Самолеты улетают в горы

01 апреля 1972 года, 00:00

Самолеты улетают в горы

Снега, ледники, облака. С самолета земля Киргизии похожа на освещенное штормовое море, или белую пустыню в высоких снежных барханах вершин. Три четверти территории республики занимают горы Тянь-Шаня и Алая, нигде земля Киргизии не опускается ниже 500 метров над уровнем моря. Если в ночном полете приглядеться к тучным телам хребтов, увидишь россыпи огней на дне ущелий и огни перевалов, так похожие на близкие звезды. Долго и трудно добираться к этим огням крутолобой тропой или дорогой в частых серпентинах; трудно, но куда быстрей — воздушной трассой, пролегающей в лабиринте ущелий. Для кого же прокладывают воздушные тропы в небе Киргизии? И кто прокладывает их? Об этом наш рассказ...

Чабаны Алая

Дорога на Алай занимает сегодня 25 минут. Обыкновенный пассажирский рейс Ош — Дарауткурган заменил долгий путь по Великому Памирскому тракту. ЯК-40 научился прыгать через Алайский хребет.

Сидим в тепле, огонь в печи светел, как в каждом добром киргизском доме. Едим нежное разваренное мясо с мягкими, как козий пух, алайскими лепешками. Я вспоминаю слова Марко Поло:

«Все двенадцать дней нет ни жилья, ни травы; еду нужно нести с собой. Птиц тут нет оттого, что высоко и холодно. От великого холода и огонь не так светел и не того цвета, как в других местах, и пища не так хорошо варится...»

Яковод Шукур Джолдошев смеется: «Вот выдумщик этот Марко Поло!». Смеется его младший брат чабан Рыскул, хихикает их старая беззубая мать, хохочут ее маленькие внуки, хоть не понимают, над чем все смеются. А нам, приезжим, кажется, что не таким уж фантазером был Марко Поло, говоря о суровости этого края...

Вспоминаю дорогу к чабанам. Ветер хватает поднятую колесами пыль и несет впереди машины. Шоферу часто приходится останавливать «газик», чтобы отыскать колею дороги. Пыль лезет во все щели, сушит губы, скрипит на зубах.

Дорога кончилась, и дальше к чабанам поехали верхом, но все одно с ветром нам было не по пути. Он шел с ледников к долине, мы поднимались в горы. Мы щурили от пыли глаза, лошади низко, к самой земле, клонили головы. Отчего-то в этой дороге вспомнился старик Дюшембай; лицо у него темное и морщинистое, как кора старого карагача, глаза выгоревшие от света и солнца за многие десятки лет и бороденка такая седая и жидкая, словно ее ветер языком вылизал. Старик встретил нас на аэродроме в Дарауткургане. Говорят, он встречает и провожает все самолеты, какие прилетают на Алай. Идет к самолету, и за ним всегда неотступно без привязи, как верный щенок, шествует верблюд, тоже старый, с полысевшими горбами.

— Давно ли здесь живете, ата? — спросили мы Дюшембая.

— Отец здесь родился, отец отца тоже здесь родился и отец деда...

Рядом с нами ехал седло в седло молодой ячий фельдшер Курсан. Он не так давно вернулся с Урала, где служил в армии, и теперь уверяет нас, что лучше Алая нет земли на свете. Как тут не задумаешься: отчего, почему ему кажется так? Совсем рядом, за хребтом, — Ферганская долина, там на жирной земле растет хлопок, и меньше ста километров нужно идти на запад, чтобы попасть в таджикский поселок Джиргаталь. Это оазис. От густой зелени он издалека похож на зеленое облако. А на Алае за короткое лето едва успевает вызревать овес; здесь от большой высоты у человека без альпинистской акклиматизации будет «кругом ходить голова» и глаза начнут слепнуть от близкого солнца и ярких снегов.

Высоко в алайских пустынных ущельях растет арча. Растет не на черноземах, а там, где корнями нужно воду выжимать из камня, где ее пытаются расстелить по земле ветры да «кочко» — снежные обвалы. Но арча к солнцу тянется, хоть и ствол у нее гнутый и узловатый и ветви растрепаны бурями. Но попытайтесь дерево, веками жившее на трудной земле, посадить на землю оранжерей — усохнет; так и люди алайских пастбищ, еще в далекие-далекие века начавшие кочевье по земле гор... У них и у арчи одна почва под ногами.

Алайцы темнолицые и узкоглазые от чистого солнца, от больших снегов близких вершин. У них чаще молчание и скупая песня, чем пустое слово. У них грубая пища и трудные, высокие перевалы. У них первый закон — расстеленный перед человеком, перед путником дастархан. Есть у них в низовьях долины добротные дома. Да только гостят они в собственных домах недолго. Детей на учебу отправят, юрты залатают, старые чапаны и тулупы на новые сменят и опять в путь — зимой на зимовья, весной на самый жданный у киргизов праздник — праздник открытых от снега перевалов. Тогда наденут алайцы лучшие одежды, навьючат на лошадей походные нехитрые пожитки и погонят стада на высокие травы пастбищ.

Из дома принято выходить во двор, а мы из юрты Шукура шагнули прямо в горы. Дверь открыл — и вот он, Алай. Первый раз для нас успокоенный, без ветра и без пыльных бурь. Долина внизу в вечерней густой дымке. И воздух морозный и густой, как мелководье, встревоженное веслом. Потеплели, словно ожили от косого закатного света, неповоротливые валы предгорий, и поднялся над долиной белым чудо-островом семикилометровый пик Ленина. Рыскул погнал с крутого склона отару, чтоб поставить ее на ночевку поближе к дому, подальше от волчьих стай. В закатном свете полилось со склона «золотое руно». Мы стояли с Шукуром, курили, смотрели, как у снеговой линии яки плотным кругом устраивались на ночлег.

Улетали мы из Алая опять на ЯК-40. Провожать самолет пришел старик Дюшембай, а за ним, как всегда, следовал верный верблюд. Машину поднимал в воздух командир экипажа Фиат Дамин, его на Алае все хорошо знают. Это он учил ЯК-40 летать через Алайский хребет, садиться и взлетать на тогда еще непривычной для реактивного самолета высоте — 2500 метров.

Сколько раз он летом вхолостую — без пассажиров — садился и взлетал! Двигатель в разреженном воздухе не запускался с первого раза...

Самолет сделал круг, чтоб набрать высоту, поднялся вровень с пиком Ленина, и Алайская долина обернулась глубокой синей чашей со снежными зубчатыми краями хребтов.

Лавинщики

Вертолет — верный помощник лавинщиков. Полеты над заснеженными горами для них так же обычны, как и пешие снегомерные маршруты.

Название Тогуз-Тороо означает «долина, с девяти сторон окруженная горами». Летом долина до краев залита солнцем, зимой завалена снегом. Зима 68-го года, на редкость суровая и снежная, отрезала чабанские зимовья и поселки от Большой земли, упрятала травостои, и начался джут — падеж скота от бескормицы.

Тогда и мы угодили в этот белый плен. Вертолет поднялся в Нарыне с травы, а сел в Тогуз-Тороо по брюхо в снег. Прилететь-то прилетели, а улететь не дала погода. Мы сидели и выжидали, когда расчистят дорогу от снежных обвалов.

За сутки бульдозер прошел метров триста, и все понапрасну — со склонов сползали лавины и опять засыпали дорогу. Началась пурга, и бульдозер опять двинулся вперед. Только впереди шел поводырем дормастер. Его согнутая спина, машущие руки и пустые крики в пургу были маяком для бульдозериста. Но в какое-то мгновение с глаз бульдозериста исчезла эта спина и руки, их покрыла снежная волна лавины. Дормастер погиб...

Алай. Большое кочевье.

Через несколько дней, когда унялась пурга и снег чуть смерзся, мы увидели, как со стороны Большой земли, с перевала Ой-Каин, стали спускаться люди. Их было четверо, но они оставляли один ровный лыжный след. Это была оперативная группа Киргизской метеослужбы. Она пришла, чтоб искусственно обрушить лавины и освободить дорогу от снега. Началась работа. Люди копались в снегу, писали колонки цифр, на карте дороги рисовали длиннохвостых головастиков — предполагаемые лавины— и сожалели о том, что «сюда нельзя притащить минометы». Взрывчатку пришлось подвозить «воздухом». На вертолете прилетели и взрывники. Вот тогда и появилась долгожданная возможность нам улететь. Но мы раздумали.

— Эй, корреспонденты! — кричит крепкий парень с густой цыганской бородой. Он сбросил тулуп, остался в одном свитере, на спине у него бумажный мешок со взрывчаткой.

— Погрейтесь малость. Дела хватит на всех, и острых ощущений тоже.

Сорок килограммов аммонала на горбу, шаг, еще шаг. Лестница, выбитая ногами на верх гребня, стала скользкой. Ноги трясутся, руки немеют, щеки мерзнут, на лбу пот. Качнуло раз, еще... Чернобородый подставил плечо и помог снять мешок.

Потом взрыв, пошла лавина, оголился склон. У костра из нескольких поленьев и солярки греем руки и банку тушенки. Закопченная от солярки банка ходит по кругу. Смотрю на этих «снежных людей», вспоминаю, кто из них кто... Вот этот, с седой бородкой, очень серьезный и деловой, с револьвером на боку, в куртке и в капюшоне из лохматого собачьего меха, — Николай Васильевич Максимов, хозяин всего снега и льда Киргизии, начальник снегомерной гидрографической партии. А этот — с таким же клинышком бороды, только еще не седым, и не такой серьезный, и без револьвера — Володя Зябкий. Бородач, что пригласил нас таскать мешки, — Юра Баранов. У них с Зябкиным на счету по нескольку сот обрушенных лавин на дороге Фрунзе —Ош и на иныльчекской трассе. А этот четвертый и единственный безбородый — Виктор Фатеев, такой худой, что ему не в горы ходить, а на равнине стоять и от ветра качаться. А он так мешки таскал, что за ним не поспеешь... Фатеев — инженер-гляциолог, на его душу приходится 6578 ледяных квадратных километров.

Дорогу скоро освободили от снега, и пошли по ней караваны машин с Большой земли, груженные мукой, сахаром, кормом для скота. И не было большего праздника у людей чабанского края Тогуз-Тороо, уставших от трудной зимы. Говорят, что там было много съедено и выпито, но ни лавинщиков, ни нас на том празднике не было. Мы вместе с ними уехали освобождать от лавин иныльчекскую дорогу.

...И вот опять раздутые до предела рюкзаки катаются по полу вертолета. Опять Максимов не снимает с головы лохматый капюшон, Баранов придерживает связку лыж, чтобы она не трахнула его и меня по голове. Зябкий просматривает записи. Фатеев клюет носом; для него нет лучшего снотворного, чем дрожь вертолета. Георгий прижимает к груди кофр с аппаратурой, чтоб «не перетрясло оптику». Мы летим по снежным делам в бассейн реки Исфайрамсай...

Вертолет поднял лопастями пургу, чуть прикоснулся к снегу колесами и завис. Садиться ему нельзя — завязнет в снегу. Командир МИ-4 Лева Вересов смеется из кабины:

— Был бы у меня отпуск, остался бы с вами в этом Крыму.

Николай Максимов. Все снега и льды Киргизии под его контролем.

Он всегда шутит. Вышвыриваем из вертолета весь походный скарб, выпрыгиваем сами и отбегаем в сторону, пригибаясь от лопастей. Лева отрывает от снега вертолет, делает прощальный круг и уходит вниз, к теплой долине. Славный парень этот Лева! Через любой перевал машину проведет, почти на любом месте вертолет посадит, на всякий «SOS» прилетит. Лавинщики называют его «штатным» — значит, своим.

В этом маршруте я все-таки решил проявить упорство и сделать хотя бы несколько записей в дневнике. И вот теперь лежит передо мной блокнот с истертой, помятой обложкой. Страницы в чернильных разводах. Отдельные строки трудно разобрать оттого, что они написаны окоченевшей рукой.

«День второй. Всю ночь желали друг другу спокойной ночи. На новом месте всегда плохо спится, особенно когда под боком хрустит снег. Фатеев всю ночь тряс палатку, чтоб ее не завалило снегом. Ему веселей, он выспался в вертолете.

В четвертом часу ночи выходим к перевалу Тенгизбай. Максимов так и не дал поесть манной каши — торопил. Путь к перевалу ищем по звуку лавин. Лыжи побросали, они тонут в мучнистом снегу. Пласты снега садятся с шумом спугнутой стаи горных куропаток — кекликов. Подъем крут, идем тихо, крадучись — след в след. Каждый знает, что одно вслух сказанное слово, один неверный шаг может вызвать лавину. Высота под четыре километра, Фатеев дышит словно кузнечными мехами. Зябкий шепчет ему, что надо было бы поменьше праздновать отбытие в командировку.

До перевала рядом, рукой подать. Это если идти прямо. Правда, на крутом боку гребня лежит огромная снежная «подушка». Может, если осторожно, потихонечку, пройдем все же? Если идти в обход — несколько лишних часов работы...

Зябкий идет впереди, обернулся. Максимов ему кивает головой: «Поворачивай». Зябкий продолжает идти прямо. Даже смотря на его спину, представляю, как он в этот момент клянет «перестраховщика Макса». Прошел несколько шагов и все-таки свернул. Значит, к стоянке вернемся только ночью.

На спуске с перевала Тенгизбай мы увидели снежное месиво. Сошла без нашей помощи «подушка»... Максимов остался доволен. Зябкий сделал вид, будто ничего не произошло. Мы промолчали.

День пятый. Вчера записи не делал. Не было сил искать свечу в рюкзаке, как добрался до палатки — сразу рухнул, уснул. Сегодня опять весь день в снегомерном маршруте. Сколько можно копаться в этом снегу и оставлять кожу с пальцев на плотномере!.. Можно, кажется, сапогом разгрести снег и на глаз безошибочно определять и водность и плотность. Но Макс голову оторвет за такую фальсификацию. Вот Николай Васильевич сидит в палатке и толкует о том, как важно знать точно, сколько воды придет на поля Ферганской долины... Как будто мы не знаем, как нужна эта точность.

День седьмой. Мы пришли к Тегермачскому озеру. Максимов толкает меня в бок:

— Посмотри, какое чудо! А? Не зря живем. Стоит из-за таких мест неделю снег месить. А?

Вечер у заповедного озера Сары-Челек.

Все случилось нежданно. Солнце, янтарное от мороза, выглянуло из-за скал, по которым водопадами струился снег. Нам под ноги упали мазки света, чудом пробравшиеся сквозь частокол ельника. А когда солнце во весь рост оперлось на скалы, сразу началась в лесу игра света с тенью...

Мы все смотрели за этой игрой, кроме Юры Аранова. Он сжег на снегу глаза и теперь отмачивал их чайной заваркой.

День тринадцатый. Стол накрыт, сервирован на шесть персон. Шесть ровных кучек сухарей и шесть кружек. Спирт из НЗ. Николаю Васильевичу — 50 лет. Глоток за виновника, глоток за горы. В палатке тесно, тепло и темно. Максимов хрипло запевает свою традиционную: «Каюр погоняет собак, как тысячу лет назад...»

Завтра за нами должен прилететь вертолет. Лева Вересов не подведет, прилетит. Вот если только погода... Опять начался буран».

Москвич из Сары-Челека

Сары-Челек — одно из немногих мест, куда не следует добираться воздухом.

Знаешь, порой закрою глаза, и ведет меня малая кривая улочка к старым московским дворикам. Особенно хороши они, когда присыплет их первым снежком. Можно часами бродить... — говорил Титов, придерживая руками очки, чтобы их не сорвало лохматыми ветвями орешин,, и низко, к самой гриве лошади, клонил голову, чтоб сберечь лицо от колючего кустарника.

Звериная тропа, мокрая и скользкая от дождя, пошла круто вниз, петляя среди лесного завала. Лошади скользили, приседали на задние ноги и часто останавливались. Вдруг спокойный конь Монгол шарахнулся в сторону, сбросил седока и скрылся в зарослях кустарника. Георгий скатился следом.

— Живой? Повезло, что в кустарнике застрял, а то бы до самой реки летел, — сказал Титов.

— Я-то живой, лишь бы аппаратура цела была. На орешине кто-то, может, рысь?

— Может быть, и рысь, — ответил Титов, и мы опять поехали по тропе, только теперь чуть медленней и осторожней.

Тропа вела нас к озеру. Вдруг мы увидели, как прямо перед нами, посапывая и перекатываясь с боку на бок в застоялой луже, купается здоровенный кабан. Он так увлекся, что даже не услышал, как мы подъехали. Только услышав крик — пожелание Титова «С легким паром!», секач выскочил из лужи, завертелся растерянно и бросился к лесу. Из чащи донесся шум, треск, поднятый удирающим секачом и всем его большим семейством. Много беспокойства принес кабан засыпающему лесу. Зайца-толая напугал, тот белой дрожащей стрелой пронесся мимо нас. Дикобраз так перетрусил, что не стал распускать свой игольчатый щит, а поспешил укрыться в норе. Старого филина, сидевшего на дереве устрашающим чучелом, словно ветром сдуло. Он успел только удивленно ухнуть и провалиться в густую темноту леса. Лесной переполох передался и озеру: из прибрежных камышей поднялась стая черных индийских гусей...

Пока в старой хижине закипал чай на «буржуйке» и отогревались стены, остывшие за долгое отсутствие людей, мы сидели на берегу Сары-Челека. И зубровед Кенеш Шабданов, и заместитель директора заповедника по научной части Эдуард Константинович Титов, и младший научный сотрудник Гриша Вабак; мы сидели и молча праздновали встречу с озером.

Вода в Сары-Челеке стала темнее вечернего непогодливого неба, от безветрия ее, казалось, стянуло черным зеркалом льда. С безмолвным всплеском упала в озеро снежная вершина, расколола черное зеркало и сама словно вмерзла в озеро. Трудно было понять, где вершина, а где ее отражение. Малые облака нашли приют от верхнего ветра в глубокой каменной ловушке отвесных берегов. От света вечерней зари свечами запылали ели, вцепившиеся корнями в крутолобье скал, засветились пряди облаков и шерсть на спинах зубров, потянувшихся к водопою...

— О красоте будешь писать? — тихо спросил Титов.

Меня удивил в голосе Титова этот осторожный шепот. Я привык к тому, что если он говорил о заповеднике, то громко и беспокойно.

Да, ему есть о чем беспокоиться. Я ведь не сразу понял, почему Титов повел нас на озеро через рощу в Кольте-Сае. Орешины, какие там орешины — трехсотлетние! Каждая крона во все небо, каждый ствол в три обхвата. Мы оставили лошадей и долго ходили по реликтовой роще. А потом Титов показал бумагу с планом лесозаготовок на территории заповедника. Трудно даже подумать, что в следующий наш приезд мы можем не увидеть Кольте-Сая...

Ишембай Абдраимов провожает самолеты. Они улетают из Фрунзе в горы Тянь-Шаня и Алая.

И это присутствие на вороньем пиру. Вороны разворотили листья и клевали голову убитого кабана. Убил его не волк, не барс, а человек — браконьер. И еще рассказ о ручном благородном олене Ваське, который встречал всех гостей у ворот заповедника. Да и нас когда-то встречал и за ванильный пряник охотно вертелся перед фотокамерой. Когда Ваську убили браконьеры, заняла его место у ворот ланка по кличке Любка. Но ее тоже убили. С тех пор олени перестали доверять людям. Они ушли в дальние леса заповедника.

Уходят и другие звери — на землях заповедника до сих пор стоит село. Небольшое. Но дороги, дома, выкошенные луга — все тревожит зверя, голодно и неуютно становится жить ему в Сары-Челеке...

После долгого рассказа Эдуарда Константиновича мы поняли, что совершили ошибку, прилетев в Сары-Челек на вертолете. Несколько кругов вертолета над озером принесли много беспокойства зверью, согнали его с лежек и привычных пастбищ. Значит, впредь никаких вертолетов, будем добираться в заповедник только на лошадях и пешком.

Наш маленький караван пробирается к Туманьяку через лесные завалы. Титов не мог отпустить нас, не показав это дикое, бестропное место. Идет дождь со снегом. Под копытами лошадей хлюпает вода. Сырые ветки бьют по лицу. Титов что-то говорит о Москве, в которой родился и вырос, и о том, что из-за этого Сары-Челека уже три года не может толком побродить по старым московским дворикам.

Хозяева горных трасс

Они летают из долины в горы, к людям. И каждый полет — это испытание воли, мужества и находчивости пилота. Горы не любят шутить.

Когда люди пастбища Челек увидели среди всадников Зарлыка Исманова, они забеспокоились: «Вынужденная посадка? Авария?» Исманов ответил, что приехал посмотреть, можно ли здесь посадить самолет...

Вначале Зарлык Исманов присматривался к сыртам с воздуха — с борта АН-2, потом мы уже вместе пробирались по ущелью на машине, а через перевал — на лошадях по вьючной тропе.

Чабаны смотрели на летчика выжидающе: хватит ли этой короткой полоски земли, упирающейся в крутой склон хребта, чтобы посадить машину? Сомневались люди — ведь сюда, на высоту 3400, не прилетал еще ни один самолет.

Зарлык молча прошел всю полосу земли. Чабаны шли за ним следом, тихо перешептываясь между собой. Наконец он сказал:

— Ждите, на днях прилечу.

...Погода нелетная. Пржевальск не принимает и не выпускает самолеты. Мы сидим в домике на краю взлетного поля с Зарлыком Исмановым. Из окна виден строй зачехленных «Антонов», прижатых к земле тяжелым туманом. Исманов рассказывает:

— Да, была столица. Комфортабельный ИЛ-18. Рейсы в Москву, в Ленинград, в Адлер. И не было этих беспокойных поисков перевалов, цирковых посадок на «пятачках» среди скал... Раздумывал, конечно,— менять ли трассы? Но недолго. В горах трудно летать, но ведь тем людям, что живут там, за перевалами, куда трудней. Знакомо мне их ремесло,, сам ведь жизнь с чабанской тропы начинал...

Туман спустился на Иссык-Куль. Открылись перевалы Терскея. Развиднелось как-то сразу. Техники стали расчехлять самолеты и греть моторы. Началась погрузка тюков и ящиков. Зарлык тоже стал собираться:

— Мне пора на пастбище Челек. Надо успеть до прихода больших снегов перебросить на зимовье теплую одежду и продукты.

Летим кызыл-джарской трассой. Смотрю в приоткрытую дверь пилотской кабины на Сережу Мещерякова. Руки ладно лежат на штурвале. Крен вправо, крен влево. Каменная стена слева, каменная стена справа. Такое впечатление, что летим по туннелю. Над перевалом ветер. Он трясет «Антона» и тянет его вниз, на скалы. Наконец просветлело — вырвались из каменного мешка, прошли перевал. Сережа чуть ослабил взмокшие руки, оглянулся, улыбнулся: «Пронесло». Я облегченно вздохнул. Георгий кивнул: «Вот видишь, как все хорошо». Только врач Борис Петрович Шубенко не видал перевала, не чувствовал тряски. Он сидел, сложив руки на коленях, и безразлично смотрел на табличку «Не курить». Врач, наверно, очень устал. Всю ночь он давал из Оша консультации по телефону. Разговоры не помогли, пришлось лететь самому принимать роды.

— Ну как летать над горами? — спрашивает меня Сережа.

— Красиво, но страшно. А над равниной?

— Скучно! — кричит он и улыбается.

Думаю: «Пижон же ты, Серега! Я же видел, как у тебя руки взмокли и как по вискам бегали голубые жилки».

Вот такая эта кызыл-джарская трасса. Ее нет в расписании пассажирских рейсов. Когда летчики летят в Кызыл-Джар, пассажиров на борт не берут — опасно. Этот АН-2 летел по санзаданию, чтобы спасти женщину и двух новорожденных.

Горы посветлели. Погасли сигнальные огни. Смотрю на взлетающие самолеты и пытаюсь представить, что отсюда, из Фрунзе, до Пржевальска нужно было лететь неделю (сейчас — меньше часа!) и что машина с бензином добиралась туда раньше самолета. Пытаюсь представить, как перед посадкой в Тогуз-Тороо высоту снега определяли брошенным с борта самолета камнем. И как бортмеханик Саша Тищенко во время посадочного пробега лез по фюзеляжу Р-5 загружать хвост, чтоб самолет не зарылся носом в снег...

— Не верится? Вам всегда кажется, что мы, старики, на выдумки горазды. Вот так и учились летать над горами, — говорит Ишембай Абдраимов.

Мы идем по краю взлетного поля. С нами идет седой человек и вспоминает:

— Еще один забавный случай был. Летим в Дюльбельджин по срочному вызову к больному. Профессор сжался в комок и боится на землю посмотреть. Вижу, костры неверно разложили, но туда ведь еще не прилетал самолет... Захожу на посадку — люди бегут навстречу. Мы с бортмехаником машем им, чтобы уходили, а они приняли это за приветствие и еще быстрей бежать. Захожу с другой стороны, а они тоже развернулись и опять бегут навстречу. Четыре раза заходил на посадку, так ничего и не вышло. А профессор долго еще не мог понять, что мы вернулись обратно и, вообще, что он остался в живых...

Об Абдраимове много уже писали газетчики, называли его «киргизским Чкаловым». Он первым из киргизов поднял в воздух самолет, первым пролетел над горами. Он один из тех людей, о которых говорят, что по их биографиям можно писать историю страны. Вот биография Абдраимова в двух словах: Таласский детдом. Учеба на Украине в ФЗУ. Комсомольская путевка в летное училище. Полеты на У-2, борьба с басмачами. Первые пассажирские рейсы и работа в санавиации. Борьба с малярией и саранчой. Долгий полет до Берлина. И опять Аэрофлот. И знак «Заслуженный пилот СССР» под № 1. Абдраимов летает уже сорок лет...

Мимо нас с ревом проносятся ИЛы, АНы, ЯКи, МИ. Самолеты и вертолеты улетают из Фрунзе в горы и увозят на своих бортах чабанов и альпинистов, нефтяников и энергетиков, ученых н просто пассажиров. Везут во все уголки Тянь-Шаня и Алая, каждого по своим неотложным делам: на работу, в отпуск, на базар, на свадьбу...

Евгений Котлов, Георгия Шумейко (фото), наши специальные корреспонденты

Просмотров: 6919