Кир. Булычев. Я вас первым обнаружил!

01 июля 1970 года, 00:00

Рисунки И. Голицына

Джерасси не спится по утрам. В шесть, на рассвете, он включает внутреннюю связь и громко спрашивает Марту:

— Ты проснулась?

Мы все слышим его пронзительный голос, от которого не спрячешься под одеяло, не закроешься дедушкой. Голос неотвратим, как судьба.

— Марта, — продолжает Джерасси, — сегодня мы что-то очень интересное найдем в фундаменте. Нечто крайне любопытное. Ты как думаешь, Марта?

Марте тоже хочется спать. Марта тоже ненавидит Джерасси. Она говорит ему об этом. Джерасси хохочет, и динамик усиливает его хохот. Капитан подключается к сети и говорит укоризненно:

— Джерасси, до подъема еще полчаса. Кстати, я только что сменился с вахты.

— Прости, капитан, — отвечает Джерасси. — Сейчас мы потихоньку соберемся, уйдем на объект, и ты выспишься. Утренние часы втрое продуктивнее дневных. Всего два дня осталось. Не так ли?

Капитан не отвечает. Я сбрасываю одеяло и сажусь. Ноги касаются пола. Коврик в этом месте чуть протерся. Тысячу раз я наступал на него по утрам. Приходится вставать. Джерасси прав: утренние часы лучшие.

После завтрака мы выходим из «Спартака» через грузовой люк. По пандусу, исцарапанному грузовыми тележками. За ночь на пандус намело бурого песка, щебня, сухих веток. Мы без скафандров. До полудня, пока не разгуляется жара, достаточно маски и баллона за спиной.

Безнадежная, бурая, чуть холмистая равнина тянется до самого горизонта. Пыль висит над ней. Пыль забирается повсюду — в складки одежды, в башмаки, даже под маску. Но пыль все-таки лучше грязи. Если налетает сизая туча, выплескивается на долину коротким ливнем, то приходится бросать работу и добираться по слизи до корабля, пережидать, пока просохнет. В эти минуты бессильны даже вездеходы.

Вездеход ждет нас у пандуса. Можно дойти до раскопа пешком, за десять минут, но лучше эти минуты потратить на работу. Нам послезавтра улетать — запасов осталось в обрез на обратный путь. Мы и так задержались. Мы и так уже шесть лет в полете. И пять займет обратный путь.

Рано с Захиром возятся у второго вездехода. Геологи собираются в последнюю экспедицию. Мы прощаемся с ними и занимаем места в машине. Места в ней привычны, как места за столам, как места в кают-компании. Я вешаю аппаратуру на крючок слева. Месяц назад мы попали в яму, и я разбил об этот крючок плечо. Я обмотал его тогда мягкой лентой. Не оборачиваясь, вешаю на крюк сумку с аппаратурой.

Джерасси протягивает длинные ноги через проход и закрывает глаза. Удивительно, что человек, который так любит спать, может просыпаться раньше всех и будить нас отвратительным голосом.

— Джерасси, — говорю я. — У тебя отвратительный голос.

— Знаю, — отвечает он, не открывая глаз. — У меня с детства пронзительный голос. Но Веронике он нравился.

Вероника, его жена, умерла в прошлом году. Исследовала культуру вируса, найденного нами на заблудившемся астероиде. Тогда умер и Калниньш.

Вездеход съезжает в ложбину, огороженную большими щитами, чтобы раскоп не так заносило пылью. Я спрыгиваю на землю третьим, вслед за Мартой и Долинским. Щиты мало помогают — пыли за ночь намело по колено. Джерасси уже тащит хобот пылесоса, забрасывает его в раскоп, и тот, будто живой, принимается ползать по земле, пожирая пыль.

Вести здесь археологические работы — безумие. Пылевые бури способны за три дня засыпать небоскреб, следа не останется. А за следующие три дня они могут вырыть вокруг него стометровую яму. Бури приносят также сажу и частицы древесного угля от бесконечных лесных пожаров, что бушуют за болотами. Мы не смогли пока датировать ни единого камня. Мы так и не знаем, кто и когда построил это поселение, кто жил в нем. Мы не знаем, что случилось с обитателями этой планеты, куда они делись, отчего вымерли. И мы ждем, пока пылесос очистит раскоп, потом спустимся туда, вооружимся скребками и кисточками и будем пялить глаза в поисках кости, обломка горшка, шестеренки или, на худой конец, какой-нибудь органики.

Рисунки И. Голицына

— Они основательно строили, — говорит Джерасси. — Видно, бури и тогда им мешали жить.

В раскопе вчера обнажилась скальная порода — фундамент здания или зданий, которые мы копали, врезался в скалу.

— Они очень давно ушли отсюда, — сказала Марта. — Если переворошить пустыню, мы отыщем и другие строения. Или их следы.

— Надо было бы получше проверить горы за болотом, — говорю я. — Здесь мы ничего так и не найдем.

— Но мачта, — сказал Джерасси.

— И пирамида, — сказала Марта.

Мачту мы увидели еще при первом облете. Но ее унесло очередной бурей раньше, чем мы сюда добрались. И схоронило в недрах пустыни. Пирамидку мы откопали. Если бы не было пирамидки, мы не стали бы третью неделю подряд барахтаться в раскопе. Метровая пирамидка стоит перед нами, шероховатая, влившаяся в скалу и будто выросшая из нее. Пирамидку мы обязательно возьмем с собой. Остальные находки — обломки обтесанного камня и рубцы на скалах. Ни надписей, ни металла...

— В горах жить было нельзя. Скалы как терка, воды нет и не было.

Джерасси опять прав. Не проживешь ни в болотах, по которым плавают, сплетя корни, кущи колючих кустов, ни в горах, таких, что к ним не подберешься. И океан. В нем лишь самые примитивные формы жизни. Жизнь ушла куда-то отсюда. Может, погибла.

Мы спускаемся в раскоп. Рядом со мной Долинский.

— Пора домой, — говорит он, отслаивая ножом породу. — Тебе хочется?

— Хочется, — говорю я.

— А я не знаю. Я стал летучим голландцем. Кто нас ждет?

— Ты знал, на что идешь, — отвечаю я.

— Я знал. Когда мы улетали, то были первыми, были героями. А что может быть печальнее, чем образ забытого героя? Все заняты своими делами, а он ходит по улицам и пристает к прохожим: «Вы меня случайно не помните?» — «Нет, не помним». Представляешь, насколько изменится мир за двести лет? Тредиаковские и моторельс... Рип Ван Винкль и атомный котел...

— Смотри, по-моему, металл, — говорю я.

Долинский сдал. Мы все сдали. Мы все жили эти годы целью, что была в конце пути. Планетной системой, которую никто до нас не видел, звездными течениями, тайнами великих открытий. Мы достигли планетной системы. За это время на Земле прошло сто лет. Шесть лет наши открытия и находки откладывались миллионами символов, цифр и формул в ячейках Мозга, на складах и в лабораторных шкафах. Весь последний год мы метались по планетной системе, спешили, спешили, спешили, высаживались на мертвых астероидах и приближались к ядовитым планетам, тормозили, набирали скорость, понимали, что неотвратимо приближается время повернуть домой, ждали и боялись этого момента, потому что елка была уже убрана игрушками, праздник был в самом разгаре, подарки розданы, — оставалось проводить гостей и заняться мытьем посуды, уборкой, пора было снимать с елки стеклянные шары и прятать их в шкаф. И мы понимали, что праздник не оправдал ожиданий. Все было как положено, но Дед Мороз не пришел. Сенсаций не было.

К последней планете мы подлетели, когда до возвращения оставался месяц. Большего она, казалось бы, и не заслуживала. Почти мертвая планета. И здесь мы нашли следы разумных существ. Мы были первыми людьми Земли, кто обнаружил наконец реальные следы разумных существ. И в промежутках между ливнями и пыльными бурями мы вгрызались в песок и скалы, рылись в пыли, чтобы узнать все, что можно, об этой разумной жизни. И вот послезавтра старт. И пять лет обратного пути.

Тяжелый матовый шарик размером с лесной орех лежал у меня на ладони. Он не окислился. Он был очевиден, как песок, как скалы, как туча, нависшая над нами.

— Джерасси! — крикнул я. — Шарик.

— Что?

Поднимающийся ветер относил слова в сторону.

— Какой шарик?

Заряд пыли обрушился на нас сверху.

— Переждем? — спросила Марта, подхватив шарик. — Тяжелый...

— К вездеходу, — сказал по рации капитан. — Большая буря.

— Может, мы ее переждем здесь? — спросил Долинский. — Мы только что нашли шарик. Металлический.

— Возвращайтесь к вездеходу. Большая буря.

— Погоди, — сказал Джерасси. — Если в самом деле большая буря, то лучше нам забрать пирамидку. Ее может так засыпать, что за завтрашний день не раскопаем. Й придется улетать с пустыми руками.

— Не раскопаем — оставим здесь, — сказал капитан. — Она снята нами, обмерена... А то вас самих засыплет. Раскапывай тогда...

Долинский засмеялся.

— Мы будем держаться за находки. Нас не унесет.

Новый заряд пыли обрушился на нас. Джерасси сказал:

— Взялись за пирамидку? Мы согласились.

— Долинский, подгони сюда вездеход. Там все готово.

Вездеход был снабжен подъемником.

— Приказываю немедленно вернуться на корабль, — сказал капитан.

— А где геологи? — спросил Джерасси.

— Уже возвращаются.

— Но мы не можем оставить здесь эту пирамидку.

— Завтра вернетесь.

— Буря обычно продолжается два-три дня.

Говоря так, Джерасси накинул на пирамидку петлю троса. Я взялся за резак, чтобы отпилить лучом основание пирамидки. Резак зажужжал, и камень покраснел, затрещал, борясь с лучом, сопротивляясь ему.

Туча — такой черной я еще не видал — нависла прямо над нами, и стало темно, пыль взлетала облаками, ветер норовил утянуть вверх, закрутить в смерче. Я оттолкнул Марту, которая принялась было помогать мне, крикнул ей, чтобы пряталась в вездеходе. Ветер налетел сзади, чуть не повалил меня, резак дернулся в руке и прочертил по боку пирамидки алую царапину.

— Держись! — крикнул Джерасси. — Немного осталось!

Пирамидка не поддавалась. Успела ли Марта спрятаться в вездеходе? Там, наверху, скорость ветра несусветная. Трос натянулся. По рации что-то сердитое кричал капитан.

— Может, оставим, в самом деле?

Джерасси стоял рядом, прижавшись спиной к стенке раскопа. Глаза у него были отчаянные.

— Дай резак!

— Сам!

Пирамидка неожиданно вскрикнула, как вскрикивает срубленное дерево, отрываясь от пня, и маятником взвилась в воздух. Маятник метнулся к противоположной стенке раскопа, разметал пластиковые щиты и полетел к нам, чтобы размозжить нас в лепешку. Мы еле успели отпрыгнуть. Пирамидка врезалась в стену, взвилось облако пыли, и я потерял из виду Джерасси. Любой ценой выскочить из ловушки, из ямы, в которой бесчинствовал, метался маятник, круша все, стараясь вырваться из объятий троса.

Ветер подхватил меня и понес, словно сухой лист, по песку, я старался уцепиться за песок, и песок ускользал между пальцев, я даже успел подумать, что чем-то похож на корабль, несущийся на скалы, якоря которого лишь чиркают по дну и никак не могут вонзиться в грунт. Я боялся потерять сознание от толчков и ударов, мне казалось, что тогда я стану еще беззащитнее, тогда меня будет нести до самых болот и никто никогда меня не отыщет.

Меня спасла скала, обломком зуба вылезавшая из песка. Ветер приподнял меня, оторвал от земли, словно хотел забросить в облака, и тут эта скала встала на пути, подставила острый край, и я потерял сознание.

Я пришел в себя. Было темно и тихо. Песок, схоронивший меня, сдавливал грудь, сжимал ноги, и стало страшно. Смерть в этой могиле представилась мне настолько ясно, что меня охватила судорога, тело без приказания мозга рванулось кверху... и ничего не случилось. Я был заживо погребен.

«Теперь спокойно, — сказал я себе. — Теперь спокойно».

— «Спартак», — сказал я вслух. — «Спартак».

Рация молчала. Рация была разбита. Что ж, мне повезло, сказал я. Могло разбить маску, и я бы задохся. Пошевелил пальцами. Прошла минута, две, вечность, и я убедился, что могу двинуть правой рукой. Еще вечность — и я нащупал рукой край скалы.

И когда я понял, что все-таки выбрался на поверхность, когда ушла, пропала паника первых мгновений, вернулось все остальное.

Сначала боль. Меня основательно избило в бурю, в довершение ударило о скалу так, что не только больно дотронуться до бока, но и дышать больно. Наверно, сломало ребро. Или два ребра.

Что с воздухом? Я взглянул на указатель. Воздуха оставалось на час. Значит, с начала бури прошло три часа. И почему я не взял из вездехода запасной баллон? Их там штук пятьдесят, резервные. И каждый — на шесть часов. Положено иметь при себе как минимум два. Но лишний баллончик мешает работать в раскопе, и мы оставляли их в вездеходе. А как далеко я от корабля? И добрались ли до корабля остальные? И если добрались, догадались ли, в какую сторону унесло меня, где искать?

Я присел под скалу, переводя дыхание. Скала была единственным надежным местом в этом аду. Корабля не было видно. Даже если он и стоял совсем близко. В пыли ничего не разглядишь даже за пять метров. Ветер был не так яростен, как в начале бури. Хотя, может быть, я себя обманывал. Я ждал, пока очередной порыв ветра разгонит пыль, прижмет ее к земле. Тогда я осмотрюсь. Мне очень хотелось верить в то, что ветер прижмет пыль и тогда я увижу «Спартак».

В какую сторону смотреть? В какую сторону идти? Очевидно, так, чтобы скала оставалась за спиной. Ведь именно она остановила мой беспорядочный полет.

Я не дождался, пока ветер прижмет пыль. Я пошел навстречу буре. Воздуха оставалось на сорок четыре минуты (плюс-минус минута).

Потом его оставалось на тридцать минут. Потом я упал, и меня откатило ветром назад, и я потерял на этом еще пять минут. Потом оставалось пятнадцать минут. И потом я перестал смотреть на указатель.

Неожиданный штиль, передышка, случился уже тогда, когда, по моим расчетам, воздуха не оставалось вовсе. Я брел сквозь медленно опускающуюся пыль и старался не обращать внимания на боль в боку, потому что это уже не играло ровным счетом никакой роли. Я старался дышать ровно, но дыхание срывалось, и мне все время чудилось, что воздух уже кончился.

Он кончился, когда в оседающей пыли, далеко, на краю света, я увидел корабль. Я побежал к нему. И воздух кончился. Задыхаясь, я сорвал маску, хоть это не могло спасти меня, легкие обожгло горькой пылью и аммиаком...

Локатор увидел меня за несколько минут до этого.

Я очнулся в госпитале, маленьком белом госпитале на две койки, в котором каждый из нас побывал не раз эти годы. Залечивая раны, простуды или отлеживаясь в карантине. Я пришел в себя и сразу понял, что корабль готовится к старту.

— Молодец, — сказал мне доктор Грот. — Молодец. Ты отлично с этим справился.

— Мы стартуем? — спросил я.

— Да, — сказал доктор. — Тебе придется лечь в амортизатор. Твоим костям противопоказаны перегрузки. Три ребра сломал, и порвана плевра.

— Как остальные? — спросил я. — Как Марта? Джерасси? Долинский?

— Марта в порядке. Она успела забраться в вездеход. Тебя послушалась.

— Ты хочешь сказать...

— Джерасси погиб. Его нашли после бури. И представляешь, как грустно — в тридцати шагах от раскопа. Его швырнуло о вездеход и разбило маску. Мы думали, что ты тоже погиб.

— А Долинский?

— Он здесь...

И больше я ни о чем не спрашивал. Доктор ушел готовить мне амортизатор. А я лежал и снова по секундам переживал свои действия там, в раскопе, и думал: вот в этот момент я еще мог спасти Джерасси... и в этот момент тоже... и тут я должен был сказать: к черту пирамидку, капитан сказал: возвращаться, и мы возвращаемся... Наверное, наша беда в том, что мы очень много пережили за эти годы и видели, как гибли наши товарищи, и решили, что сам черт нам не брат. И все из-за этой пирамидки...

На третий день после старта «Спартак» набрал крейсерскую скорость и пошел к Земле. Перегрузки уменьшились, и я, выпущенный из амортизатора, доковылял до кают-компании.

— Я поменялся с тобой очередью на сон, — сказал Долинский. — Доктор говорит, тебе лучше с месяц пободрствовать.

— Знаю, — сказал я.

— Ты не возражаешь?

— Чего возражать? Через год увидимся.

— Я вам кричал, — сказал Долинский. — Чтобы вы бросали эту пирамидку и бежали к вездеходу.

— Мы не слышали. Впрочем, это не играло роли. Мы думали, что успеем.

— Я отдал шарик на анализ.

— Какой шарик?

— Ты его нашел. И передал мне, когда я пошел к вездеходу.

— А... Я совсем забыл. А где пирамидка?

— В грузовом отсеке. Она треснула. Ею Марта с Рано занимаются.

— Значит, моя вахта с капитаном?

— С капитаном, Мартой и Гротом. Нас теперь мало осталось.

— Лишняя вахта.

— Да, лишний год для каждого.

Вошел Грот. Он держал в руках листок.

— Чепуха получается, — сказал Грот. — Шарик совсем молодой. Добрый день, Долинский. Так я говорю, шарик слишком молод. Ему только пятнадцать лет.

— Нет, — сказал Долинский. — Мы же сколько дней просидели в том раскопе. Он древний как мир. И шарик тоже.

— Вы шарик обследовали?

— Да. Сплав мне неизвестен. Тверд невероятно. Элементы знакомые, а сплав неизвестен.

Капитан стоял в дверях кают-компании, слушал наш разговор.

— Вы не могли ошибиться, Грот? — спросил он.

— Мне бы сейчас самое время обидеться, — сказал доктор. — Мы с Мозгом четыре раза повторили анализ. Я сам сначала не поверил.

— Может, его Джерасси обронил? — спросил капитан, обернувшись ко мне.

— Долинский видел — я его выскоблил из породы.

— Тогда еще один вариант остается.

— Он маловероятен.

— Почему?

— Не могло же за пятнадцать лет все так разрушиться.

— На этой планете могло. Вспомни, как тебя несло бурей. И ядовитые пары в атмосфере.

— Значит, вы считаете, что нас кто-то опередил?

— Да. Я так думаю.

Капитан оказался прав. На следующий день, распилив пирамидку, Марта нашла в ней капсулу. Когда она положила ее на стол в лаборатории и мы столпились за ее спиной, Грот сказал:

— Шаль, что мы опоздали. Всего на пятнадцать лет. Сколько поколений на Земле мечтало о контакте. А мы опоздали.

— Несерьезно, Грот, — сказал капитан. — Контакт есть. Вот он, здесь, перед нами. Мы все равно встретились с ними.

— Многое зависит от того, что в этом цилиндре.

— Надеюсь, не вирусы? — сказал Долинский.

— Мы его вскроем в камере. Манипуляторами.

— А может, оставим до Земли?

— Терпеть пять лет? Нет уж, — сказал Рано.

И мы все знали, что любопытство сильнее нас — мы не будем ждать до Земли. Мы раскроем капсулу сейчас.

— Все-таки Джерасси не зря погиб, — сказала тихо Марта. Так, чтобы только я услышал.

И я кивнул. Я взял ее за руку. У Марты были холодные пальцы...

Щупальца манипулятора положили на стол половинки цилиндра и вытащили свернутый листок. Листок упруго развернулся. Через стекло всем нам было видно, что на нем написано.

«Галактический корабль «Сатурн». Позывные 36/14.

Вылет с Земли-14 — 12 марта 2167 г.

Посадка на планете — 6 мая 2167 г.»

Дальше шел текст — и никто из нас не прочел текста. Мы не смогли прочесть текста. Мы снова и снова перечитывали первые строчки: «Вылет с Земли 14—12 марта 2167 г.» — пятнадцать лет назад. «Посадка на планете — 6 мая 2167 г.» — тоже пятнадцать лет назад.

Сто лет назад по земному исчислению наш корабль ушел в Глубокий космос. Сто лет назад мы покинули Землю, уверенные в том, что никогда не увидим никого из наших друзей и родных. Мы уходили в добровольную ссылку, длиннее которой еще не было на Земле. Мы знали, что Земля отлично обойдется и без нас, но мы знали, что жертвы наши нужны ей, потому что кто-то должен был уйти в Глубокий космос, к мирам, которые можно было достигнуть, только пойдя на эти жертвы. Космический вихрь унес нас с курса, год за годом мы стремились к цели, мы теряли наши годы и отсчитывали годы, идущие на Земле.

«Вылет с Земли... посадка...» В тот же год.

И каждый из нас, как бы крепки ни были у него нервы, как бы рассудителен и разумен он ни был, пережил в этот момент свою неповторимую трагедию. Трагедию ненужности дела, которому посвящена жизнь, нелепости жертвы, которая никому не потребовалась.

«Знал бы Джерасси», — подумал я почему-то.

— Значит, они научились прыгать через пространство, — сказал, наконец, капитан.

И я заметил, что он сказал «они», а не «мы», хотя всегда, говоря о Земле, мы употребляли слово «мы».

— Это хорошо, — сказал капитан. — Это просто отлично. И они побывали здесь. До нас.

Остальное он не сказал. Остальное мы договорили каждый про себя. Они побывали здесь до нас. И отлично обошлись без нас. И через пять лет мы опустимся на земной космодром (если не погибнем в пути) и удивленный диспетчер будет говорить своему напарнику: «Погляди, откуда взялся этот бронтозавр? Он не знает, как положено садиться! Он нам разобьет оранжереи вокруг Земли и погнет зеркало космической обсерватории! Пускай роботы подхватят этих дикарей и до выяснения, кто такие, зачем прилетели на Землю, поместят в самый строгий изолятор...»

Рисунки И. Голицына

Мы должны были радоваться! Невероятного прогресса достигла наша планета. Космос стал обыденным, и многие дальние точки его доступны. И этого добились наши потомки. Но...

— Знаешь, — сказала Марта, зайдя вечером ко мне в каюту. — Может, лучше бы мы послушались капитана и вернулись без пирамидки. И Джерасси был бы жив...

— Ничего не поделаешь, — ответил я. — Это банально, но это истина: люди никогда не могут отказаться от возможности овладеть знанием. Чего бы это ни стоило. Нас послали, чтобы открыть, исследовать этот мир. И мы это делали.

— Зачем?

— А разве те, кто посылал нас, знали, что научатся летать куда быстрее? Что же, надо было отложить полет до тех пор, пока он не станет обыденным? Да и добились бы чего-нибудь люди, если бы они откладывали свои попытки?

— Ты успокаиваешь себя. Тебе тоже грустно.

— Конечно, грустно. Мы — осечка. Все, или почти все, добытое, найденное нами уже добыто еще раз. Вернее, раньше, чем мы это сделали. И проще. И без жертв.

— Лучше бы мы не находили эту пирамидку, — повторила Марта. — Меня пугает обратный путь. Пять лет возвращения в мир, где наши открытия не нужны. Это будут очень печальные годы.

— Мы будем работать, — не очень убедительно сказал я. Мне самому не хотелось представлять себе бесконечность этих лет. Для Земли мы станем живыми памятниками истории. Кажется, в этом будет наша главная ценность.

Щелкнул динамик внутренней связи. Капитан сказал:

— Внимание всех членов экипажа. Слушайте рацию дальнего приема.

Потрескивание и шорохи космоса... Фраза, начавшаяся с середины:

— ...с точностью до тысячи километров. Повторяю: «Спартак»! «Спартак»! Вы меня слышите? Ложусь на встречный курс!

Голос был молодым. Говоривший старался говорить сухо и деловито, но голос дрожал и срывался:

— Я — патрульный корабль «Олимпия»! Наконец-то мы вас обнаружили! Семнадцать лет мы идем по вашим следам! Мы уже отчаялись найти вас! Меня зовут Артур Шено! Я вас первым обнаружил! Перехожу на прием. Через три дня встретимся... Вы себе представить не можете, сколько у меня новостей! И еще на борту «Олимпии» мешок лесных орехов. Это для Долинского. Он же любит лесные орехи. И банка варенья из крыжовника. Для Рано. А для Джерасси с Вероникой настоящий торт из «Лакомки». Вы слышите меня, Джерасси? Черт возьми, я вас первым обнаружил...

Потом была пауза. И я успел вспомнить, как тосковал Джерасси по настоящему торту из «Лакомки». И капитан сказал:

— Патрульный корабль «Олимпия»! Я — «Спартак». Выхожу на связь...

Рубрика: Без рубрики
Просмотров: 4706