Охотники Берингова пролива

01 июня 1989 года, 00:00

Менгиры — священные камни эскимосов.

Возвращение в Сиреники

Едва наша байдара обогнула мыс Чукотский, Тимофей Панаугье сразу засомневался, сможем ли высадиться в Сирениках — вдоль всего южного берега гулял накат, а возле поселка не было от него защиты — ни лагуны, ни берегового изгиба. За мысом Столетия, оценив силу прибойной волны, наш капитан твердо уверился — высадка будет на грани возможного. Да и бензин кончается, а идти еще часа два.

Недалеко от дома стрелок Витя Миенков разрядил карабин в сторону скал, и сильное эхо, вспугнув множество птиц, покатилось к поселку. Я догадалась — это способ известить людей в Сирениках, что кто-то идет к ним с моря и нуждается в помощи. Показался родной берег, весь в пене наката, словно в белом огне. На берегу никого, кроме двух ребятишек, но Тима отдает приказ готовиться к высадке. Он уже принял решение — будем «выкидываться на моторе». Удерживая байдару поперек волны на кормовом якоре и носовом конце, мы пойдем на моторе «до упора». Успех такой высадки во многом зависит от помощи встречающих, только где они?

Зверобои из поселка Сиреники.

Лицо Тимы становится отрешенным. В эти мгновения он один отвечает за жизнь пятерых людей и должен с честью привести байдару домой. Обычно тихий и застенчивый, сейчас он властно отдает распоряжения. Моторист Сергей Нанухтак бросит якорь, Витя — носовой конец, Коля Конюхов, наш орнитолог, поможет Нанухтаку выдернуть мотор, а мое дело — сберечь документы и полевые дневники от воды, если нас накроет волной или перевернет. Как всегда в трудные минуты, охотники невозмутимы, разговаривают мало.

Влажный воздух содрогается от ударов наката, кидающего на берег тысячетонные валы из воды и камней. Ребятишки заметили нас: один бежит в поселок, другой к берегу — принять конец. Из поселка по склону торопливо спускаются две фигурки взрослых. Успеют ли? Бензина осталось чуть-чуть.

Конец, привязанный к пых-пых — надутой нерпичьей шкуре-поплавку,— летит прямо под ноги подоспевших Николая Ранумая и Розы, верной жены Панаугье, всегда чувствующей приход мужа с моря. Подбегают еще люди, хватают конец, с силой упираются в песок, не давая прибойной волне перевернуть байдару. Нанухтак и Коля рывком вынимают мотор, успевая предупредить чирканье лопастей винта о гальку. Но якорь, брошенный мгновением раньше, не зацепил грунт, нашу лодку продолжает нести на берег, и, как ни стараются принявшие конец, они не могут выбрать и натянуть его. Тогда поразительно ловко, не выпуская румпеля, Тима поддергивает трос якоря, тот входит в грунт и тормозит наш полет.

Отраженная берегом волна высоко задрала нос байдары, но люди, успев выбрать слабину, вцепились в конец намертво, да и Витя уже прыгнул в кипящую воду и всем телом повис на носу, стараясь удержать байдару от поворота бортом к волне. На помощь ему прыгают Нанухтак и Коля, крича и нам:

— Прыгайте! Прыгайте!

Мы с Тимой быстро выскакиваем из байдары, пока одна волна, перестукивая камнями, отхлынула, а другая с ревом надвигается, подхватив те же камни. Тима еще успевает схватить и сунуть кому-то мешок и бухту троса. Мы бежим, мутный вал догоняет нас на излете, бросает клочья пены, швыряет камни, но, слава богу, мимо головы. Столкнувшись в воздухе, камни с грохотом разлетаются на мелкие куски, словно осколочные бомбы. Волна все-таки достала Тиму, он смеется:

— Хитрая! За пазуху мне залезла.

Разгрузка байдары начинается сразу, как только киль коснулся дна. Первым передают на берег мотор, самое ценное и самое тяжелое из груза. Увертываясь от воды и летящих камней, женщины и подростки перекидывают из рук в руки канистры из-под бензина, бачки от мотора, рюкзаки, свертки. По мере того, как байдара становится легче, ее подтаскивают и подтаскивают повыше на берег. Вот тяжелые вещи вынуты, и все, вцепившись в борта и подложив пых-пых под форштевень вместо катка, с криком «у-уп!» выдергивают байдару из воды, используя помощь больших волн.

Очень редко удается сфотографировать выныривающего серого кита. Белые пятна на его голове — ракушки, которыми обрастает животное.

Волочить тяжелогруженую байдару по гальке нельзя — ее обшивка из «расколотой» (Обычно шкуры для байдар «раскалывают», то есть расслаивают по толщине надвое специальным ножом. Этим искусством владеют немногие.) моржовой шкуры толщиной всего три-пять миллиметров может порваться об острые камни. На берегу вынимают мелочь и, повернув байдару набок, тщательно выколачивают маленьким веслом обшивку, чтобы не осталось случайно попавших под шпангоуты мелких камешков и песка. Потом охотники поднимают байдару на плечи и несут сушиться — недубленая кожа промокла и раскисла. Теперь обшивка должна основательно высохнуть, чтобы при ударе рукой или веслом зазвенеть как бубен. Только тогда можно снова идти в море.

На берегу собрался весь поселок. Помогая себе костылем, прискакал на одной ноге Андрей Анкалин, хозяин байдары. Анкалин был капитаном в первом нашем плавании 1981 года, а в этом не смог участвовать из-за сломанной ноги. Он услышал эхо выстрелов, приник к окну и, заметив нас, сразу заторопился на берег, чтобы хоть чем-то помочь.

Все радуются тому, что байдара из Сиреников впервые за много-много лет вновь побывала далеко на севере, в Беринговом проливе, у мысов Дежнева и Сердце-Камень, интересуются, как ее встречали в других поселках. Панаугье, Миенкова и Нанухтака окружают родные и уводят домой, мы с Колей идем в гостиницу. Пока байдара сохнет, отдыхаем два дня, а потом опять выходим в маршрут...

Живущие лицом к морю

За последнее десятилетие мы, трое зоологов из Москвы и трое эскимосов из поселка Сиреники, трижды отправлялись на байдаре в длительные плавания. Свыше пяти тысяч километров прошли мы путями древних морских охотников и вполне оценили их умение самым наивыгодным образом использовать свои охотничьи угодья. Наши спутники, эскимосы, были полноправными членами экспедиции. Благодаря им удалось провести цикл уникальных наблюдений за серыми китами и моржами, впервые описать все птичьи базары Чукотского полуострова. Вместе обследовали мы и старые поселки, в которых жилища — нынлю — и святилища сложены из костей и черепов гренландских и серых китов.

Подолгу живя на Чукотке, работая бок о бок с эскимосами, я многое узнала об этом народе, его прошлом и настоящем и много размышляла о его судьбе...

Существуют две большие общности эскимосских племен — юпик и инуит, расселенные от Берингова пролива до Гренландии. Принадлежащие к группе юпик азиатские, или сибирские, эскимосы являются одним из древнейших народов нашей страны — их предки появились в районе Берингова пролива, на Чукотском полуострове, несколько тысячелетий назад. Народ этот насчитывает сейчас около полутора тысяч человек. Американские эскимосы — их около 54 тысяч — живут на Аляске и в северных провинциях Канады.

Азиатские и американские эскимосы создали совершенно удивительную, неповторимую культуру охотников на морского зверя. Это культура самого северного народа мира, лицо которого обращено к морю.

...Береговая линия Чукотского полуострова молода, по разным оценкам ей от 10 до 40 тысяч лет. Море и теперь продолжает наступать на сушу, и очертания берегов заметно меняются даже на памяти одного поколения. Вот почему остатки большинства древнеэскимосских селений буквально висят над водой и непрерывно разрушаются штормами. На наших глазах обвалились последние землянки селища Кигинин, что на северо-восточной оконечности острова Аракамчечен; основательно разрушены Кивак, Уназик, Яндогай, Аван, все ближе и ближе подбирается море к развалинам Сингак, Имтук, Пуутын. Около сотни древних поеелков на Чукотском полуострове, и ни один из них до сих пор не раскопан археологами! Не получилось бы так, как на острове Св. Лаврентия: эскимосы за деньги, наркотики и спиртное разрушают старые поселки, чтобы отдать перекупщикам уникальные предметы из кости, созданные их предками. Об этом с горечью рассказывал в одной из своих статей американский этнограф А. Кроуэлл. У нас же строят прямо на старых жилищах, например, в Сирениках, Инчоуне, Лорино. Множество старинных интереснейших поделок из моржовой и китовой кости расходится по рукам, лишь единицы попадают в музеи.

Идет охота на моржей.

Еще высятся по берегам холмы, поросшие высокой и необычно зеленой для Чукотки травой. Черная земля перемешана в них с нерпичьими, моржовыми и китовыми костями, остатками китового уса. Все еще хорошо заметны издали выбеленные ветрами и солнцем столбы из огромных, до пяти-шести метров, челюстей гренландских китов; морские охотники ставили такие столбы возле своих святилищ. В этих местах люди постоянно находят костяные вещи разных эпох, и чаще всего встречаются наконечники поворотных гарпунов, среди которых самые старые и самые красивые — древнеберингоморские.

Поворотный гарпун — один из «элементов», на которых основана морская культура эскимосов. Два других — надутая нерпичья шкура-поплавок (пых-пых) и байдара (аньяпик), кожаная лодка с деревянным каркасом, собранным на эластичных ременных связях. Эти изобретения, чей возраст, без сомнений, превышает два тысячелетия, определили всю историю эскимосов.

В начале второго тысячелетия нашей эры эскимосы Берингова пролива предпринимают свое последнее Великое Странствие: вдоль арктического побережья Северной Америки вплоть до Гренландии идут на байдарах, точно таких же, как современные. Легкие, удивительно остойчивые и маневренные байдары пережили суда викингов, русские ладьи и кочи, знаменитые кожаные лодки ирландцев, на которых, как доказал Тим Северин, жители Изумрудного Острова первыми в средневековой Европе добрались до Северной Америки.

Помню, как Тимофей Панаугье рассказывал мне легенду, объясняющую совершенство байдары:

— Байдару когда сделали, то потом улучшали, гоняясь за акмалигак, по-вашему, конюгой-крошкой. Построили — и не догнали. Разобрали, переделали — опять не догнали. Снова разобрали. И так много раз, пока не смогли догнать эту маленькую птичку...

Именно байдару я и выбрала, когда встал вопрос о маломерном судне для нашей экспедиции. На мое решение повлияло также мнение капитана китобойного судна «Звездный» Леонарда Вотрогова и капитана порта Провидения Владимира Беломестнова. Хорошо знающие особенности навигации в этих местах, они высоко оценивали мореходные качества байдары, созданной для высокоширотного плавания с внезапными штормами, непредсказуемыми подвижками ледяных полей и ураганными ветрами.

Готовясь к экспедициям, я слушала и слушала рассказы Людмилы Ивановны Айнана о своем народе. Айнана из рода лякагмит, одного из десяти родов племени уназигмит, или чаплинцев. Это самое большое племя азиатских эскимосов. До наших дней сохранились еще два племени — нывукагмит (науканцы) и сигиныгмит (сирениковцы). Каждое племя говорит на своем диалекте эскимосского языка, но язык сирениковцев ныне практически исчез, им владеют лишь несколько старых людей; среднее поколение полностью перешло на чаплинский диалект, а молодежь везде говорит по-русски. Айнана очень переживает утерю молодыми своего языка, ведь она не просто глубокий знаток культуры и традиций эскимосов, но еще и сотрудник Института национальных школ, автор, составитель и редактор многих книг для своего народа.

Вот что рассказывала мне Айнана:

— Эскимосы никогда не прятались от моря, они селились не в глубине заливов и бухт, где спокойней, а у открытого моря, там, где ветры, течения и зимой разгоняют лед, где моржи и киты проходят близко к берегу, где неподалеку есть рыбная речка или лагуна и птичий базар. Если место было даже не слишком удобным для жилья, но добычливым, все равно селились. Вот Наукан — там жили на каменных кручах, люди Имтука питьевую воду носили на себе в кожаных мешках, из горных ручьев ее собирали, но не уходили. А в очень уж неудобные места прежде отселялись люди, которые плохо уживались с другими или сделали что-нибудь плохое.

Из моря вся жизнь наша. Нас, детей, с малых лет учили уважать море и берег. Нельзя было появляться на берегу в яркой одежде, например, в красной камлейке. Это отпугивало зверя. Из-за того же нельзя было кидать в море камни, оставлять мусор на берегу.

Мир у нас делится на море и тундру, и мы обозначаем все как «морское» и «тундровое». Вот и слово «там» есть свое для моря (сяма) и свое для тундры (пагантук). Скажут тебе, и сразу ясно, куда смотреть — в море или в тундру. Зря не надо головой вертеть.

Охотник всегда в ожидании зверя. Даже если по берегу просто идет, на море смотрит, все замечает. Всегда к морю лицом старается быть.

Пока лед не уйдет совсем, по пропавшим охотникам не полагалось плакать — они могли еще вернуться по льду. И нередко так бывало. Перед войной моего отца вместе со всей зверобойной бригадой унесло. Мы ждали-ждали, но вот уже и льда нет, и людей нет. Решили, погибли они. И вдруг летом пропавшие вернулись. Всю бригаду привезли охотники с американского острова Св. Лаврентия. Отец потом рассказывал: целый месяц их носило со льдом так, что они видели огни то родного поселка, то поселка на острове, но никуда не могли выбраться. «Паянитук» — специальное слово у нас, чаплинцев, извещающее о приходе вельботов с острова Св. Лаврентия. Этим словом и встретили тот вельбот, в котором наши были. С тех пор это особое для меня слово.

Ушедшие в море, как нитями, связаны с теми, кто остался на берегу. Поэтому береговым нужно правильно себя вести и, главное, ждать. Мы не садились ужинать, пока охотники с моря не вернутся. Старики наши сидели на специальных местах и смотрели, смотрели в море, чтобы дать знак о возвращении. Весь поселок спешил на берег помочь пристать, вельботы вытащить, добычу встретить. Раньше жена добывшего встречала убитого зверя как гостя. Специальный обряд был. Потом добычу делили, одиноких стариков, сирот, бедных людей никогда не забывали. Хороший охотник кормил не только свою семью, но и многих, даже неродных.

Чтобы быть самим собой

Однажды во время плавания мы пережидали «плохой» ветер на мысе Халюскина. Эскимосы верят, что ветром можно управлять, однако главное — не испортить «хороший» ветер неправильными действиями. Еще совсем недавно его выпрашивали, заговаривали. Но прежде надо было сменить свой «грязный» рот на чистый, который, как пишет знаток эскимосского фольклора Е. Рубцова, по просьбе заговаривающего дает ему Небесная Старуха. Существовал специальный заговор для смены рта.

Вспоминаю, как в 1979 году я впервые попала в Сиреники и охотники не хотели брать меня в море, потому что могу принести «плохой» ветер, ведь я — человек, их морю неизвестный, да еще и женщина. Две недели приходила на берег, и две недели охотники, завидев меня, говорили, что погоды нет, а выходили в море, когда я, потеряв всякую надежду, возвращалась домой. И больше всего боялся меня Тимофей Панаугье, прославленный бригадир зверобоев. Припомнив, что в 1977 году то же самое проделывали со мной охотники чукотского поселка Янракыннот, я решила, как и там, выступить в роли предсказательницы:

— Моржей добудут только две байдары — байдара Панаугье и та, которая возьмет меня!

Рискнул Алексей Ухтыкак, один из самых старших и опытных промысловиков. Однако первый стрелок его бригады, Николай Каваугье, тут же выскочил из байдары, сославшись на внезапный приступ радикулита. Место Каваугье нехотя занял второй стрелок Виктор Татыга, и все пять байдар вышли в море. На мое счастье, как и когда-то в Янракынноте, предсказание сбылось, и я перестала быть «неприкасаемой».

Ветры, течения, льды, туманы, шторма, приливы и отливы — все это и есть жизнь эскимосов, а самая ее сердцевина — морские звери, рыбы, птицы. Весь быт, культура, язык эскимосов пронизаны пониманием своей неразрывной связи с природой. Люди Берингова пролива считают, что добытый зверь приходит в гости к тому, кто первым увидел его, и, побывав у человека, опять уходит в море. Поэтому он должен иметь целые кости, а уж мясо на них нарастит сам. Сколько я ни наблюдала, разделка морского зверя всегда производится по естественным членениям, суставам. Костей не рубят, а черепа еще совсем недавно собирали в священные кучи и выкладывали кругами.

Самые званые гости — гренландский кит и белый медведь. По представлениям эскимосов и береговых, или морских, чукчей, не каждому дано убить кита, лишь тому, кого любит море, то есть Морская Старуха. Удачливый охотник на китов пользовался известностью и почетом, им гордился его род, поселок. Рассказывают, что таким был Панаугье, отец Тимы. Охотник, убивший кита, старался принять и проводить гостя как можно лучше. Не угодишь киту — он больше не придет, понравится встреча — опять навестит твой дом. Обряды встречи и проводов кита различны у разных эскимосских племен и даже разных семей. На азиатской стороне Берингова пролива самым сложным и длительным был осенний праздник кита у эскимосов Наукана.

Эскимос, идущий в море, должен многое помнить. Мы давно уже полагаемся на книги и записи. Морские люди Русского Севера, поморы, вели семейные лоции, передавали их от отца к сыну, и каждое поколение заносило туда особенности навигации, свой трудный морской опыт. До нас дошли поморские лоции XVIII—XX веков. У эскимосов не было письменности, их лоции передавались изустно, в подробных рассказах отцов, дедов, бывалых людей поселка.

Устные лоции эскимосов, их особое чувство моря я по достоинству смогла оценить во время наших маршрутов на байдаре. Когда в 1981 году мы пришли из Сиреников в Новое Чаплино и сказали, что хотим обогнуть мыс Чаплина (обычное дело лет двадцать пять назад), все стали нас отговаривать, пугая мощным течением возле мыса, которое «нужно знать». Предлагали даже перевезти нашу байдару на грузовике прямо в одну из бухт пролива Сенявина, где сами чаплинцы постоянно держали свои вельботы. Мы отказались наш капитан Андрей Анкалин решил обогнуть мыс, пользуясь советами стариков Чаплина. Гордость одного из лучших зверобоев Сиреников не позволяла ехать посуху. Подошли к мысу, Андрей весь подобрался, велел впередсмотрящему Вите Миенкову внимательно следить за силой течения и глубиной, поджал байдару к самому берегу (старики сказали, что обходить надо или под берегом, или далеко в море) и блестяще провел ее.

В 1985 году Тимофей Панаугье и Виктор Миенков провели байдару от Сиреников до мыса Сердце-Камень. У нас была морская карта, но они только раз взглянули на нее в самом начале пути, а ориентировались по тому, что помнили от деда, отца и по рассказам опытных охотников в тех поселках, куда мы приходили. В 1987 году таким же способом вел байдару старейшина сирениковских зверобоев Петр Тыпыхкак. Он даже поставил своеобразный рекорд: впервые за много десятилетий байдара оторвалась от берега, прошла морем около 80 километров напрямик из бухты Пуутын до острова Ратманова и обогнула его. Пока мы шли, Тыпыхкак все поглядывал на Уэленские сопки — старый охотник из Наукана Асыколян предупредил еще в Сирениках: если над сопками будет облако, к острову лучше не идти.

Тыпыхкак поразил нас на обратном пути. Когда мы уходили с Ратманова, весь Берингов пролив и оба его берега, советский и американский, погрузились в плотный тяжелый туман. Видимость 10—15 метров, старенький шлюпочный компас безбожно врет. Направление на бухту Пуутын взмахом руки указал старпом пограничного сторожевика, и Тыпыхкак повел байдару. После пяти часов напряженного хода (боялись быть раздавленными каким-либо судном) байдара сквозь клубящийся туман вошла точно в горло бухты.

Но охотнику недостаточно хорошо чувствовать погоду, море и берег; он должен разбираться в повадках морских животных, уметь предугадать их поведение во время охоты — ведь голодный «проходной» морж возле Сиреников ведет себя совсем иначе, чем сытый его собрат вблизи Аракамчеченского лежбища. К тому же все морские звери Берингова пролива — великие странники. Дважды в год они кочуют с севера на юг и обратно, проходя много сотен, а то и тысяч километров, да и ежедневно непрерывно перемещаются, выискивая хорошие кормовые угодья.

Эскимосы считают, что звери, как и люди,— разные: добрые и жадные, смелые и трусливые; у них нет для каждого зверя образа-маски, как у нас (лиса всегда хитрая, волк всегда глупый и так далее). Волки, например, могут быть мудрыми, справедливыми судьями и, напротив, глупыми и жадными, которых легко побеждает не только ворон, высшее животное в мифологии эскимосов, но даже маленькая рыбка — бычок.

Очень уважительно относятся эскимосы к киту-косатке, считая ее мужчиной-охотником. Приметив в море косаток, рулевой байдары сыплет им чай, табак. Зверобои видят в них своих помощников: появление косаток пугает моржей, которые выскакивают из воды, стараются держаться на плаву и становятся легкой добычей стрелков. Сходные даже в деталях способы охоты волков и косаток породили представление о том, что два этих животных, в сущности, одно и то же: зимой косатка превращается в волка, а летом снова надевает свою шкуру. Верили, что оба зверя — это человек в другом одеянии. На косаток не охотились. Мне известны пожилые эскимосы, у которых никогда рука не поднялась и на волка.

Каждый год откладывает в памяти охотника свои особенности погоды, поведения зверей, их распределения в море и бухтах. По всем этим признакам он складывает промысловую картину года, которая поможет принять правильное решение, если условия в какой-то степени повторятся. Ловко и согласованно работают морские охотники. Каждый досконально знает свою роль на байдаре или вельботе; зверобои чувствуют друг друга спиной, по взгляду и жесту товарища понимают, что ему надо помочь, и все беспрекословно подчиняются рулевому, самому опытному человеку в команде.

Охота доставляет эскимосам, как и другим охотничьим народам, самое большое удовлетворение, она и есть их настоящая жизнь. Эти люди живут не для того, чтобы «производить», «выполнять план» и «покорять природу», а для того, чтобы быть самими собой, сохранить свои обычаи, свой взгляд на мир, свою общинную спаянность, редкие по нынешним временам качества.

Женщина не рождает охотника

Эскимосы всегда жили небольшими селениями, лишь центры китобойного промысла, такие, как Наукан, Уназик (Старое Чаплино), Кивак, Аван, Сиреники, объединяли до 200—450 человек. Сейчас только Сиреники остались единственным древним (около двух тысяч лет) живым поселком, из остальных в 40—50-е годы жителей переселили волевым порядком. Приезжее начальство лучше эскимосов знало, где им жить и что делать. Вот и пропадают двести науканцев в выморочном районном центре Лаврентия, а остальные люди этого племени разбрелись по всей Восточной Чукотке. Еще стоят неподалеку от памятника-маяка Семену Дежневу челюсти гренландских китов, бывшие когда-то опорами байдарных сушил Наукана. Еще видны тропинки, по которым смелые охотники возвращались с добычей домой. Еще живы старики, помнящие все тонкости охоты в самом горле Берингова пролива, но уходят они один за другим и некому передать секреты — их дети в большинстве своем уже не охотятся, а покупают мороженую говядину и тушенку. Постепенно забывают они вкус бульона с морской капустой, да и где соберешь ее в Лаврентия или Анадыре?

Молодые охотники приходят сегодня на берег сначала после школы, перед армией, окончательно — после нее, в 20 лет, а это все равно, что в такие годы начинать учиться классическому балету. Вот и нарушают ребята даже основные заповеди: бить зверя только наверняка, не стрелять в сторону поселка и поверх голов команды идущей впереди байдары или вельбота... Раньше мальчиков брали в море с 7—8 лет, постоянно тренировали их, развивая силу, ловкость и смекалку. Тимофей Панаугье вспоминает:

— На детей никогда не кричали и много им на словах не объясняли, а показывали, старались, чтобы они работали вместе со взрослыми. Если ребята проходили мимо работающих, обязательно должны были помочь. Сызмала постоянно упражнялись. Бегали с камнями с берега в гору. Двигались не шагом, а бегом, чтобы все время тренировать ноги. Иногда ночью старший будил молодого, заставлял бежать, а сам палкой в спину упирается и кричит: «Быстрей! Быстрей!» Хорошо подготовленный молодой охотник бежал так, чтобы не чувствовать палки, да еще чтобы старший запыхался и отстал. Много соревнований устраивали, очень любили состязаться. Не пили тогда, ели свою еду, а не макароны. Очень здоровые были.

Старый зверобой Владимир Тагитуткак говорил мне:

— Женщина не рождает охотника. Его надо воспитывать в море с малых лет. Хорошо, когда есть отец или дядя, ходящие в море, они все покажут. Отец и сыновья и на берегу, и в море вместе. Вот и получается у них вся жизнь для охоты. Думаю, правильно так жить.

Единственное место, где остался в нашей стране китобойный промысел,— Чукотка. Серых китов добывает для коренного населения китобойное судно, а местные жители уже вытаскивают тушу животного и разделывают. Мантак — кожа кита со слоем жира — любимое лакомство морских охотников.

Ругать за промахи, давать непрошеные советы совершенно не принято. Обладающие чувством собственного достоинства, уважающие себя, эскимосы уважают и личность другого человека, умеют быть выдержанными в любых, самых острых ситуациях. Однажды во время охоты, в самый напряженный момент, когда первый и второй стрелки уже занесли гарпуны, напряглись, приготовившись к броску, вдруг вырубился мотор. Все байдары крутятся вокруг моржей, а наша застыла... Стрелки спокойно кладут гарпуны на место, закуривают, смотрят, как охотятся другие, с юмором комментируют их действия. Рулевой расслабляется, но с моржей глаз не спускает — мотор может завестись в любую минуту, и тут же надо мчаться продолжать охоту. Моторист один копается в моторе, ему помогут, только если он попросит.

Во время охоты говорят мало и только по-эскимосски — в русском языке нет нужных охотничьих терминов, на нем толково и быстро не объяснишь, что где происходит. Вот несколько примеров:

акылюграк— морж, плывущий без определенного направления;

аргугак— морж, плывущий в западном или южном направлении;

аругак— морж в море в неподвижном состоянии во время еды;

манвлгук— стадо моржей, плывущее к берегу;

путукак— морж, плывущий или спящий в воде так, что голова в воде, а над водой только спина.

Но, пожалуй, лучше всего о своем языке сказал зверобой Николай Прохоров:

— Очень трудно на охоте с молодыми, выросшими не в семье, а в интернате и не знающими нашего языка. У нас вся охота по-эскимосски идет. Я, как только в байдару прыгаю, сразу думаю по-эскимосски. По-русски трудно думать о нашей охоте.

Разрыв между старшими поколениями и молодежью очень велик и продолжает расти. Прежде всего это результат интернатского воспитания, школьных программ. Дети несколько лет изучают историю многих народов Запада и Востока, историю России, Украины, Кавказа, но только не свою собственную. То же самое на уроках литературы. Пушкин, Гоголь, Толстой — это хорошо, но где богатейший фольклор, где удивительные мифы самих эскимосов? Приезжие учителя в большинстве своем твердо уверены, что их миссия — нести «отсталым и диким» народам Чукотки (Сибири, Дальнего Востока) свет европейской цивилизации. И несут, да так, что зачастую калечат духовный мир детей.

О разрушении традиций, сложной, нередко трагической судьбе эскимосской молодежи мы много говорили с Кукильгином, опытным зверобоем, одним из самых тонких знатоков строительства байдары.

— Наши молодые не в ладах с нами,— размышлял Кукильгин.— Считают нас отсталыми, а сами не уверены в себе, не знают, кто они: образование как у приезжих, а только те в свои дела не очень-то их пускают. У нас мало классов, мы с детских лет охотники, свой язык знаем, предков уважаем. Они школу кончают, много классов, но не охотились изо дня в день вместе с отцами. И вот вроде грамотные, а навыка в нашем деле нет, и не будут они хорошими охотниками. Они совсем другие, чем мы. Удержу ни в чем не знают. Творят что хотят. Бедные!

Кратко и емко сказал о различии поколений Виктор Миенков:

— У нас вся жизнь в море, а у них — на берегу.

Весь мир молодых эскимосов, как и большинства современной молодежи, постепенно замыкается на себя, сводится к отношениям друг с другом. Даже взаимодействия с природой начинают постепенно строиться, как с партнером, от которого надо что-то получить, желательно побыстрей и подешевле. Обычаи своего народа кажутся обветшавшей стариной. Не правда ли, через это прошли и мы, а теперь пожинаем горькие плоды презрения к традициям? Двести лет назад мудрый Жан-Жак Руссо заметил, что малейшее изменение обычаев, пусть даже выгодное в определенных отношениях, всегда идет во вред нравам, ибо «обычаи являются моралью народа, и как только он прекращает придерживаться их, у него остается лишь одно правило — его собственные страсти, лишь один тормоз — законы».

Молодежь растет без глубокого интереса к культуре своих предков, необычной, во многом загадочной. Крайне мало известно о ритуальных памятниках Берингова пролива. Китовая аллея на острове Ыттыгран; поля менгиров (священных камней, поставленных вертикально) — огромные на мысе Халюскина и острове Ратманова, поменьше возле каждого традиционного поселка; таинственные выкладки камней возле развалин Сингак; кольца из черепов серых китов по берегам Мечигменского залива— всего не перечислишь...

А множество праздников, общеплеменных и семейных? Вместе со старыми людьми уходят они, уходят пугающе быстро, унося с собой душевное тепло народа. Их не заменят ребятам барабанный бой, повязывание красных галстуков, прием в комсомол — такое есть по всей стране. Чтобы азиатские эскимосы действительно остались народом, молодежь должна осознать свою национальную самобытность, суть которой — многовековая культура морской охоты. Нужно не дать оборваться этой культурной традиции...

Чуна Макинтайр из поселка Иик, мэр поселка Чивак Джон Пингайяк и его жена Тереза были первыми эскимосами Аляски, которые несколько лет назад приехали в СССР, чтобы увидеться с эскимосами Чукотки. Приехать-то они приехали, но на Чукотку их не пустили. Через год в нашу страну приехал большой коллектив самодеятельных фольклорных ансамблей «Музыканты Аляски в походе за мир», в его составе были три эскимосские группы. Много месяцев собирали они деньги для того, чтобы попасть на Чукотку. Их тоже не пустили туда. Но аляскинцы не сдались и решили: если не получается в Москве, надо строить мост через Берингов пролив.

В начале июня прошлого года в Москву позвонил знаменитый лингвист профессор Майкл Краусс, директор Центра по изучению языков коренного населения в городе Фэрбенксе. Он пригласил московских ученых, этнографов, социологов, биологов, работающих на Чукотке, на встречу аляскинских и советских эскимосов в бухте Провидения. Делегация Аляски, сообщил он, прилетит из города Ном, возглавит ее губернатор штата, в числе делегатов — сенатор штата и экс-губернатор Аляски, руководивший во время войны переброской самолетов из США в СССР по ленд-лизу.

...Мы с Айнаной стоим в большой группе людей на аэродроме бухты Провидения и смотрим на быстро растущую серебристую точку. Через несколько минут Боинг-737 приземляется. Я держу Айнану под руку и чувствую, как она дрожит — в составе делегации должен быть ее брат. Айнана никогда не видела его. В конце прошлого — начале нашего века часть азиатских эскимосов, в основном чаплинцы, вынуждены были покинуть Чукотку из-за страшного голода. Сначала они поселились на острове Св. Лаврентия, затем некоторые перебрались в города и поселки Аляски. Переселенцы никогда не порывали связи со своей родиной, но сорок лет назад взаимные визиты были запрещены нашим правительством. Шли годы, рождались дети, внуки. Обе стороны пользовались каждой возможностью, чтобы узнать друг о друге. И вот — встреча!

Короткие формальности окончены, пассажиры начинают выходить. Напряжение достигает высшего предела — кто приехал? Выходит профессор Краусс и успокаивает Айнану: приехали все, кто хотел, даже едва передвигающиеся старушки, покинувшие Чаплино в молодости; приехал и брат Айнаны. Узнав его каким-то шестым чувством, Айнана бежит навстречу. Мы с Крауссом смотрим, как, приникнув друг к другу, они плачут от счастья и говорят, говорят. Переводчик не нужен — аляскинцы знают чаплинский диалект так, словно родились и выросли здесь.

Все разошлись по своим родным, живущим в Провидения или приехавшим специально на встречу. Ребята непрерывно просили своих родителей быть переводчиками и, пожалуй, впервые поняли, что надо знать свой язык. Потом собрались в Доме культуры, задавали друг другу вопросы, потом на сцену вышли танцоры и певцы Чаплина, среди них замечательный танцор Геннадий Каяк. Но и аляскинцы приехали со своими бубнами-ярарами... Концерт закончился общей пляской: на сцену поднимались и поднимались эскимосы, даже те, кто давным-давно уже не танцевал.

День счастья кончился. Самолет взлетел, взял курс на Чаплино, сделал над «своей родиной» прощальный круг и скоро растаял на горизонте... Мост через Берингов пролив построен, и, надо надеяться, он будет вечным.

Чукотский автономный округ

Людмила Богословская, доктор биологических наук, Фото С. Богословского, Б. Звонова, Н. Конюхова, Н. Перова

Просмотров: 8856