, — эту картину можно наблюдать всюду на Бали.

Одно время правительство запретило петушиные бои, но запрет вызвал на Бали такое волнение, что его пришлось срочно отменить. При одном упоминаний об этой игре страсти расходятся не на шутку. Власти, правда, сократили количество боев до двух в месяц; обычно их устраивают первого и пятнадцатого числа каждого месяца. Но в деревне, подальше от начальственных глаз, балийцы следуют не распоряжениям, а своему календарю.

Бой происходит на особой площадке в первом дворике храма или — если это «незаконная» встреча — в лесу. Продавцы всякой всячины, лоточники, болельщики плотно сбиваются вокруг участников. На полочках, прибитых к столбам, поддерживающим соломенную кровлю, сложены ритуальные дары. Они призваны умилостивить богов — покровителей петушиного боя и ниспослать на участников волшебную силу, «дабы уберечь их от соблазна покинуть место боя, не заплатив должного». Воровство считается на Бали тяжелым преступлением и наказуется соответственно; но если кто-то из игроков уйдет, не заплатив проигрыша, его ждет еще небесная кара.

Владельцы петухов выбирают достойных соперников. Петухи переходят из рук в руки, постепенно формируются первые пары. Затем соперники отходят в сторону, чтобы вооружить бойцов.

Петухам прикрепляют к левой лапке отточенное стальное лезвие, называемое «таджи». Их изготавливает кузнец, тот же, что выковывает традиционные кинжалы — крисы. Каждый владелец носит петушиное лезвие в особых ножнах из раковины. Этих лезвий существует великое множество, в зависимости от веса петуха. Кузнец приматывает его к ноге птицы длинной красной хлопковой ниткой. Во время подготовки хозяин не выпускает петуха из рук, а соперник внимательно следит за манипуляциями. Кузнец может привязать лезвие слева или справа от естественной шпоры. В первом случае оно мешает петуху, во втором — превращается в грозное оружие. Эти подробности очень важны для участников; иногда, чтобы уравновесить шансы, владельцы петухов с общего согласия решают ослабить одного из бойцов.

Болельщики терпеливо ждут конца долгих приготовлений. Наконец тактика выработана. И тут — взрыв страстей... Вопли, подбадривания, предложения, предположения! Гвалт разносится далеко окрест. Мужчины вскакивают и вновь садятся на пятки, вытягивают руки, нервно щелкают пальцами. Сговариваются примерно так: «Если выиграет черный петух, я дам тебе двести рупий, а если белый — ты дашь мне триста...» Иногда простым знаком руки (здесь выработан целый код) заключают пари на крупную сумму.

Владельцы представляют петухов собравшимся. Вокруг арены бушуют страсти и азарт. Но вот последние пари заключены. Кипение страстей сменяет напряженная тишина.

В углу под навесом сидит, поджав под себя ноги, судья — морщинистый, голый по пояс старик с красными от бетеля губами. Он ударяет в маленький гонг — можно начинать бой. В терракотовую чашу, наполненную водой, кладут половину кокосового ореха, в центре которого просверлена дырочка. Орех постепенно наполняется водой: когда он пойдет ко дну, прозвенит гонг, возвещающий конец раунда. Раундов всего пять.

Перед тем как выпустить своих питомцев на арену победы или смерти, хозяева распушивают птице хвост и только тогда выбрасывают их клюв к клюву. Петухи на мгновение замирают, как бы изучая друг друга, затем выпрямляются и расправляют перья: это рыцарское приглашение к бою, вызов. Первая же схватка, по сути дела, решает исход боя; она происходит настолько быстро, что неопытный взор видит лишь ком перьев. Петухи подскакивают на несколько сантиметров над землей, задрав лапу с таджи. Тот, кто быстрее взовьется над противником, сможет нанести лезвием удар в грудь. Но смерть наступает не сразу, проходит еще несколько раундов, прежде чем жертва упадет.

Если же исход боя неясен и после пяти официальных раундов, бойцов запирают вдвоем в одну клетку. Несколько секунд спустя один из них мертв.

Воспитание бойцовых петухов, равно как и заключение пари, — прерогатива мужчин.

Бои начинаются в полдень и заканчиваются в сумерках. Вся накопившаяся ярость выплескивается во время петушиного сражения, и в этом, видимо, надо искать корни привязанности балийцев к этой игре. Этот живой и тонко чувствующий народ колеблется, по словам писательницы Викки Баум, «между кровью и нежностью»: с одной стороны, их влечет насущная потребность к воинственному столкновению, страсть к острым ощущениям, а с другой — им присущи необыкновенная нежность, тончайшее чувство красоты и гармонии. Кстати сказать, в древности петушиный бой являл собой ритуал жертвоприношения, кровь была призвана умилостивить богов. Но что суть боги, как не продолжение нас самих?

Психологическое дополнение к петушиному бою — балийский танец.

Волшебные танцевальные метаморфозы составляют часть древней балийской традиции. Оркестр — гамелан — задевает за живое звуками своих ксилофонов, музыка взывает не столько к чувствам, сколько к телу. Руководитель оркестра играет на тендере — это тот же ксилофон, но чуть побольше остальных. Остальные музыканты следят за ним краешком глаза. Вот легким движением он прерывает каскад звуков, вступает флейта, веселая, болтливая — словно торопится поведать что-то. Старик, играющий на ней, в упоении закрывает глаза. Ксилофоны тихонько, мелкими шажками вторят ему, дожидаясь, пока он до конца доскажет свое сокровенное. И вновь тишину разрывает, живо контрастируя с ритмической нежностью флейты, водопад светлых нот.

Оркестранты сидят, поджав ноги, у ограды храмового дворика, так что танцующим приходится двигаться рассчитанными движениями. На каждый такт они реагируют движением пальцев, глаз, застывают на мгновение в неуловимой позе ожившей скульптуры.

Едва ли не самый впечатляющий — это «Кетьяк», «Танец обезьян». В центре первого храмового дворика в землю вонзают факел, и несколько сот мужчин, обнаженных по пояс, усаживаются концентрическими кругами вокруг него. За ухом у каждого — красный цветок: они ритмично двигают плечами, выкликая: «Кетьяк!.. Кетьяк!.. Кетьяк!..», а главный рассказчик громко читает наизусть эпизоды «Рамаяны».

На рассвете мужчины идут на рисовое поле. Эти поля, спускающиеся уступами по склонам вулканов, укрепляют камнями и раковинами, и они выглядят словно произведения искусства.

«Рамаяна», индийская эпопея о Раме и Сите, известна во всей Юго-Восточной Азии; о ней рассказывают барельефы на стенах храмов и представления театра ваянг, танцы и народные предания. Королевский сын Рама выиграл с помощью воплотившегося в нем бога Вишну состязание в стрельбе из лука и получил за это руку красавицы Ситы. Однако мачеха противится тому, чтобы он стал королем. Объятый горечью Рама покидает королевский двор и уходит в лес вместе с женой и братом жены Лакшманом. В это время коварный король Цейлона Равана решает украсть у него красавицу Ситу. Он обращается в золотую лань и подманивает во время охоты молодую женщину. Рама бросается за ланью. В лесу слышится крик. Лакшман кидается на помощь Раме, оставив на время Ситу одну, и Равана похищает ее.

Рама в отчаянии призывает на помощь армию обезьян. Их царь Хануман приказывает построить из камней мост от Индии до Цейлона. Эпопея заканчивается битвой между Раваной и Рамой. Однако, обретя вновь возлюбленную супругу, Рама упрекает ее в том, что во время заточения она была ему неверна. Красавица Сита вне себя от горя бросается в огонь, чтобы доказать свою добродетель.

Танцоры изображают бой с обезьяньей армией. Ритм быстро захватывает присутствующих.

Мужчины разом вздымают руки, которые в свете факелов кажутся красными сполохами огня. Внезапно они откидываются на спину, словно раскрывшийся цветок. Гортанные голоса танцоров-певцов придают происходящему совершенно фантастическую окраску.

В былые времена ритмичным повторением слова «кетьяк» мужчины доводили себя до состояния транса, до экстаза. Лишь сравнительно недавно обряд одержимости уступил место балету на темы «Рамаяны».

Мир индонезийцев полон фантасмагорий, которые трудно поддаются анализу западной логики. Разум и наука, наделив нас могучими орудиями преодоления природы, одновременно закрыли нам доступ в мир воображения.

Если на деревню обрушивалась эпидемия или другая беда, балийцы устраивали особую церемонию, известную под названием «Баронг», или «Танец криса». Сегодня эта церемония, к вящей радости западных туристов, превратилась в подобие цирка. Тем не менее в отдельных деревнях Бали культ сохранил свое первозданное значение. Для «Баронга» нужны богатые костюмы, хороший оркестр, пышные аксессуары. Всем этим занимается глава деревни — агунг. Его легко узнать среди толпы односельчан по покровительственной улыбке, заставляющей вспомнить европейского средневекового сеньора.

Красавица Сита, героиня великого эпоса «Рамаяна».

Агунг ждет, пока его западные гости закончат легкий ужин и усядутся на свои места. После этого он делает знак собравшейся у ворот храма толпе: можно входить. Статуи хмурых и насупленных монстров встречают собравшихся. Их, кажется, вовсе не волнует зрелище аппетитных даров, которые босоногие женщины в облегающих батиках кладут перед ними. По обе стороны почетного трона на громадных бамбуковых шестах трепещут красно-белые штандарты; это цвета индонезийского флага, но для балийцев это еще и цвета! Брахмы и Шивы.

Благоговейная атмосфера никак не предвещает скорого неистовства.

Раздаются звуки флейты, начинается прелюдия церемонии, которую исполняют четыре девушки. Черные распущенные волосы волной падают на спину. Вокруг груди обернуты широкие яркие ленты, тело плотно облегает цветастый батик, обнаженные руки вьются словно змеи, зачарованные звуками флейты. Длинные шлейфы из прозрачной ткани вычерчивают причудливые арабески.

За флейтой вступает гамелан; за исключением бронзовых гонгов, висящих на бамбуковых поперечинах, в оркестре больше нет металлических инструментов. Музыканты по виду очень молоды (хотя все индонезийцы выглядят моложе своих лет). Прежде чем усесться под священным деревом, все двадцать оркестрантов делают вдоль ограды круг почета.

«Танец криса» — часть большой драмы, основанной на одной из индийских эпопей. Поскольку в ней борются символы зла и добра, речь идет скорее о психодраме. Действие церемонии неотвратимо ведет к столкновению этих двух могущественных сил.

Любой разговор о культуре Бали будет неполным, если не упомянуть о кинжале-крисе, символизирующем силу и могущество. Это длинный кинжал с прямым или волнообразным лезвием. В VII веке он являл собой знак княжеского достоинства, но с течением времени сделался оружием простолюдинов.

Техника изготовления криса приближалась к священнодействию. Оружейник, влачащий сегодня незавидное существование, в те времена пользовался большим общественным престижем. Его звали «кьяй», то есть мастер, господин. Во время изготовления кинжала мастерская превращалась в место жертвоприношений.

Кузнец часто пользовался метеоритным железом, содержащим никель. На наковальне отбивали вместе две железных полосы, пока они не становились однородной массой. После этого мастер с помощью мышьяка или уксусной кислоты вытравлял никель, и на лезвии выступал извилистый узор.

Изготовление криса часто сопровождалось чтением эпических поэм. Кузнец был одновременно поэтом, а то и шаманом.

Изображение на крисе призвано усилить действенность оружия. Как правило, на лезвии изображали змею; если лезвие было прямое — значит змея отдыхает, если извилистое — змея движется. Лезвие символизирует душу, ножны — тело. Когда крис! вытаскивают из ножен, его нужно поднять над головой, упомянув при этом предков, которым он принадлежал. Оружие является предметом семейного культа и переходит по наследству главе семьи. Раз в год крис торжественно натирают благовонным маслом. Легенда гласит, что, если недостойный человек будет носить крис на поясе, кинжал сам повернется острием и вспорет ему живот...

Не забудем, что цель происходящего — отогнать эпидемию от деревни. Двое священников вносят дары королю Айрланге, который правил в древности на Бали и почитается как божество.

Король Айрланга обвиняет свою жену Ратнаменгали в том, что она явилась причиной эпидемии, и отправляет ее назад к матери, грозной колдунье Рангде. Ретивые министры, те даже начинают хлестать королеву. Рангда, естественно, в ярости: как же, ее дочь избили и выгнали из супружеского дома!

Сухое треньканье музыки все сильнее бьет по нервам зрителей. Музыканты, сидя под оградой, самозабвенно раскачиваются из стороны в сторону.

Актеры, исполнители драмы, разражаются жутким смехом, хриплые голоса звучат устрашающе, лица искажают гримасы; персонажи больше смахивают на фантастических монстров, чем на людей. Но ведь чудовищам и богам положено быть сверхъестественными.

Лица, скованные густым слоем грима, способны выражать лишь определенные эмоции: герой должен соответствовать канону. Точно известно, какой должен быть у героя костюм, грим, голос, какие жесты.

Актеры в испуге воздевают руки: на верхней ступеньке лестницы появляется Рангда, мать поруганной королевы. Ее чудовищная маска (налитые кровью глаза, громадные зубы, торчащие белые уши) в ярости поворачивается из стороны в сторону. На ней длинная коричневая туника, надетая поверх полосатого костюма. Руки вытянуты в проклятии, жуткие когти царапают воздух. Гамелан захлебывается в неистовом ритме.

Наконец появляется баронг. Это волшебный зверь, олицетворяющий силы добра. Его изображают двое мужчин, скачущих в тяжелом одеянии из крашеной соломы. Баронг напоминает гибрид дракона и медведя. Голова — широкая маска с выпученными глазами, изо рта торчит язык. Откровенно говоря, он производит не менее жуткое впечатление, чем Рангда. Но это избавитель. Зрители встречают его аплодисментами. Колдунья Рангда медленно спускается по ступенькам, застывая после каждого шага, будто механическая кукла. Публика, не зная, кричать ли ей от радости или вопить от ужаса, замолкает в тревожном ожидании.

Рангда бросается на барон га. Ритм гамелана становится совсем неистовым, водопад звуков не дает присутствующим перевести дыхание, становится почти осязаемым. Начинается борьба добрых и злых сил. Мир сомкнулся вокруг сцены, где баронг насмерть бьется с Рангдой, ничего больше не существует. Окружающее вернется только после развязки трагедии.

Баронг мчится на колдунью, но та увертывается и ловким ударом опрокидывает священного зверя наземь. Толпа вскрикивает от ужаса: силы зла одерживают верх! На сцену бросаются несколько человек. Кажется, по ним пробежал ток высокого напряжения — не спуская глаз с колдуньи, они застывают в трансе, сжав в руках сверкающие ножи-крисы. Оркестр продолжает безжалостно подстегивать ритм. Воздух вот-вот расколется. Зрители и актеры захвачены каким-то неистовством. На секунду в сознании мелькнуло недоумение: где мы, что с нами? Мир ограничен священной оградой, где происходит церемония, и нет никакой надежды вырваться из этого раскаленного ада. Транс порождает одновременно и радость, и жуткий страх; в высшей точке пароксизма жизнь начинает колотиться в двери невидимого.

Итак, присутствующие в самозабвении кидаются к сцене, горя желанием разделаться со злом, пронзить колдунью кинжалами, растоптать ее в прах. Удары градом сыплются на тело Рангды. Невозможно представить себе, сколько нужно сил актеру, исполняющему эту неблагодарную роль, но ведь кто-то должен ее играть! Колдунья не только сопротивляется, но и сама переходит в нападение. Разве она может поддаться каким-то людишкам! И в тот момент, когда над ней заносят десятки кинжалов, колдунья мановением руки обращает острия крисов против владельцев. Согнувшись пополам, балийцы бьются в конвульсиях, готовые покончить с собой. Но тут вступаются силы добра, до сих пор прятавшиеся под маской баронга. Волшебный зверь останавливает смерть у последней черты.

В тучах пыли едва различаешь мужчин в трансе. Страх читается на лицах публики, нервы натянуты до предела. Мы позабыли о гамелане, а ведь это его музыка довела толпу до такого состояния. У людей вздулись мышцы, глаза налились кровью, гримасы исказили лица. Они отражают отчаянную внутреннюю борьбу: силы зла заставляют их покончить с собой, а силы добра удерживают от этого шага и возвращают к жизни. Вот кто-то бросается животом на острие кинжала. Крис сгибается, но на теле не выступает ни капли крови! (1 Гипнотическое состояние делает людей нечувствительными к боли.) Кто выведет людей из этого состояния?

Прыжком перемахнув через ступени ворот, прибегает жрец. На нем длинное белое покрывало. В руках у него чаша со святой водой, ею он брызгает на людей в трансе. Танцоры-самоубийцы бросают оружие и падают на землю. Какое-то мгновенье их лица еще искажены, но постепенно черты разглаживаются, напряжение спадает, они засыпают — это кома (1 Глубокое обморочное состояние.).

Толпа, онемев, все еще не может прийти в себя от потрясения.

Но выяснилось, что это еще не конец: присутствовавшая на церемонии двадцатилетняя англичанка тоже вдруг падает без чувств... Ее уносят. Девушка в трансе выгибается, жестикулирует, трясет головой, словно силясь избавиться от наваждения. Жрец укладывает ее во дворце на кровать и несколькими пассами успокаивает. Сведущие в магии дворцовые женщины суетятся вокруг гостьи.

Молодая англичанка пролежала без движения несколько часов и не помнила ничего из того, что с ней случилось...

Мерри Оттен, Альбан Банса

Перевел с французского М. Беленький

 
# Вопрос-Ответ